Дом возле леса

Инна Федорова

Дом возле леса

Глава 1

Квартира 4

Итак, она звалась…

Земфира! Как она ненавидела свое имя, как недоумевала, какими хитрыми путями мама и папа Коробкины, живя в скучно-русском городе, могли придумать своей новорожденной дочери это имя. Где они вообще его взяли, эти Коробкины?

Ей так хотелось быть Татьяной. Такой, с волосами цвета меда, длинными ногами, карими задумчивыми глазами, волнующим декольте. А получилось совсем не то, что хотелось. Какие-то невзрачно-серые, вечно растрепанные волосы, которые не держатся ни в одной гульке, не говоря уж о нормальной прическе, ноги с торчащими коленками (а ведь не девочка уже), плоская фигура, на которую и не оглянешься в трамвае, и вообще вся она была такая дурацкая – нескладная, несвязная, несуразная… Тетенька-порванные бусы, где каждая бусинка – какое-то «не».

Кажется, другое имя подарило бы ей и другую внешность, и другую судьбу, и не сидела бы она сейчас на пороге между комнатой и коридором, глядя пустыми глазами в пространство и мечтая просто заснуть. Лет на сто.

Она купила эту квартиру, потому что это был самый дешевый вариант во всем их городе. Еще бы. Старенький дом на отшибе, квартира на первом этаже, с совмещенным санузлом и без кухни. Они называли это «студия». Земфира раньше думала, что «студия» – это что-то весьма гламурное и изысканное. Вот и получила, по полной. Живи теперь тут своей гламурной жизнью, тетка со странным именем и уставшей судьбой.

Зареветь бы. Но на это нужны силы, а у нее их не было. У нее теперь совсем ничего не было, только эти четыре стены с ободранными обоями и забытым в углу веником, который выглядел еще более измученным, чем она сама. Его не забрали прошлые хозяева, убегающие из этой обрыдлой квартиры. В их новой прекрасной жизни он был не нужен.

На самом деле Земфира, конечно же, не знала, насколько прекрасной была новая жизнь старых хозяев. И про веник тоже придумала. Скорее всего, подметали пол перед тем, как в последний раз закрыть за собой эту дверь, да и оставили, не выкидывать же.

Земфира оглядела весь свой скучный скарб. Пожитки. Такое же несчастное слово, как и она сама. По-жит-ки. Остатки от житья? Обломки жизни?

Надо бы встать, разобрать хотя бы пару коробок, устроиться на ночь, не сидеть же до утра на полу. Зажечь свет, поставить чайник, создать себе иллюзию дома. Лампочка под потолком на длинном шнуре – как будто повесилась и теперь ждет вечного покоя, когда ее, наконец, снимут и похоронят.

Вечер настойчиво заглядывал в единственное окно. То ли будил, то ли, наоборот, убаюкивал. В сумерках и при свете уличного фонаря комната уже не казалась такой никчемной. Земфира подумала, что как только она включит свет, вся улица увидит и ее новый дом, и ее саму, и всю эту безжизненность и одинокость.

Увидит – и посмеется. Ну не жалеть же, в самом деле.

Зажигать лампу-висельника расхотелось окончательно. Света фонаря вполне хватало.

Она все-таки встала и подошла к плите в углу комнаты. Маленькая, двухконфорочная, но очень чистая. В уголке – спички. Земфира зажгла газ, и синий огонек осветил угол комнаты, по стене забегали тени прохожих.

Стало уютнее. Надо бы найти чайник, в какой он коробке? Впрочем, никакого чая, конечно же, не хочется. Да и заварки, конечно же, никакой нет.

Только сейчас она заметила, что в комнате, несмотря на разруху, очень чисто. Убитые ободранные полы – без единой пылинки, широкий подоконник чист настолько, что с него можно есть. Обои не свисают клочками, старенькая ванна сияет белизной.

– Могло быть и хуже, – сказала она вслух. Это были первые звуки, разорвавшие тишину, и от них стало совсем спокойно. Хуже и правда могло быть. В конце концов, она может ходить, разговаривать, брать руками, что ей вздумается, видеть, слышать. И в конце концов у нее впереди еще несколько попыток зажить счастливо. Ну или хотя бы терпимо. Терпения-то у нее больше, чем везения.

В ванной Земфира нашла маленькую – новую, как будто для нее припасенную – толстую свечку, зажгла ее, поставила в центре комнаты, аккурат под висельником.

– Ну вот и заживем.

В играх света и тени – фонарь, свеча, газ, веник как будто ожил, превратившись в худого и лохматого гнома – потасканного жизнью, умученного, но такого настоящего, живого.

– Ну что, Акакий? – имя родилось само по себе. – Справимся как-нибудь?

В окне мелькнула чья-то тень, заслонив на секунду свет фонаря, и Земфире показалось, что веник кивнул своей сто лет нечесанной шевелюрой.

Она не стала больше садиться. Натянула куртку, погасила газ и свечку и отправилась в магазин за заваркой.

Магазин был рядом, в нескольких метрах от дома, он был очень маленьким, даже тесным, но там было все.

Земфира шла за заваркой в пакетиках и дошираком. Чтобы быстро перекусить и… что «и», она пока не решила. Почему перекусить надо быстренько – тоже.

Она долго бродила между узких полочек в поисках непонятно чего. В итоге к кассе она подошла с фарфоровым чайником, жестяной банкой с заваркой, французским багетом, пачкой масла, сливками, пакетом спагетти коробочкой с шампиньонами. Она и сама не поняла, как все это – особенно чайник – оказалось у нее в корзинке.

Продавец – немолодой человек с очень усталым лицом – посмотрел на ее набор и внезапно достал откуда-то из-под прилавка… чашку. В прозрачной коробочке, из тонкого фарфора с черным иероглифом на белом боку.

Достал и протянул Земфире. Удивление ее было так велико, что она вышла из своего полусонного привычного отчаяния и уставилась – не на продавца, на чашку.

– С какой стати?

– Возьмите, – сказал он тускло, глядя куда-то мимо нее. – Она вас ждала, это точно. Это бесплатно. Ну как будто бы в комплект к чайнику, если вам так легче.

То, что он говорил, настолько не вязалось с тем, как он это говорил, что Земфира застыла в недоумении, а продавец уже сложил в пакет все ее покупки, отдал ей пакет, а чашку отдал прямо в руки.

– Она счастливая. Держите. Удачи на новом месте.

– Но…

– А сюда только свои ходят. Ну или на машине кто мимо проезжает. Дом-то на отшибе, кто сюда пойдет.

Дома было тихо. Акакий смирно стоял в углу. Зажечь свечу, оставить включенным свет в прихожей, включить газ, найти коробку с кастрюлями…

Такой активности Земфира не наблюдала за собой очень давно. Последние несколько лет, после смерти сына, она жила очень медленно, в режиме крайнего энергосбережения, стараясь шевелиться как можно меньше.

Над головой заиграла музыка, и она начала танцевать под эту музыку, помешивая спагетти в кастрюльке.

Через полчаса, устроившись на широком подоконнике, Земфира с аппетитом наматывала спагетти на вилку. Спагетти. С шампиньонами , тушеными в сливках. Чай из красивой чашки. Конфета. Кстати, а откуда в доме конфета? Она такие не покупала.

Веник в углу внезапно зашевелился, как живой, покачнулся и упал, но Земфира не удивилась и не напугалась. Она бодро соскочила с подоконника, налила себе еще чаю, вымыла посуду в светлой ванной, и пошла искать коробку с постельными принадлежностями.

– А завтра, – сказала она себе, – куплю пушистый плед. И обдеру все стены. Ничего, Акакий, мы с тобой еще заживем! Лучше прежнего

А после полуночи, когда Земфира сладко спала на своем старом диване и улыбалась чему-то во сне, из-за веника крадучись вышел кто-то маленький и лохматый.

– Надо же, Акакий! – прошептал он едва слышно. И ушел в свою норку под полом. В этом доме все будет хорошо и без него.

Глава 2

Квартира 17

– «В этой безумной любви мы конечно утопим друг друга», – рефреном звучало у Леры в голове, когда она проходила мимо комнаты, где были родители. Иногда ей казалось, что она лишняя в этом доме. Взрослые люди, которые непрерывно заглядывают друг другу в глаза, целуются каждые пять минут, говорят «любимый/дорогая», вместо того, чтобы называть друг друга по именам. Тошнит!

– Ты дура, – сказала ей когда-то Катя. – Мои все время орут друг на друга и на меня тоже. Редкий вечер в тишине, а ты – «целуются»! Мои б целовались, да меня не трогали – я была бы только счастлива.

– Лучше б орали. Это было бы по-настоящему.

– Я и говорю, дура.

Лера чувствовала себя лишней в своем же доме. Ее не замечали. Идеальная семья – муж и жена. Утром вместе встают с кровати, вместе завтракают, мама заглядывает папе в рот:

– Бутербродик с чем? Кашка соленая?

Папа в ответ целует ей ручку, наливает обоим чаю. Лера завтракает у себя в комнате, потому что смотреть на эти бесконечные сопли нет никаких сил.

Папа приходит с работы поздно, но до его прихода мамы все равно как будто нет дома. Она мечется между кухней и уборкой, каждые пять минут бегает посмотреть в окно и телефон, наряжается в «милое домашнее платье»… Лера уже даже не пытается разговаривать с мамой о чем-то, выходящем за рамки быта – где сметана, можно ли отрезать колбасы, мама, дай денег на колготки… Мама обычно отвечает коротко и по делу. Иногда Лера думает, что, если она исчезнет, родители заметят примерно через неделю, не раньше.

Все в классе Лере завидуют. Леру не ругают за опоздания в школу, за тройки, ей не звонят, если она гуляет допоздна, ее не заставляют носить пресловутую шапку. А Лера не может объяснить, почему жить в этом так плохо.

Вечерами, если не хочется гулять, Лера сидит за закрытой дверью своей комнаты. Особенно плотно она закрывает дверь, когда папа все-таки приходит с работы, часто в начале одиннадцатого. К этому времени вообще хорошо бы уже лечь спать, закопать голову под три подушки и не слышать их разговоры. Один в один из книжек про идеальный брак.

Так было не всегда. Раньше они много гуляли втроем, по выходным выбирались в парк, кино или на озеро, по вечерам играли в настолки или читали книжки Лере. Иногда гуляли и вдвоем – Лера и мама, Лера и папа. У них были свои разговоры, свои секреты. Ну да, мама ругала дочь чаще, чем папа, но вполне за дело. Ну да, мама и папа ссорились, спорили, мирились, И вообще это была какая-то нормальная, как у всех жизнь.

А потом… Лера до сих пор не помнит, как это случилось. Наверное, не резко, не в один день, а как-то потихоньку, после того, как папа получил повышение и начал приходить позже, потому что работа этого требовала. И родители перестали ссориться. Каждое утро мама встает пораньше, чтобы позавтракать вместе. Леру не выгоняли, она сама начала исчезать, потому что слушать этот щебет каждое утро было совершенно невыносимо. А родители, занятые друг другом, не заметили.

Иногда, когда все это становилось совсем невозможным, Лера представляла, как уходит из дома и родители с перекошенными от ужаса лицами ищут ее по городу, обзванивают больницы, бегут в полицию… Но они же прибегут и в школу. И тогда все, даже учителя, узнают про все, а Лера не хотела бы выносить из избы такой сор. А еще хорошо было бы оказаться в реанимации. Ну вот так, как в фильмах, когда вся семья собирается в больничном коридоре, у них трясутся руки, они плачут друг у друга на груди… Хотя, пожалуй, нет. Родители слишком залюбуются своей поддержкой друг друга. А она в своей реанимации может даже умирать, им будет не до нее, им важно оставаться Парой.

Еще можно начать прогуливать школу, перестать учиться, и их начнут дергать, вызывать в школу, пугать грядущим ОГЭ. Но рушить свою, столь успешную карьеру умной девочки ради призрачной надежды было бы слишком рискованно.

Научиться бы жить своей жизнью, не обращая внимания на родителей в принципе. Кормят, дают денег на одежду и карманные расходы, не задают вопросов, ничего не требуют. Но как жить своей жизнью, если тебе 14, и тебе нужны родители.

Как-то Лера попыталась усесться с ними за обеденный стол, сама положила себе супа в тарелку, на нее уже давно никто не накрывал, и, как ни в чем не бывало, завела светскую беседу о прошедшем дне.

Рассказала про пожар в туалете у мальчиков, которые курили и бросили окурок в пластиковое ведро с туалетной бумагой. Про физичку, которая устроила истерику из-за промокшей тетради. Про то, как она поскользнулась на улице и чуть не влетела головой в трубу.

Ее дослушали. Молча. Вежливо.

– Добавки? – спросила мама, мягко касаясь папиной руки. – Или уже к чаю переходим? Сегодня на десерт шоколадный мусс.

Лера встала. Аккуратно задвинула за собой стул. И даже поставила тарелку в раковину. И спокойно зашнуровала ботинки. И даже по лестнице шла спокойно, медленно, аккуратно наступая на каждую ступеньку. И только на улице, в палисаднике, на скамейке разрешила себе разрыдаться в голос. И долго потом не могла остановиться. И уже даже с интересом наблюдала за собой со стороны – когда же кончатся эти слезы, когда станет легче дышать и вернется привычное ровное состояние.

Так она узнала, что плакать можно не только потому, что больно или обидно. А просто для того, чтобы жить дальше.

Когда она вернулась домой в тот вечер, дверь в родительскую комнату была закрыта. И она даже не знала, спят ли они или ждут, когда она вернется. Хотя очень хотелось надеяться на второе.

Четырнадцатое февраля. День влюбленных. Весь день в школе все в радостных предчувствиях и ожиданиях. Лера содрогается от одной мысли о том, что кто-то подарит ей валентинку. Хоть на секунду представить собственную жизнь как родительскую… только не это.

Ей хотелось дружить, а не обожать, разговаривать, а не щебетать, но, вероятно, это не любовь.

Лера сбежала домой после второго урока, не в силах больше выносить эту атмосферу . Дома никого не было, и девочка устроилась в кресле с детской книжкой, случайно выдернутой из шкафа – лишь бы не про любовь. И на пятой странице уснула, вымотанная этими окружающими эмоциями, неудобно свернувшись клубком там же, в кресле.

Когда она проснулась, мама уже была дома, а Леру кто-то укрыл пледом и подставил под ноги пуфик. Понятно, что мама, а не кто-то, но это было так странно, что проще было поверить в потусторонние силы.

– Выспалась? – спросила мама, когда услышала Лерины шаги. И это тоже было странно. Она даже обернулась, чтобы посмотреть, с кем мама разговаривает. Ну не с ней же, в самом деле.

– Скоро придет папа, мы с ним идем в ресторан сегодня. Прости, без тебя, пусть это будет как будто свидание.

Лера открыла рот, чтобы сказать «у вас каждый день как свидание» – и закрыла рот. Хотела сказать «не за что извиняться, вы меня давно никуда не берете», и тоже не сказала.

– Но я приготовила тебе ужин. Чтобы ты не скучала без нас.

– Без вас? – не сдержалась Лера, но тут же оборвала себя и прошла мимо мамы в ванную. Ей надо было умыться. Понять, что происходит, она и не пыталась, но надо было это как-то принять. А для этого – как минимум умыться.

Папа пришел через часа полтора, мама встретила его нарядная, с прической и макияжем, и они почти сразу ушли.

Лера поела, вымыла посуду, вышла пройтись, вернулась домой, выпила огромную кружку чая с оставленным мамой пирожным, от скуки села за уроки, хотя была пятница, и можно было ничего не делать.

К полуночи она начала беспокоиться, но звонить родителям не стала. Если бы что-то случилось, то не с обоими же сразу. А нарушать их свидание идиотским вопросом «вы где» не хотелось. Она даже легла в кровать, но какое-то неясное беспокойство не давало ей заснуть, она крутилась, пыталась читать, играть в телефон, считать овец – не помогало ничего.

Послышался звук открывающейся двери, и Лера уснула тут же, не дождавшись даже шагов по коридору. Как будто какие-то внешние силы ее выключили. И правда, тяжелый выдался денек.

А потом наступило утро. Мрачное, как и положено в феврале и тихое, как будто и не суббота. Где этот утренний щебет, запахи и звон посуды с кухни? Даже музыки, которая всегда сопровождала утро выходного дня (никакого телевизора за завтраком, нужно общаться!) слышно не было.

Надсадно и раздражающе капала вода из крана и Лера выбралась из кровати только для того, чтобы его плотно закрыть.

В кухне сидел папа. Один. В той же одежде, в которой вчера уходил в ресторан. Перед ним на столе – литровая пивная кружка с очень темным чаем. Но он не пьет, сидит, прислонившись к стене и, кажется, дремлет.

Лера на цыпочках дошла до крана и закрыла воду, не давая каплям ни одного шанса.

Папа вздрогнул, выпрямился и уставился на дочь.

– Ты чего тут, а не в комнате? – спросила она.

– Я, – проговорил папа хрипло. – Я так.

– Все нормально? – пытаясь быть вежливой, спросила Лера, думая, как бы удачнее сбежать обратно к себе. И плотно закрыть дверь, пусть они тут… Так. Стоп. Они.

– А где мама?

– Она… Она больше с нами не живет.

Лера тихонько опустилась на стул, пытаясь понять услышанное.

– У нее уже год другой мужчина.

Тишина. Даже кран не капает.

– Ну и вчера мы решили, что хватит нам всем друг друга мучить. Мы с тобой будем жить вдвоем. Ты и я. Я и ты.

Боже мой, зачем она закрыла этот кран. Кап. Кап. Кап.

Глава 3

Квартира 12

Лиза тащила коляску вниз и наполнялась яростью, шаг за шагом. Узкая лестница, громоздкая коляска, трясущиеся руки – то ли от нагрузки, то ли от злости. Вчера, когда Андрей был рядом, все было намного проще. Сегодня она злилась, и злилась неконструктивно, но ничего не могла с этим поделать.

Как Лиза влюбилась в эту квартиру, увидев ее в первый раз! Солнечная сторона, рядом лес, невысоко, но и не «на земле», третий этаж.

Гладя уже изрядно округлившийся животик, Лиза рисовала себе эти картины – утро, кухня, залитая солнцем, ярко-желтый пол, теплая кашка в красивой кастрюльке, малыш гулит в детском стульчике, а она рассказывает ему сказки, наливает себе чаю с молоком в любимую зеленую кружку… Андрей давно на работе, они сейчас пойдут гулять в лес и будут дышать зеленью и слушать, как ветер шелестит листвой.

От банальности мечтаний сейчас уже сводило зубы, но тогда, с Мишуткой в животе, все было так красиво, так картинно…

Она сама, никого не слушая, выбирала обои и шторы в детскую, шила бортики на кроватку, вязала первые пинетки, чтобы они были теплые и хранили нежность маминых рук. Господи, да где же она набралась этого бреда? Классическая жертва инстаграма и пинтереста.

Мишутка родился на месяц раньше срока. Такие обычно не выживают. И все то время, которые Лиза и сын провели в больнице, она только ревела и молилась, по очереди. Андрей таскал ей вкусности, они протухали на тумбочке нетронутые. Есть она не могла, точнее, вталкивала в себя больничную еду, не чувствуя вкуса. Он покупал сыну памперсы и одежду, выбирая все точно по Лизиному вкусу – чтоб натуральное, милое, уютное. Лиза смотрела на это все совершенно равнодушно – какое значение имеет цвет комбинезона, если Мишутка там балансирует на грани жизни и смерти. Обои. Еще два месяца назад ее волновала расцветка обоев и материал покрывала. Какая же она дура.

Когда Мишутка начал сам дышать, их отпустили домой, выдали километровый список препаратов, поставили под наблюдение врача и сто раз повторили слово «Чудо».

Конечно, сын не спал в своей комнате и в своей кроватке с нежно-бежевыми бортиками. Он, в принципе совсем не спал. И Лиза, и Андрей ходили как зомби, с синяками под глазами и спали по очереди, ели что придется, то, что можно приготовить за 10 минут, не принимая активного участия в готовке, или вообще не готовить. В их комнате кровать не заправлялась никогда.

Завтрак на солнечной кухне и скатерть с ромашками – какие они были смешные, когда мечтали об этом. Весь день превращался в бесконечную череду гимнастик, массажей, уколов, укачиваний. В первый раз гулять они пошли в Мишуткины три месяца. Было воскресенье, и Андрей решительным жестом достал новенькую коляску с балкона и собрал ее в коридоре.

– Мы. Идем. Гулять. Иначе зачем мы купили квартиру у леса и эту самую красивую коляску в мире?

Лиза вздрогнула и как будто проснулась, зашевелилась, начала наряжать Мишутку в тот самый комбинезончик в пастельных тонах, который успела купить сама, когда ей еще было до чего-то дело. Расчесала отросшие волосы, заплела из них французскую косу.

Они долго шли по лестнице вниз, Андрей нес коляску, а Лиза сына. Погода была прекрасная, солнечная, теплая, и в лесу было очень тихо и уютно. Мишутка, повозившись в коляске, вдруг сладко заснул. Он не проснулся даже тогда, когда коляску остановили под деревом, хотя раньше он спал исключительно на ходу, если перестанешь с ним двигаться, он просыпался и орал.

– Слушай, это выход, – сказал Андрей. Я сделаю тебе тут, под деревом удобную скамейку. Мишутка будет спать в коляске, а ты – на скамеечке, бери с собой плед и подушку.

Скамейка была готова через час, и больше напоминала диванчик.

В понедельник, проводив Андрея на работу, Лиза собрала коляску, сложила туда теплый плед и подушечку, одела Мишутку… и поняла, что впереди лестница.

И вся идиллия закончилась. Она подняла коляску на руки и потащила ее вниз, больше всего на свете боясь споткнуться и полететь кувырком. Спустившись на один пролет, она поставила коляску, села на ступеньку и заревела. Жалко было и себя, и Андрея, и больного Мишутку, и вообще все свои похороненные мечты. На этаже ниже открылась дверь и послышались шаги. Перестать бы реветь, вытереть лицо, хоть чуть привести себя в порядок. Но сил никаких.

– Вы вниз или наверх? – спросил незнакомый голос. Лиза подняла голову. Перед ней стоял совсем молодой человек, почти мальчик.

– Вниз, – ответила Лиза, перестав плакать скорее от неожиданности. Или просто кончились слезы.

Парень поднял коляску вместе с Мишуткой и спокойно пошел вниз. Поставив коляску у подъезда, сказал:

– Я из дома работаю. Окно открыто. Назад пойдете, не стесняйтесь, крикните «Саня!», я и спущусь.

– Неудобно, – ответила Лиза.

– Ну гораздо более удобно, чем тащиться вверх с тяжелой коляской и плакать от бессилия. Мне не трудно, наоборот, зарядка, а то весь день за компом сижу.

– Спасибо, – ответила Лиза, достала из кармана коляски влажные салфетки, вытерла лицо и подумала, что не все так плохо.

Саня ушел обратно домой, а Лиза с коляской пошагала в лес. Там было тихо и пусто. Мишутка уснул еще в подъезде, и сейчас она тоже немного поспит. Вот она, ее скамеечка. А на скамейке сидела девушка.

– Здравствуйте, – неловко сказала Лиза. Не скажешь же «Это моя скамеечка, не мешайте спать»

– Здравствуйте, – улыбнулась ей девушка. Кажется, она младше Лизы лет на десять, выглядит она еще школьницей. Вот что бывает, если не отягощать себя материнством, злорадно подумала Лиза.

И вдруг увидела, что рядом со скамейкой стоит большая коляска, в которой сидит девочка лет пяти. Тонкие ножки, большая голова, глуповатое лицо, мягкая игрушка в пухлых руках.

Лиза смотрела на девочку и думала о Мишутке. Он был такой… некрасивый. Ну а чего хотеть от недоношенного ребенка в первый год жизни. Напоминал, пожалуй, мультяшную гусеницу – худой, с головой на тонкой шейке, ушами торчком и огромными глазами. Но по сравнению с этой девочкой он был просто красавчиком.

– Меня Женя зовут, – сказала девушка. – А это Варя. Мы всегда в этом лесу гуляем, Варя тут любит рассматривать всякие там листочки и букашек. А сегодня наткнулись на эту скамейку.

– Это моя, то есть наша, – ответила Лиза. – Нам ее вчера папа сделал. Он не спит дома, а в лесу – по несколько часов. Вот и сделали, чтоб и я подремала, и он выспался. Меня Лиза зовут.

– Ой, мы вам тогда, наверное, помешаем, – поднялась Женя. – Вы спите, а мы пройдемся.

Она легко и привычно достала Варю из коляски, подцепила ее за талию к себе, поставила ее ножки на свои, протянула пальцы, за которые Варя привычно и уверенно схватилась, и они пошагали медленно куда-то вперед. Женя с каждым новым своим шагом говорила дочке что-то негромко, а та гудела в ответ.

Лиза достала плед, уютно завернулась в него и провалилась в сон. Думала, что проспит до вечера, но проснулась уже через двадцать минут. И хватило, и тело затекло немного, а скамейка – это все-таки не кровать. Мишутка спал. Женю и Варю было немного слышно, они были где-то недалеко. Женя весело вопрошала что-то типа «где у нас зеленые листики» и радовалась чему-то, вероятно, Варя ей отвечала.

Они вернулись на скамейку такие же бодро-веселые, как и уходили. Лиза с тоской подумала, что не выжила бы столько лет вот в этом всем, что если ей сейчас хочется лишь бессильно плакать, глядя на сына, то при отсутствии прогресса за столько лет она бы просто опустила руки и начала искать какой-нибудь круглосуточный садик или няню. Ведь она еще молодая, ей хочется в кино, хочется тупить с кофе и книжкой, хочется клеить алмазную мозаику вдвоем с Андреем, бродить по магазинам в поисках новых платьев, летать в отпуск….