Дом возле леса

– Женя, а сколько вам лет, если не секрет, – спросила вдруг Лиза. – Вы выглядите слишком юной для мамы такой большой девочки.

– Ой, это длинная история. Мне девятнадцать, – ответила Женя, вытерла Варе слюни и протянула ей колючий мячик, и они вместе стали катать его в руках. Лиза, которая до этого с завистью наблюдала, как Женя легко и просто обращается с девочкой и явно не тяготится ей, вытаращилась на нее огромными глазами. И Жене стало понятно, что надо продолжать.

– Варя мне не дочка, конечно же, – сказала она, продолжая мячиковый массаж. – Эта девочка – последнее, что нам с папой осталось от мамы. Она умерла, так и не увидев Варюшку. Ее отговаривали рожать, и возраст, и всякие там скриннинги предрекали грустное, и вообще. Но разве ж можно переубедить. Это моя дочка, я не могу от нее избавиться, и отстаньте. Ну и вот. Варя, папа, и я, дружная семья. Мне было почти четырнадцать, когда она родилась. Папу все жалели, дочь подросток и еще больной младенец. Убеждали отказаться, объясняли, что в специальном интернате ей будет легче, и что это все равно не вылечить и Варя так и останется овощем на всю жизнь, а мы свою погубим. Ну а я в четырнадцать… ну… со мной было очень непросто, так скажем. Подростковый бунт по всем фронтам. Наверное, папе было проще отдать в интернаты нас обеих, бывают же такие, для трудных подростков, и зажить нормальной жизнью. Но он сказал нет, у меня от Лиды больше ничего, кроме девиц, не осталось. Я их никому не отдам, мое богатство и вся моя жизнь теперь в них. И мы начали жить втроем. А Варя вовсе и не овощ, она растет, меняется, умнеет. Она даже разговаривает немного, и очень любит слушать стихи и ходить гулять в лес. Мы с ней гуляем в любую погоду по несколько часов.

Лиза ошеломленно молчала. Все происходящее с ней как-то вдруг обмельчало и стало обычной жизнью, которой многие бы позавидовали. А Женя рядом уже вставала со скамейки и снова пошла с Варей по дорожке – топ-топ, топает малыш, Варя не ленись, ножки двигай, нам же надо научиться…

– Вам не скучно? Много часов, вот так?

– Не знаю, про скучно я никогда и не думала как-то. Это же как работа, что тут скучать, надо добиваться результата, стремиться. И мама, наверное, смотрит оттуда. И ей спокойно, что мы все втроем. И что Варя так круто меняется. Мне кажется, она меня прям спасла в свое время, я ей очень благодарна. В ту ночь, когда умерла мама, я не ночевала дома, и папа был один, когда ему позвонили. Я пришла утром. Ну очень… такая… А дома папа. С лицом мертвее маминого, наверное. А там, в больнице, всеми брошенная Варя, орущая от ужаса и боли. Она вообще орала не замолкая первые несколько месяцев, как будто что-то понимала, в отличие от нас. Мы как раз молчали. И заново учились дружить.

– Вы во сколько обычно гуляете? – спросила Лиза. – Давайте гулять вместе?

– Ой, это было бы замечательно! – кивнула Женя. – Но мы будем мешать вам спать.

– Ну уж не настолько я мало сплю, – улыбнулась Лиза.

Женя гуляла и играла с Варей, заставляла ее говорить, думать, а Лиза смотрела и думала «ну вот такая у нее теперь работа». А про Мишу она ей расскажет позже, когда придет время доставать его из коляски.

Саня выглянул в окно, когда Лиза с коляской подошли к подъезду. Махнул ей рукой и чуть ли не кубарем скатился вниз.

– Я вас услышал, – пояснил он. – В тишине двора шуршание колес. Хорошо погуляли?

Глава 4

Квартира 20

Свиридов шел домой. В голове только черный ветер. Уже три года, как он на этой работе, и до сих пор нет ни одного близкого знакомого, нет любимого занятия, нет даже любимого места, где хотелось бы находиться. Уже четыре года, как кончились последние отношения, и не похоже, что заведутся новые, да и, кажется, не особо он в них нуждается. Уже год, как нет мамы, и он возвращается в пустую квартиру. Куда-то делись все друзья, с которыми раньше было так тепло – и гулять до утра по улицам, и пить пиво в парке, и ходить в ближайшую кофейню толпой.

Один. Совсем один. И дома, и на работе, и на улице. В какую минуту из яркого, подающего надежды мальчика вылупился этот мрачный тип, которому плохо даже с самим собой и который забыл, когда в последний раз улыбался от души.

Дома порядок, потому что некому мусорить или раскидывать вещи. В раковине нет грязной посуды, потому что он пьет из одной и той же чашки неделями, а еду ест прямо из кастрюли или сковородки. Поэтому и мыть ему только эту самую сковородку. А что там мыть, утром доел, залил водой, вечером вылил воду, скупнул, вытер – готовь дальше.

Есть ли смысл продолжать вот это все? Перспектив никаких, он уже достиг своего максимума, и дальше уже ничего не будет.

– Ты еще молодой, – шепнул ему внутренний дед. – До смерти еще далеко, успеешь сто раз по столько же заколебаться.

Этот дед «поселился» в нем недавно. Желчный старикашка, который никогда не давал советов, лишь иронизировал над Свиридовым и не одобрял всю его жизнь и все его окружение. Сначала Свиридов думал, что у него началась шизофрения, и даже напугался немного, но потом решил, что с дедом будет веселее, и что мироздание прислало ему такой внутренний голос.

День сурка. Пожалуй, Свиридов бы не сразу заметил, что поселился только в одном дне, настолько ничего в его жизни не менялось.

В ларьке недалеко от дома продавали мандарины. Оранжевые яркие шарики, похожие на маленькие мячики из опилок на резинке, которые бабушка покупала ему в детстве в парке, куда они ходили по выходным. Повинуясь внезапному порыву, Свиридов подошел к ларьку… и купил ящик. Ящик потянул на шесть килограмм, и теперь у него в руках была целая гора ярких оранжевых солнышек, перекатывающихся туда-сюда и раскрашивающих весь этот серый мир.

Он нес этот ящик и представлял, как дома опрокинет этот ящик, и мандарины раскатятся по всей кухне, как он съест штук десять, а остальные будет находить целую неделю тут и там и каждый раз немного радоваться.

Открыть дверь подъезда, когда обе руки заняты ящиком – то еще приключение, но предчувствие праздника переполняло его до краев.

– Дожили, – проворчал дед. – Мандариновая обжираловка для тебя уже праздник? Тебе что, сто лет, и ты в доме престарелых доживаешь последние деньки?

– Заткнись, – беззлобно ответил Свиридов и пошел вверх по лестнице на свой самый верхний этаж.

Лампочка на площадке светила из последних сил, от нее, казалось, было темнее, а не светлее.

Куплю завтра сам и поменяю, сказал себе Свиридов и полез в карман за ключом. И вдруг услышал странный шорох. Даже не шорох, скорее дыхание. Котенок, что ли? Он поставил ящик на пол, достал телефон, посветил вокруг. В уголочке, скрючившись, сидела девочка лет пяти. Судя по всему, она давно и долго плакала, а сейчас у нее не осталось на это сил и она просто часто и прерывисто дышала.

– Ты кто? – спросил Свиридов.

– Самый глупый вопрос на свете, – тут же прокомментировал дед. – А ты сам кто?

– Где твои родители?

Девочка молчала, смотрела в угол и дрожала.

– Тебе холодно?

Она продолжала молчать.

Зайти в дом, закрыть дверь, опрокинуть ящик на пол и перебить вкус этого дня вкусом мандаринов. Может там, в этих шариках, живет радость?

Он открыл дверь ключом, занес мандарины в квартиру.

Нет, он не сможет. Ни есть мандарины, ни радоваться жизни, ни просто даже закрыть дверь на замок когда там, в подъезде, скрючился ребенок.

Он вышел обратно в подъезд и подхватил ее на руки. Девочка настолько ослабла от слез и холода, что уже и не сопротивлялась.

Свиридов подумал, что впервые держит на руках ребенка, но подумал об этом как-то отстраненно, как не про себя. Он содрал с дивана плед, завернул ее в него, как младенца, и потом долго ходил с ней, тяжелой, по комнате. Наконец девочка уснула, и он сел с ней на руках на диван, боясь разбудить неосторожным движением.

Так они и сидели вдвоем. В комнате темнело, девочка тихо и ровно посапывала на руках, и уже не хотелось ни спать, ни есть, лишь ощущать эту тяжесть в руках и эту нужность. Хотя бы одному человеку в этом мире. Где же все-таки ее родители?

Девочка открыла глаза и испуганно уставилась на Свиридова.

– Тссс, – как маленькой, шепотом сказал он ей. – Все хорошо. Будешь мандарин?

Они сидели на полу в комнате и ели мандарины прямо из ящика, бросая шкурки рядом. Ели и молчали. А о чем говорить?

– Как тебя зовут? – наконец спросил он.

Девочка, перемазанная мандариновым соком, наконец улыбнулась и ответила:

– Катя.

Наверное, надо было спросить, из какой Катя квартиры, позвонить туда, выяснить, что происходит, отдать им ребенка. Но ему было так хорошо и спокойно сидеть с ней на полу и чистить мандарин за мандарином, что он решил никуда не ходить. Как-нибудь обойдется само.

– Давай, Катя, выпьем с тобой горячего чая, – предложил Свиридов. – Или хочешь, я сварю тебе каши?

Катя послушно съела целую тарелку каши. И приняла сама душ, и Свиридов бросил ее грязные – надо сказать, очень грязные – вещи в стиралку, а ей отдал свою футболку и теплую рубашку. Где-то в глубине шкафа он нашел еще свои детские книжки, и они сидели до самой ночи, читая про девочку и слона.

Он читал, а сам напряженно слушал, не ищут ли ребенка, не кричат ли в подъезде «Катя», не плачет ли какая-нибудь женщина, потерявшая дочку.

Катя вела себя очень тихо и послушно. Почти не разговаривала, только если Свиридов спрашивал о чем-то в лоб, на вопросы о маме хмурилась, но не отвечала.

Он уложил ее на диване, достав из шкафа мамину подушку и одеяло. Когда она уснула, вышел в подъезд и позвонил в квартиру напротив.

– Кто там? – услышал он после долгого шуршания.

– Я ваш сосед, – ответил он. – Я нашел в подъезде маленькую девочку, и теперь пытаюсь найти ее родителей. Вы случайно не знаете что-нибудь?

Дверь открыли.

– Какую девочку?

– Говорит, что она Катя. Я незнаком с соседями, и не могу даже представить, откуда она.

– Может, позвонить в милицию?

– Она уже спит. Если что-то узнаете, сообщите мне, пожалуйста.

Мужчина закивал:

– Вы возвращайтесь домой, ребенок спит же один, мало ли. Я обойду всех соседей, поспрашиваю.

– Спасибо, – ответил Свиридов и вернулся домой. Он уже так давно не разговаривал с кем-то, кроме работы. И, пожалуй, никогда в жизни не звонил в чужие квартиры.

Он налил себе горького чаю и долго сидел на кухне, глядя в окно.

Меньше всего ему хотелось, чтобы родители Кати нашлись. Вот и жить бы так, вдвоем, много-много лет, он бы водил ее в школу, делал бы с ней уроки, по выходным они бы гуляли бы в парке и ездили за покупками. Он бы наряжал ее в самые красивые платья на свете и научился бы заплетать ей тугие косички. И накопил бы на море, и возил бы ее туда каждое лето, и смотрел бы, сидя на берегу, как она плещется в воде и хохочет.

Внезапно Катя заплакала. Он сорвался к ней со всех ног, подхватил на руки. Катя рыдала отчаянно, не открывая глаз и, кажется, не просыпаясь. Он качал ее на руках, шептал ей песенки, пытался разговаривать. Катя ничего не слышала, отбивалась изо всех сил и надрывно орала. И Свиридов, с трудом удерживая ее руки, был уже готов реветь с ней вместе, не зная, что еще делать. Проходя мимо полки, он увидел там своего поросенка – игрушку детства, с которой так и не смог расстаться, как с остальными. Подхватил и сунул орущей Кате в руки. Та внезапно и крепко обняла Пига, глубоко вдохнула и затихла. Свиридов устало рухнул на диван. Катя не просыпалась. Он переложил ее, укутал в одеяло. Посидел рядом. И ушел спать на кухонную кушетку. Так крепко и спокойно он не спал уже давно. И таким счастливым не просыпался тоже. Одно пугало – сегодня найдутся Катины родители. И заберут ее к себе. А он снова останется один. Без Кати.

Утром они пошли гулять. Свиридов надеялся (точнее, надеялся, что нет), что Катя узнает местность, и найдет свой дом, или кто-то узнает Катю и спросит, куда же она пропала, ведь мама там с ног сбилась в поисках ее.

Катя бодро и молча шагала рядом. Странная она была девочка – очень серьезная, с очень грустным лицом, тиха и послушна, и крайне малоразговорчива.

– Ты где обычно гуляешь? – спросил Свиридов. – Давай туда сходим? У тебя же, наверное, есть подружки на площадке?

Катя молча покачала головой.

– А в парке ты была когда-нибудь?

Снова молчаливое «нет».

– Просто вдруг тебя ищут, плачут, паникуют.

«Нет».

– Ну тогда пойдем просто кататься на качелях. Ты же любишь кататься на качелях?

Катя пожала плечами. Свиридов завел ее на ближайшую детскую площадку, где были большие качели на двоих, усадил ее, уселся рядом, раскачал немного. Катя угрюмо молчала. По лицу было понятно, что она терпит, а не получает удовольствие.

То ли вежливость мешала ей сказать «пойдем домой», то ли она думала, что Свиридов собирается бросить ее прямо здесь, на качелях, и вернуться в свою дурацкую одинокую жизнь?

Обратно пошли другой дорогой, чтобы зайти в магазин и купить что-нибудь на обед. Он и забыл, когда в последний раз обедал дома и варил что-то сложнее каши. Шли какими-то странными путями, мимо бараков, по бездорожью. Катя шагала спокойно и уверенно, и Свиридов послушно шел следом.

– Бабин дом, – сказала она вдруг. И он почувствовал, как напряглась ее ручка, увидел, как сощурились глаза и мелкая дрожь пробежала по телу.

– Хочешь зайти? – спросил он осторожно. Непонятно, что говорить и что делать. Как помочь и ничего не испортить при этом. Эгоистическое «хочу, чтоб Катя была рядом и только моя» куда-то делось. Важнее оказалось помочь, понять, спасти.

Катя замерла на пороге. Старый убитый барак, туалет, скорее всего на улице, деревянный пол в провалах. Она тут жила? Ходила в гости? Что за чудовищное место, как тут жить. Девочку уже просто трясло, как будто она увидела или вспомнила что-то ужасное. Свиридов поспешно содрал с себя куртку, подхватил Катю на руки, завернул ее в куртку и крепко обнял.

– Я. Тебя. Никому. Не отдам, – прошептал он ей в самое ухо. И Катя затихла. Людей вокруг не было. Они (точнее, Свиридов с Катей на руках) вошли в подъезд. Там было холодно и тихо. Он очень старался ни к чему не прикасаться, дышать вполсилы и повторять про себя, что через полчаса они с Катей будут дома, вымоют руки, умоются и будут сидеть на диване и доедать вчерашние мандарины, заедая собственное отвращение.

Дверь в конце длинного коридора была открыта.

– Нееет, – прошептала Катя едва слышно. – Нееет.

Свиридов обнял ее покрепче, чувствуя, как отваливаются руки и решительно шагнул вперед. Вернуться сюда еще раз он не сможет уж точно, значит, нужно все сделать сейчас.

В грязной комнате, на старом разваленном диване, среди каких-то тряпок лежала старуха. Она явно была мертва. Видимо, именно этот ужас смерти выгнал вчера вечером девочку из дома и понес куда глаза глядят, и принес ему на счастье.

– Хочешь отсюда что-то забрать? – спросил он тихо.

Катя отрицательно замотала головой. Впрочем, забирать тут было совершенно нечего.

Они вышли обратно на солнышко, и несколько минут просто стояли и глубоко дышали.

Из дома он позвонил в милицию и обо всем рассказал.

А пока чистил картошку, мучительно вспоминал весь свой потерянный круг общения, ведь там же были какие-то люди, связанные с опекой. Надо было думать, как легально забрать Катю себе. Аист принес. Нельзя отдавать. Это его девочка.

Глава 5

Квартира 39

Каждое утро, спускаясь по лестнице на работу, он встречал ее. Огромную собаку. На редкость отвратительного вида. Ничего более дурацкого он никогда не видел. Лохматая, нелепая, непропорциональная, огромная, со слюнявой мордой, медленно передвигающая лапами, этакий комок ужаса. Пса всегда сопровождал кто-то, но все внимание Ивана сосредотачивалось на собаке, он глаз от нее отвести не мог.

Лишь спустя пару месяцев он понял, что с собакой всегда гуляла одна и та же женщина. Лет на десять младше него самого, невысокая и какая-то… побитая. Собака и та выглядела увереннее и счастливее, чем эта дама. Иван никогда не обращал внимания на то, во что одеты люди, он всегда смотрел в глаза. Глаза у нее были бездонными, но очень печальными. А вот одета она была так, как будто оделась в эти вещи лет пятнадцать назад, да так и не снимала, разве что ради стирки. И если уж это бросилось в глаза Ивану, значит, все действительно было очень заметно.

Сам того не заметив, Иван начал с ней здороваться. Ну просто глупо было широко улыбаться собаке и не обращать внимания на женщину. Та молча и как-то испуганно кивала в ответ. Вот и все общение.

Однажды он не встретил их на лестнице. Удивился, взглянул на часы – все по расписанию, он вовремя.

Собака лежала на улице, почти около подъездной двери, а женщина сидела на коленях рядом с ней и безмолвные слезы катились по щекам. Из пасти собаки шла пена.

– Что случилось? – Иван кинулся к ней раньше, чем успел понять, что делает.

– Что-то нашла на улице, проглотила, я не успела, а она прошла сто метров и упала. Надо срочно к врачу, но как? Я хотела вызвать такси, но кто его возьмет в салон, такого, – для человека в такой ситуации она отлично формулировала мысли.

– Поехали! – Иван метнулся к своей машине, совсем забыв, что на работе строго следят за опозданиями и что он, уже пенсионер по возрасту, теперь будет в группе риска на увольнение за любой свой косяк. Но перед ним сейчас была уродливая псина с мордой в пене и странная тетка с огромными зареванными глазами, и работа как-то отошла на второй план. Они затолкали собаку на заднее сиденье, та слабела на глазах и рванули в ветеринарку. У женщины тряслись руки. Она слабым голосом говорила дорогу (сейчас направо, вон около синего дома налево) и смотрела вперед, кусая губы.

– Как вас зовут? – спросил Иван, пока парковался у входа в поликлинику.

– Есения, – ответила она и вытерла ладоши о свою габардиновую юбку. – А его – Алтай. Папа умер и оставил мне ребенка. Так и живем. Жили.

Иван ощутил ее судорогу, как свою, вздрогнул, заглушил мотор, выскочил из машины, открыл заднюю дверь, подхватил обмякшее тело Алтая и пошел с ним к крыльцу ветеринарки.

Их, конечно же, сразу приняли, собаку утащили в кабинет, положили на стол, поставили капельницы, взяли анализы… Иван смотрел, как вокруг этого чудища клубится жизнь, и думал о том, какой же Алтай счастливый. Его любят. О нем заботятся. Он не одинок. И Есения благодаря ему тоже не одинока.

Та сидела, бледна и большеглаза, на диванчике в коридоре. И смотрела куда-то вперед, ничего не видя.

– Все будет хорошо, – ободряюще сказал ей Иван.

– У меня нет денег, – ответила она тихо. – Мы выходили из дома на прогулку, я ничего с собой не взяла. И я боюсь представить, сколько это все будет стоить. Но я разберусь, кредит возьму, если что. Но сейчас – мы тут. А деньги дома.

– Разберемся, – неопределенно ответил Иван. Он тоже не знал, сколько это будет стоить.

Через полчаса к ним вышел врач.

– Алтай борец, – сказал он. – Теперь уже все точно будет хорошо, но ему придется побыть тут. Хотя бы до вечера. Вы можете идти домой, позвоните после пяти, я скажу, когда его забирать.

– А деньги? – спросил уже Иван. Время до пяти есть, если запасов не хватит, он найдет, знать бы, сколько.

– Деньги? Ну пойдемте в кассу, примерно прикинем, во сколько это встанет. Оплачивать в любом случае только тогда, когда будете забирать.

Они вышли на крыльцо. Дул теплый летний ветер, который не пах лекарствами и болью.

– Я отвезу вас домой и поеду на работу, – сказал Иван. – И дам вам номер своего телефона, позвоните мне, как только что-то будет известно. Может быть, заберу его сам, по дороге домой, чтоб не кататься туда-сюда.

– Я не знаю, как вас благодарить, – тихо сказала Есения. – И не знаю, как я буду с вами расплачиваться за все то, что вы для меня сделали сегодня.

– Я не для вас, – мгновенно покраснев, ответил Иван. Неужели я еще не разучился краснеть? – Я для Алтая.

– Алтай мой, – упрямо ответила она. – А вы потратили все утро на его спасение. Что бы я без вас делала? Спасибо вам огромное.

Иван вел себя, как школьник, который в первый раз в жизни подарил девочке цветочек. Казалось бы, старый дядька, что ты краснеешь, как детсадовец.

– Вы обязательно мне позвоните, – попросил он, высаживая ее около дома. – Не геройствуйте. Алтай не доберется пешком, а ни один таксист вас не возьмет. Да и денег лишних, как я понимаю, у вас нет.

– Спасибо, – едва слышно прошептала Есения и вышла из машины. Дома, без Алтая, дома было просто ужасно. И она так и просидела эти долгие часы на диване, глядя перед собой. Она так давно не оставалась совсем одна.

Иван пришел на работу на три часа позже. – Возил собаку в больницу, отравилась на улице, – объяснил он коротко.

– У вас есть собака? Мы думали, вы совсем один.

– Не один я, – ответил Иван. – Меня очень много.

Вечером после работы он забрал Алтая из клиники. Тот сначала не хотел идти, еще бы, незнакомый дядька, но Иван сказал ему:

– Бессовестная ты скотина, я полгода с тобой здороваюсь в подъезде, а ты не признаешь? – и Алтай дал застегнуть на себе ошейник и пошел следом за ним.

Иван заплатил за лечение, взял листок с рекомендациями и они поехали домой. Есения ждала их у подъезда, она ходила туда-сюда эти три метра, как привязанный к ручке двери пес.

– Давно ждете? – спросил Иван, чтобы что-то сказать.

– Ну как вам позвонила, так и вышла.

Есения присела около Алтая и начала гладить его лохматую голову, обнимать, целовать его мокрый нос, и глаза ее стали влажными.

– Я не могу без него. Оказывается, я совсем без него не могу. Я его терпела, папин же, он бесил, всюду шерсть и слюни, ест неаккуратно, а оказывается… мой маленький мальчик…

Они ушли. Алтай жался к ее ногам, мог бы, наверное, залезть на руки, если бы был поменьше. Или если бы Есения была побольше.

Странно, она не сказала ему спасибо, а Иван не обиделся. Точнее, он просто не обратил на это внимания. Алтай спасен, он будет жить. Бешеный день, полный нервов и слез, подходит к концу. Как же хочется скорее добраться до дому и лечь. Просто лечь. А Есении еще гулять вечером, может быть выйти к ним и побыть рядом? Да нет, это успеется. Сегодня – только лечь. Как же давит в груди. Не в его возрасте такие стрессы.

Он поднялся в свою квартиру.

Поставил чайник на огонь. Разбил яйца на сковородку. Как же ужасно быть одному весь вечер. Каждый вечер. Перекусить и лечь, во сне не так одиноко?

Он попытался представить, как Есения сейчас сидит на диванчике, таком же древнем, как ее одежда, читает книгу, а на ее коленках лежит морда Алтая, и он смотрит на нее влюбленными глазами, и плевать он хотел и на диван, и на одежду, и на всю ее неказистость. Ему нужна только она, Есения, на всю его оставшуюся жизнь. На всю жизнь.

А что нужно мне?

Он лег рано, а утром проснулся раньше будильника, как будто кто-то большой лежит у него на груди и не дает вдохнуть. Он встал, пошел в ванную, но упал в коридоре, как будто получил удар по голове.

– Вот и все, – подумал он мрачно. – Хорошо, что напоследок я успел сделать доброе дело. Там зачтется.

На этой мысли он и отключился.

Есения с Алтаем спускались со своего пятого этажа. Есения с ужасом подумала, что вчера не поблагодарила Ивана, не отдала ему деньги за лечение и вообще ушла молча, не в силах надышаться своим счастьем.

– Вот бессовестная, – подумала она. – Ну ничего, пойдем обратно, встретим его и я обязательно скажу спасибо, и в гости его позовем даже.

Алтай, проходя мимо квартиры на третьем этаже, вдруг стал неистово лаять и кидаться на дверь. Увидев, что бестолковая Есения ничего не понимает, начал выть и царапать двери.

Иван точно должен быть дома. Он выходит из квартиры им навстречу через 25 минут, когда они уже возвращаются наверх. Значит, что-то случилось. Она вдохнула, преодолев всю свою стеснительность и начала звонить соседям по площадке.

– Кажется, вашему соседу плохо, – сказала она, когда двери открылись сразу в трех квартирах одновременно. – Алтай обычно так себя не ведет. Может быть, у вас случайно есть ключи от его квартиры?

Удивительное дело. Ключи нашлись. Когда-то Иван уезжал на неделю и оставлял ключи одному из соседей, и так и не забрал, забыл. Дверь открыли. Алтай заходился от нетерпения и ворвался в квартиру первым. Иван лежал в коридоре. Алтай кинулся лизать его лицо, и тот ответил ему едва заметной гримасой.

Скорая (снова чудо) приехала через пять минут, Ивану вкололи укол и на носилках унесли в машину.

– Куда его? – спросила Есения вслед.

– В городскую, – ответил врач. – Видимо, в реанимацию.

– Скажите, что все будет хорошо, – попросила Есения, с трудом удерживая Алтая, который рвался на помощь.

– Не скажу, – ответил врач. – Даже самый лучший исход далеко не самый лучший. Пока у нас цель довезти живым.