Дом возле леса

Иван открыл глаза, и первое, что он увидел, была Есения.

– Как хорошо, что я вас дождалась, – сказала она и облегченно улыбнулась. – Вы в больнице, все хорошо.

– Давно я тут? – хрипло спросил Иван.

– Две недели, – ответила она. – Но теперь уже точно все будет хорошо. Алтай передает вам привет. Спасителю от спасителя.

Глава 6

Квартира 36

Олег стоял посреди разоренной квартиры. Все черное. Ничего не осталось, от мебели – черные дровишки, все вокруг черно, и пол, и стены, и потолок, свисающий темными клочьями, летает пепел и ужасно пахнет гарью. Как будто он стоит внутри шашлычницы, Даже окна закоптились. Через них хорошо на затмение смотреть. Затмение – это когда средь бела дня, когда ничто не предвещало, становится темно. Совсем темно. И сейчас этого уже никто не боится, все знают, что скоро солнце вернется и все снова будет, как всегда.

А в его жизни это затмение, похоже, на всю оставшуюся жизнь. Светло больше не будет.

Славик был добрым и улыбчивым мальчиком. Мамино и папино солнышко. Любимец всех воспитателей и учителей. Его даже «Славой» никто не называл, только «Славик». Олег любил сидеть около его кроватки, когда тот спал и любоваться на своего сладкого мальчика. Любил гулять с ним по выходным и видеть, как улыбаются ему прохожие в парке. В автобусах Славик умудрялся завести разговор с любым соседом, причем через пять минут болтал уже не Славик, а собеседник. А его сын слушал, кивал, улыбался, качал головой, отпуская лишь короткие реплики. Психологи называют это «активным слушанием», долго этому учат, а Славик освоил его совершенно интуитивно.

Шаги в коридоре. Олег вздрогнул. Кто там? Наверное, надо было закрыть дверь, но какой смысл, что тут можно украсть, кроме угольков и золы. Незнакомая женщина в дверях.

– Я соседка, – стараясь быть и серьезной, и дружелюбной одновременно, сказала она. – Зашла спросить, не нужно ли чего, может быть, как-то помочь.

– А чем тут помочь, – хрипло ответил Олег, разведя руками. – Уже все. Все кончилось.

– Хотите чаю? – вдруг спросила она. Это было очень неожиданно. На самом деле больше всего Олегу хотелось лечь, уснуть и больше не проснуться. Никогда еще незнакомая женщина не предлагала ему чаю. И он, неожиданно сам для себя, кивнул и пошел за ней следом.

Чай пили со свежеиспеченым пирогом, и Олег в каком-то ужасе подумал, что домашний пирог он в последний раз ел, когда Славику было лет десять. Это был, наверное, какой-нибудь воскресный вечер, полный дел и забот, и вечером перед сном наконец все втроем уселись пить чай с Таниными пирогами. Она почти всегда пекла пироги по воскресеньям и тот, последний их пирог, как-то не сохранился в памяти. Никто же не знал, что он последний. Пирог и пирог, воскресенье и воскресенье, вместе и вместе, сколько еще будет этих пирогов, этих воскресений, этих вместе.

А потом была среда. И Таню сбила машина. И даже скорая успела, и приехать, и привезти. И уже в больнице от всей этой невыносимой боли остановилось сердце. Оно у нее всегда было слабовато, и это был повод для такого домашнего юмора и беспокойства одновременно – маму бережем, маму не волнуем, сынок, не беси маму своим бандитским прикидом, ты во двор или грабить банк?

А Олег и Славик, как всегда по средам, пошли встречать ее на остановку, и долго ждали с автобуса, не понимая, что могло случиться. И ведь ничего не екнуло, сердце не подсказало. Домой вернулись замерзшие и кинулись ставить чайник – и согреться, и Таню горячим встретить.

И из больницы наконец до них дозвонились, и сразу стало жарко. И темно. И страшно.

Олег совсем не помнил следующие пару лет. Наверное, он ел, спал, ходил на работу, общался с сыном. Ну как-то же жил. И сына растил. Наверное, они разговаривали, куда-то ходили, что-то делали. Никто им не помогал, справлялись сами. Как? Он не помнил.

Первое внятное воспоминание – звонок директора школы.

– Ваш сын на уроке потерял сознание, мы вызвали скорую, при нем нашли какие-то странные таблетки. Скорая увезла в больницу, сказали наркотическая кома. Я понимаю, вы ошарашены. Из больницы позвонят, наверное. Но надо ехать. Вам в тринадцатую, скорая сказала, там хорошая наркология.

Олег, оглушенный, стоял около телефона. Руки отяжелели и повисли. Ноги – как будто по гире к каждой. Надо собрать вещи в больницу, смену белья, зубную щетку, тапки, кружку…

Надо хотя бы сдвинуться с места. Только как.

Олег вздрогнул и вернулся в реальность.

Ароматный чай со смородиновым листом, яблочный пирог, малиновое варенье, уютная кухонька. Дом.

От Славиной кухни целым остался только самый дальний угол у окна. Ярко-желтая тумба и белый стенной шкаф. Кусочки прежней жизни.

– Спасибо вам большое за пирог и чай, – наконец сказал Олег и встал. – Мне стало легче.

– Возьмите кусок. Или сами вечером съедите, или Славе возьмите. Как он?

– Слава в больнице. 40% ожогов. Жить будет. Точнее, от ожогов не умрет.

Олег даже закрыл дверь на замок и пошел к себе домой. Один. Совсем один. После Таниной смерти прошло уже двадцать лет. Сначала он совсем не жил. А потом зажил на полную катушку, вытаскивая Славика из вот этого всего. И там было совсем не до женщин. И не до жизни. Контроль, дружелюбие, врачи, клиники, лагеря, реабилитация, психологи, контроль, дружелюбие, смена школы, панические поиски колледжа, чтоб там было строго, но мягко, дружелюбие, контроль.… Собственная жизнь кончилась совсем.

Двенадцатилетнего Славика можно было понять. И Олегу было в чем себя обвинять. Утонув в своем горе, он бросил сына одного, хотя его горе было ничуть не меньше, оставил его и без матери, и без отца. Куда было податься. Конечно, в тот мир, где рады таким несчастненьким. Дадут таблеточку и тебе на час или два станет не так невыносимо жить. Олегу бы в то время предложили такую таблеточку, он бы сразу купил оптовую партию.

А в тот вечер он сидел у дверей реанимации, и понимал, что не может ни молиться, ни надеяться, ни дышать толком. Просто ждать. Глядя в серую стену напротив. Узор, который образовывали трещины этой стены, потом вставал у него перед глазами каждый раз, когда он попадал в трудную ситуацию.

Дома на диване лежала внучкина кукла. Ксюшка оставила ее тут, когда они с Верой приходили в гости в последний раз две недели назад.

Молодец Вера. Она должна была бы ненавидеть его, Олега, породившего такое исчадие ада, сломавшее жизнь и ей, и ребенку. А она регулярно приводит дочку в гости, пьет с ним чай, разрешает водить внучку в парк и даже пару раз оставляла их вдвоем.

Славик при этом у нее заблокирован даже в телефоне. И где они живут, он не знает.

Как Олег радовался, когда сын привел Веру в дом. Как он хлопотал на кухне все утро, готовя хоть что-то, похожее на угощение. Как подпрыгнул чуть не до потолка, когда услышал мрачное «Вера ждет ребенка, поэтому никакой пышной свадьбы мы не планируем, распишемся тихо».

Вера, в отличие от Славы, была совершенно не в восторге от ситуации. Она мрачно смотрела и на Славу, и на Олега, и, кажется, на всю свою будущую жизнь. Спросить у нее, как так случилось, Олег, конечно же, не решался. Это было где-то совсем за гранью приличий. И малодушно радовался, что вот теперь они с Верой будут контролировать Славу вместе, что у того будет семья, как у настоящего взрослого ответственного человека, и все наконец пойдет хорошо. Он сможет выдохнуть. Заслужил же он за эти годы если не счастье, то хотя бы относительный покой.

Он взял ипотеку, купил им квартиру, пусть и не очень большую и не новую, но настоящую самостоятельную квартиру, чтоб не мучилась Вера с чужим мужиком в доме, чтоб вела собственный дом, строила свой уют, заставляла Славика быть хозяином.

Славик и правда стал хозяином. Увлекся домом, ухаживал за беременной Верой. Было видно, что безумной любви между ними нет и никогда и не было, но Олег радовался тому, что мальчик сразу взял на себя всю ответственность, не отказывался от ребенка и официального оформления отношений. А вдруг теперь все прошлое закончится и наступит прекрасное настоящее.

Вера с некоторой обреченностью занялась обустройством дома. Ярко-желтая кухня – ее фантазия, кусочек солнца в малорадостной жизни. Она любила проводить там время, даже когда не готовила. Остальное в доме было обычным, скучным, традиционным.

Родившаяся Ксюшка увлекла Славика в глубины отцовства – он ходил на работу, но все свое свободное время проводил с дочкой, гулял, ухаживал, кормил, варил ей кашки и перетирал пюрешки, читал ей, годовалой, книжки, водил в поликлинику на осмотры. Наверное, Вере завидовали ее замотанные материнством приятельницы. Олег старался не лезть в их жизнь. Они иногда приходили к нему в гости, то втроем, то вдвоем, и все разговоры Славы были только о дочери.

Олег даже начал выдыхать и думать, что все плохое в их жизни закончилось. Можно быть собой, можно ослабить контроль, можно выдохнуть – он смог, он справился. Они справились.

Ксюше было почти три года, когда на детской площадке она свалилась с горки. Перевесилась внезапно через перила и полетела вниз, ударилась спиной о валявшийся там игрушечный самосвал, головой о ступеньку горки… Славик стоял в метре от нее. Да, это была случайность, да, никто не виноват, да, это могло случился, даже если бы он держал ее за руку. Скорая, реанимация, истерики, месяц бесконечного кошмара… и Славик, который это все не перенес, вернувшись туда, откуда Олег так мучительно вытаскивал его долгие годы. Он не смог простить себе то, в чем его никто и не винил.

Вера боролась. Жалко было оставлять устроенный быт, свою желтую кухоньку, вчерашнего Славика, который дышал Ксюшей и готов был умереть за нее.

Но через полгода она сдалась. Молча собрала вещи, свои и дочкины, расплакалась на кухне и уехала. Сначала на родительскую дачу, потом сняла маленькую и убитую квартирку. Олег ходил, уговаривал вернуться в квартиру – она твоя и Ксюшина, его я заберу себе, живите, как люди. Звал к себе. Вера на все качала головой. Все решено. И все бессмысленно.

Славик очнулся через месяц после ее ухода. Стал искать. Не нашел. Вера запретила Олегу рассказывать, где она. Не умоляла, не упрашивала, просто сказала «если он узнает, где мы, мы сумеем уехать так, что вы нас тоже не найдете. Надеюсь, понятно?». Олегу было понятно.

Вопросов «неужели не жалко» он не задавал. Ему да, было жалко. Но он отец, а Вера – жертва обстоятельств. И Ксюше расти в этих качелях было не нужно. Она почти полностью оправилась от своих травм, осталась легкая хромота и частые головные боли. Вера – сама крайне малоэмоциональная – научила и дочь сохранять невозмутимость в любых ситуациях. Жили они дружно, Вера работала из дома, в садик дочь водить боялась, но гулять они ходили часто, и почти каждые выходные уезжали за город в короткие путешествия.

Славик пытался лечиться. Говорил, что легко бросит, если надо, и даже держался по несколько дней, и в такие дни орал на Олега, чтобы тот отвел его к Вере и Ксюше, без которой жить не мог. Олег проявлял твердость.

И вот в итоге – было ли это в припадке отчаяния или под влиянием очередной порции счастья он устроил поджог. Олегу позвонила соседка, та самая, что сегодня поила его чаем. Потушили быстро. Точнее, все сгорело настолько, что тушить было уже нечего.

Славик висел с балкона и кричал что-то о бессмысленности жизни. Пожарные и полиция, стоя внутри, уговаривали его вернутся в эту жизнь, к ним. Олег, подходя к дому, подумал, что вот если сейчас он бросится вниз – будет плохо, у него не будет больше сына, и вообще никого и ничего не будет в этой жизни, но этот многолетний кошмар закончится.

Он вздрогнул, запретил себе думать об этом и поспешил к подъезду. Соседи молча расступались. В квартиру его не пустили, а через полчаса на носилках вынесли оттуда обессиленного Славика, полуголого, в кровавых подтеках, с сожжеными волосами – такой маленький, такой несчастный. Олегу захотелось упасть на колени перед этими носилками, завыть в голос, начать звать Славика, Таню, все их счастливое время… Но он стоял, окаменевший и смотрел вслед людям, которые уносили его сына. Он убрал, как смог, воду, чтоб не затопило соседей, закрыл дверь на ключ, хотя смысла в этом было очень мало и ушел домой.

Вере звонить не стал. Что бы он ей сказал? Он навещал Славика в больнице, привозил нужное, молчал, сидя рядом. Славик тоже молчал. Бинты, мази, капельницы, волдыри, кровавые ямы на коже – и тихий, тихий его мальчик. Хотелось, конечно, начать ему выговаривать, как в детстве. Но смысла в этом не было ни тогда, ни сейчас. Если бы не работа, Олег бы плакал, наверное, как маленький мальчик, но на работе очень удачно случился цейтнот, и вечером сил на слезы не оставалось.

Вера позвонила на пятый день и спросила разрешение зайти.

– Мы с Ксюшей испекли пирог, – сказала она, – и хотим угостить деда.

– Приходите, конечно, – ответил Олег. Соскучился и по внучке, и по Вере, которую – тайком, про себя – называл дочкой. Дочкой, которой у них с Таней так и не было.

Вера с пирогом, Ксюшка с букетом полевых ромашек – много ли надо уставшему от горя человеку. Он ушел в ванную и минут пять ревел, как девчонка, с удивлением ощущая облегчение. Ксюша кинулась ему на шею:

– Деда, деда, что случилось?

– Все хорошо, внученька, идем есть пирог.

Если сильно напрячь фантазию, можно было подумать, что все как тогда, в Славином детстве – чай, пирог, семья за столом. Ксюша убежала к своей кукле, а Олег не выдержал, рассказал Вере все. А кому еще? Больше у него никого не было.

– Жить там нельзя, выгорело все. Когда его выпишут из больницы, заберу его себе. Буду присматривать. А там, в квартире, будем делать ремонт. Непонятно, чьими силами и на какие деньги, но подумаем об этом потом.

– Можно я сегодня к нему схожу? – вдруг спросила Вера. – Посидите с Ксюшей?

От неожиданности Олег опрокинул чашку себе на колени.

– Конечно, дочка, – сказал он хрипло. – Сходи.

Глава 7

Квартира 15

Одиночество бесит и давит. Одиночество душит. Одиночество. Никого вокруг, только стены. Они тоже давят. Мироздание придумало фриланс и онлайн как способ не выходить из дома. Все, в том числе и Артем, были очень рады – можно зарабатывать, не выходя из дома, что может быть лучше.

А еще онлайн избавил его от противных коллег, от необходимости с ними общаться, здороваться, принимать участие в вечеринках. Целый год Артем ликовал. Каждое утро начиналось с восторга – не нужно одеваться, толкаться в транспорте, обязательно завтракать именно утром, перед работой, не нужно здороваться направо и налево, проходя по коридорам. Даже в туалет можно ходить в свой собственный, уютный, с карандашиком и кроссвордами на полочке.

Через год ему стало не хватать общения. Через полтора одиночество из подарка стало проклятием.

И как-то вдруг, резко, захотелось семью. Чтоб утренние сборы в школу, садик и на работу, чтоб молочная каша убежала, потому что папа заплетал косы дочке, чтоб мама долго красилась перед зеркалом и сын стоял рядом, открыв рот, чтоб вечером велосипеды и поспешный ужин, потому что стишок забыли выучить, а завтра спросят, и чтоб клеить поделку из в панике набранных шишек…

Так жили его соседи. его коллеги, и когда он смотрел на эту их мышиную возню, всегда радовался, что это не его история. Он – свободный дикий волк, а не вот это все.

Видимо, вырос. Только вырос как-то зря, потому что никакой семьи не предвиделось. Ну не в транспорте же знакомиться, тем более что в транспорте он давно не ездил. Сначала он ввязался в несколько поездок выходного дня – и поездить, и сменить картинку, и познакомиться с людьми. Люди, однако, ожидаемо раздражали, знакомиться с матримониальной точки зрения было не с кем – были или семьи с детьми, или подружки стайками или парочки, занятые друг другом.

На семьи, впрочем, он продолжал смотреть с завистью. Даже если дети не слушались, а родители не были добрыми и понимающими – все равно им было хорошо вместе. Он представлял, как они придут домой в воскресенье, начнут собираться на завтра, как вон тот мальчик кинется скорее к своим машинкам, которые не видел два дня, а девочка начнет перебирать платьишки, а женщина поставит на стол конфетницу и позовет мужа попить чаю в тишине… нет, ему не нравилась чья-то жена, и он никогда не представлял хоть одну из них своей. И детей он не особо любил, прямо скажем. Но как-то была в голове уверенность, что своих он полюбит. И в огонь, и в воду за них пойдет. Как и за жену. Только нет их, ни жены, ни семьи, ни детей. Один.

Потихоньку зависть к этим людям настолько задушила его, что от шестой поездки Артем отказался.

На сайт знакомств он пришел уверенный, что его счастье где-то тут. Это другим мужикам «от женщин надо только одно, и желательно бесплатно», поэтому на их фоне он был готов выгодно выделяться, ведь ему нужна жена, семья, домашний очаг.

Разочарование было еще серьезнее, чем от поездок. Артем даже начал разглядывать себя в зеркало – вроде не урод, обычный молодой человек, достаточно подтянутый и даже немного приятный. И собеседник он уж не совсем никакой, может говорить на разные темы, и в кафе приглашал и уж конечно не позволял им за себя платить. Но – все это не цепляло, ни в одной из девушек он не видел той самой, которая будет краситься у зеркала и учить стишок с их сыном.

Кажется, он нравился девушкам. По крайней мере, они вели себя так, чтобы понравиться ему. Прически, макияж, томный взгляд, грудной голос… Не оно. Артем сам ругал себя вечерами, когда, проводив даму домой, возвращался к себе. Сравнивал себя с Татьяной Лариной – «ты как вошел, я вмиг узнала, вся обомлела, запылала…», объяснял себе же, что идеалов не бывает, и надо брать, что есть. Тем более, что это «что есть» прям само шло в руки. Попробовать, начать, а там – стерпится-слюбится. Дурацкий характер. Терпеть он был не готов. Татьяна Ларина, что тут скажешь.

Закончилось все внезапно. Одну даму, которая сначала показалась ему адекватной и даже интересной, он пригласил в двухдневную поездку выходного дня. Выбрал самый интересный тур. Заранее оговорил, что им нужны отдельные номера на ночь. Никаких скороспелых сближений он не планировал, он искал семью, а не вот это все.

И вот, накануне поездки, когда он стоял в магазине и покупал «вкусняшки в дорогу», выбирая то, что должны, по его мнению, любить девушки, она начала ему писать. О том, что она стесняется вот так, с молодым человеком в незнакомое место. О том, что она вообще-то не такая, как он мог о ней подумать. И так далее, и последней каплей стало «я вас боюсь».

Он не просто разозлился. Он прям-таки взбесился. Записал голосовое сообщение в духе «непонятно, чем я вас так напугал и зачем меня бояться» и отправил. Впереди него в очереди в кассу стояла какая-то дама преклонных лет, она посмотрела на красного от гнева Артема и сказала мягко:

– Да она кокетничает с вами, молодой человек. Ну вот такие девочки, им надо поломаться.

Артем вспыхнул. Заблокировал контакт, удалил свой профиль с сайта знакомств, ополовинил корзину с покупками в поездку. Поблагодарил ли он даму, он не запомнил. Помнил только вот эту свою ослепляющую ярость.

Уже дома, налив себе чаю, он пришел в себя, и подумал, что зря он так вспылил. Но было поздно. И менять он ничего не стал.

Утром собрался и пошел на площадь, решив все-таки поехать на экскурсию, хоть и в одиночестве. Думал, будет раздражаться и скучать, но внезапно стал, наоборот, получать удовольствие от всего происходящего, от видов, от долгой ходьбы, от голоса инструктора, от вкусного обеда в местной столовой. И даже спать одному в чужой гостинице оказалось так хорошо и спокойно. По даме он не тосковал ни минуты, наоборот, его накрывало осознанием, что она бы тут скорее раздражала, чем радовала.

Вообще Артем поймал себя на том, что и одному быть неплохо. Не нужно подстраиваться, не нужно думать о других. Сам. Все сам. Думать «сам» оказалось приятнее, чем «один».

Внезапно с удаленки всех снова начали собирать в офис. И два дня в неделю Артем дисциплинированно ходил на работу. Общался там с коллегами и даже пил с ними чай в перерыве. Сначала заставлял себя, потом привык. После работы, запретив себе пользоваться доставкой, заходил в магазин, в выходные таскался в торговый центр, устраивал себе шоппинг, кино и чашку кофе в разных кофейнях. Даже записался в спортзал и ходил туда, как на работу – надо. И тоже привык. И даже запомнил несколько «мальчиков» разного возраста и здоровался с ними при встрече. с той же степенью необходимости, как ходил на работу. Вел, так сказать, активную жизнь. Наверное, где-то в мечтах было встретить Ее. Но он даже себе в этом не признавался. Просто жил. И даже полюбил вот это все. Стерпится-слюбится, как он и думал.

Дождь зарядил с самого утра и, судя по небу, останавливаться не собирался. Артем взял с собой зонт и нашел свои старые, дурацкие, но непромокаемые ботинки. Настроения не было никакого, а день предстоял долгий. Но Артем уже научился искать во всем «а в Африке дети голодают» и бодро шагал по глубоким лужам среди хмурых прохожих. Только гармошки и не хватало, а так – вылитый крокодил Гена. Он представил себя с гармошкой в руках, сидящим где-то тут, на мокрой лавочке, и расплылся в улыбке. На работе, среди сырых и раздраженных людей он так вообще почувствовал себя этаким жизнерадостным пирожочком и заварил на всех свежего чая с травками.

-Ну как будто нам по пять лет, мы на даче, бабушка загнала нас с улицы, где мы бесновались под дождем, и сейчас вот, чтоб согреть и не дать заболеть, напоит нас чаем с душицей, чабрецом и баранками, – сказал он, разливая чай по чашкам. На него уставились все. Такое длинное предложение не по делу Артем не говорил никогда. Не говоря уж о заваривании чая. Его, волка-одиночку, вообще старались больше избегать, потому что не понимали, как с ним общаться. И вдруг – чай, душица, разговоры…

Домой он шел почти счастливым. Правда, проливной дождь решил его проводить, но ноги были сухие, над головой зонт, а уж мокрые брюки можно и потерпеть.

Впереди него шла… женщина? девушка? Возраст понять было невозможно. Ее одежда промокла насквозь, с прилипших волос капли стекали по лицу и шее, она дрожала от холода, и видно было, что силы у нее на исходе. Она чем-то напоминала помоечного котенка, которого хочется спасти, согреть, утащить домой, напоить теплым молоком… Артем подошел сзади, укрыл ее своим зонтом. Она испуганно уставилась на него.

– Вам плохо, – сказал Артем просто, как будто это была его обычная рутина, спасать нелепых женщин на улицах. – Давайте я провожу вас домой.

– Это далеко, – стуча зубами, ответила женщина. – У меня украли кошелек… и телефон. А я живу почти за городом, и даже в маршрутку не могу сесть. Спасибо, я дойду так.

– Мне кажется, вы уже не дойдете, – сказал Артем. – Вы на улице с самого утра?

Она кивнула. Она и правда боялась не дойти. Но не дойти было нельзя, дома ждал сын, да и мама, наверное, уже сходит с ума от того, что ее нет и телефон недоступен.

– Прозвучит ужасно, – и Артем отодвинул ее на край тротуара, чтобы не мешать раздраженным прохожим. – Но позвольте мне это все-таки предложить. Я живу недалеко. Мы сейчас пойдем ко мне домой, вы высушите свою одежду, волосы. Я напою вас горячим чаем. Еды дома, кажется, нет, но сварить макароны – десять минут. Позвоните домой, если вас там ждут. И дальше по обстоятельствам. Вызовем такси, это самое логичное. Я не насильник и не маньяк, я не ловлю женщин на улице и не затаскиваю их в дом с целью надругаться. Но я не могу бросить вас вот тут шагать по лужам. Я не смогу есть и спать, зная, что бросил человека в беде. Себя не жалеете – меня пожалейте. Вас такую и в такси не посадят. Как вас зовут?

– Зоя.

– Ну вот, а меня Артем. Пойдем ко мне?

И тут она заплакала. И стала совсем некрасивой, даже почти уродливой. И у Артема, конечно же, не было с собой платка. Он просто сунул ее руку себе в подмышку и вот так, под ручку, практически дотащил ее, рыдающую, до дома.

Дома было тепло. И сухо. И пахло почему-то лимоном. Наверное, забыл на столе.

Артем нашел фен (покупал когда-то для своих поделок), полотенце, достал из пакета свой (а свой ли? Кто-то подарил лет пять назад, и он и не распаковал его за это время) махровый халат и шерстяные носки.

– Я на кухню и закрою дверь, чтобы вас не смущать. Можете принять горячий душ, вот вам новый халат, тут я поставлю утюг, чтобы вы могли высушить одежду. Я пока согрею чайник.

Она наконец перестала плакать, прошептала «спасибо» и убежала в ванную.

Он решил сварить кашу. В его мире каша согревала лучше, чем макароны. В хлебнице нашел высохший хлеб, сделал тосты. Заварил чай. Вышел в коридор, прошел в большую комнату. Зоя стояла к нему спиной, халат, носки, длинные каштановые вьющиеся волосы до талии. Стояла и гладила утюгом свое промокшее платье, которое шипело и парило вокруг. Он замер. И уронил ложку, которую держал в руках. И вообще забыл, как дышать. Перед ним стояла она. Та самая, которая в его мечтах красилась около зеркала, пока сынишка стоял, уставившись на свою красивую маму.