Отряд будущего. Часть первая

Завтра он поедет к Ване и попробует разговорить его. А пока — нужно отдохнуть. Он лёг на диван, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок. Сна не было. Перед глазами стояли строки, написанные отцовским почерком. «Если ты это читаешь, значит, меня нет». Теперь он здесь, он читает — и он сделает всё, чтобы узнать правду.

Утро выдалось тихое и хмурое, под стать настроению. Дождя не было, но небо оставалось затянутым, и в окна сочился бледный, размытый свет. Дима проснулся рано, по привычке, хотя спал всего несколько часов. Книга отца лежала на дне сумки, под вещами, как горячий уголёк, который нельзя вытащить, но который жжётся даже через ткань.

Он умылся, оделся, собрал сумку. В квартире было тихо: мать ещё не встала, Вера спала в своей комнате. Дима вышел на кухню, поставил чайник, сел за стол. Всё здесь напоминало об отце: его любимая кружка на сушилке, его тапочки у двери, его зажигалка, забытая на подоконнике. Дима взял зажигалку, повертел в пальцах. Простая газовая, с потёртым корпусом. Отец всегда крутил её в руках, когда думал.

За спиной скрипнула половица. Он обернулся: в дверях стояла мать, в халате, с бледным лицом и припухшими от слёз глазами. Она явно не спала, но старалась держаться.

— Ты уже собрался, — сказала она негромко. — Давай хоть завтраком покормлю. Какие у вас там, в училище, завтраки? Каша да хлеб. Посиди, я сейчас.

— Мам, не надо, я не голодный.

— Надо, — отрезала она тоном, не терпящим возражений. Это был тот самый тон, которым она говорила всю его жизнь, и Дима вдруг услышал его снова.

Она достала сковороду, яйца, хлеб. Дима смотрел, как она хлопочет у плиты — движения автоматические, отработанные годами. Так она готовила завтраки отцу перед работой. Так готовила самому Диме перед школой. Теперь она готовила только ему. И от этой мысли у него защемило в груди: он уедет, а она останется здесь одна, с Верой и пустой квартирой.

Мать поставила перед ним тарелку, села напротив. Просто подпёрла голову рукой и смотрела, как он ест. Молчание затягивалось, но это было не неловкое молчание, а то, которое бывает между близкими людьми, когда слова не нужны. А потом она заговорила:

— Дима, я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещал.

Он отложил вилку, посмотрел на неё.

— Да.

— Не бросай учёбу, — сказала она твёрдо. — Твой отец... — она запнулась. — Твой отец хотел, чтобы ты стал офицером.

Дима молчал. В словах матери была правда, которую он сам знал. Но теперь, после всего, что Дима узнал этой ночью, эта правда выглядела иначе.

— Я подумаю, мам, — сказал он наконец. — Обещаю.

— Не «подумаю», Дима. Осталось два года.

Он посмотрел ей в глаза. В них стояла мольба — не просто материнская тревога, а настоящий страх.

— Я обещаю, что подумаю, — повторил он твёрдо.

Она выдохнула и опустила глаза. Она знала своего сына: если он давал слово, он его держал. Но она также знала, что «подумаю» в устах Димы означает нечто иное, чем у других людей. Он не отмахивался. Он действительно будет думать — и может принять решение, которое ей не понравится.

— Ладно, — сказала она тихо. — Подумай. Но помни: твой отец гордился тобой. Тем, что ты выбрал армию. Тем, что ты стал самостоятельным. Он бы не хотел, чтобы ты всё бросил... — она осеклась. — Ради нас. Мы с Верой справимся. У нас есть пенсия, есть сбережения. Вера взрослая. Мы не пропадём.

Дима знал, что это не совсем правда. Сбережения были небольшими, пенсия — копеечной, а Вера работала администратором в салоне красоты и получала едва ли больше прожиточного минимума. Без отцовской зарплаты им будет трудно. Очень трудно. Но мать никогда не признается в этом прямо — гордость не позволяла.

— Я знаю, мам. Вы справитесь. Но я всё равно подумаю.

Он доел завтрак, встал из-за стола. Мать тоже встала, подошла к нему, поправила воротник его куртки — совсем как в детстве, когда он уходил в школу.

— Ты возвращайся почаще, — сказала она.

— Я вернусь, — сказал он. — Обязательно.

Она обняла его — крепко, отчаянно, как обнимают на вокзале, когда не знают, увидятся ли снова. Он обнял её в ответ, чувствуя, какая она хрупкая. Вера вышла из своей комнаты попрощаться — сонная, волосы растрёпанные, молча обняла и снова ушла. Она так и не научилась говорить о чувствах вслух, как и Дима.

Такси ждало у подъезда. Дима взял сумку и вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, он думал о том, что обещал матери. Он действительно собирался подумать. Но где-то глубоко внутри он уже знал ответ. Книга, пометки, загадочные слова отца — всё это требовало действий, а не размышлений. Он не сможет сидеть в аудитории и слушать лекции по тактике, зная, что где-то есть правда о смерти отца, и он — единственный, кто может её найти.

Он ещё не принял решение. Но решение уже зрело в нём, как зерно, брошенное в землю. И когда оно прорастёт, никакие обещания его не удержат.

Глава 4

Глава 4. Решение

В институт Дима вернулся вечером, когда занятия уже кончились. Он прошёл через КПП, предъявил увольнительную, получил разрешение на вход от прапорщика — и оказался на плацу. Тот же плац, те же общежития, тот же серый бетон под ногами. Всё было как прежде, но ощущалось иначе — будто он уехал на неделю, а вернулся через год. Или будто это не он уехал, а весь мир незаметно сдвинулся на пару градусов, и теперь ни одна тень не лежала там, где должна.

В кубрике его встретили молча. Костик поднял голову от книжки, хотел что-то сказать, но осёкся. Рыжий Серёга просто кивнул и отвернулся. Они знали. Наверное, начальник курса уже сообщил — или слухи сами расползлись: в институте они распространяются быстрее, чем приказы. Дима бросил сумку на койку и сел. Никто не подошёл, никто не стал расспрашивать — и за это он был им благодарен. Ему не хотелось говорить. Ему вообще ничего не хотелось.

Он достал книгу отца, сунул её поглубже в тумбочку, под стопку чистого белья. Потом разделся, лёг и уставился в потолок, знакомый до последней трещины. Он думал о том, что завтра снова начнутся занятия — строевая, тактика, огневая подготовка, — и впервые за три года эта мысль не вызвала у него ничего, кроме глухого раздражения.

Утром он встал по сигналу, как всегда. Умылся, оделся, вышел на построение. Только внутри было пусто. Раньше эта пустота заполнялась привычкой — он делал что должно, и это давало смысл. Теперь привычка осталась, а смысл исчез. Он стоял в строю, слушал команды, выполнял их — и чувствовал себя роботом, который запрограммирован на определённые действия, но не понимает, зачем.

Первая пара — тактическая подготовка. Лекция в душной аудитории, майор с указкой у карты, схема наступления условного противника. Дима смотрел на карту, на стрелки и флажки, и вместо того чтобы анализировать фланги и огневые точки, думал о записях отца. «Дата выхода 14.03». «71 — ключ?». «Если ты это читаешь, значит, меня нет». Слова крутились в голове, как заевшая пластинка, и он не мог их выключить.

— Смирнов! — голос майора выдернул его из размышлений. — Повторите, что я только что сказал.

Дима встал. Посмотрел на карту. Попытался собраться.

— Тактика обороны в условиях городской застройки, товарищ майор, — сказал он наугад.

В аудитории повисла пауза. Майор нахмурился.

— Садитесь, Смирнов. Я говорил о наступлении. О на-сту-пле-ни-и. Вы что, спите с открытыми глазами?

— Никак нет, товарищ майор. Виноват.

Он сел. Костик с соседнего ряда покосился на него с удивлением. Со Смирновым такого не бывало никогда. Он всегда был лучшим. Всегда знал ответ раньше, чем заканчивался вопрос. А теперь — «виноват». Слово, которое Дима Смирнов не произносил ни разу за три года.

Дальше пошло хуже. На строевой он сбился с шага — впервые за всё время обучения. На огневой подготовке выбил восемь из десяти, хотя обычно клал все десять в десятку. Инструктор ничего не сказал, только хмыкнул и сделал пометку в журнале. Дима видел эту пометку и ничего не чувствовал. Раньше каждая такая отметка была бы для него личным оскорблением. Теперь — просто чернила на бумаге.

После обеда, когда у них выдался свободный час, Костик нашёл его за казармой. Дима сидел на вкопанной наполовину в землю шине, смотрел на полосу препятствий и вертел в пальцах отцовскую зажигалку — потёртую, газовую, с выцарапанными на корпусе инициалами «В. С.». Он не курил, просто держал её в руках.

— Можно? — Костик кивнул на покрышку рядом.

— Садись.

Костик сел, достал сигарету, закурил. Они молчали минуту-другую. Костик был единственным, с кем Дима мог молчать без неловкости. Может быть, поэтому он терпел его рядом — за ненавязчивость, за умение не лезть в душу без спроса.

Но сегодня Костик решил спросить.

— Дим, я, конечно, понимаю: у тебя горе, всё такое. Но ты сам на себя не похож.

Дима покрутил зажигалку. Щёлкнул колёсиком — раз, другой. Искра вспыхивала и гасла.

— Я не верю, — сказал он тихо.

— Во что не веришь?

— Что отец погиб.

Костик затянулся, выпустил дым. Не засмеялся, не стал переспрашивать — просто ждал.

— Нам сказали: взрыв, — Дима говорил медленно, подбирая слова. — Никто не видел тела. Был закрытый гроб. Матери отдали кольцо, часы — и всё. Он будто исчез, а вместо него похоронили коробку.

— Ну, взрыв — это серьёзно, — осторожно заметил Костик. — Если тело обгорело, его и правда не показывают. Чтобы не травмировать родственников. Это стандартная процедура, я читал.

— Я тоже читал. Но дело не только в этом. — Дима наконец убрал зажигалку в карман и посмотрел на Костика. — Перед смертью он звонил мне. Как будто прощался.

— Может, совпадение?

— Может. Но на похороны пришёл человек, которого никто не знает. Назвал отца боевым товарищем. Сказал, что он погиб, защищая других.

— Твой отец воевал?

— Нет, но теперь я не уверен.

Костик потушил сигарету, выбросил окурок. Он больше не выглядел скептиком — скорее, озадаченным.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю, — Дима покачал головой. — Пока не знаю. Но я должен узнать правду. Понимаешь? Должен. Не могу сидеть здесь, зубрить тактику и делать вид, что всё нормально. Там, — он кивнул куда-то в сторону города, — там мать одна с сестрой. И дело отца затягивают. А я здесь.

Костик долго молчал. Потом сказал:

— Слушай. Я тебя не отговариваю. Но если решишь что-то делать — ты только скажи. Я помогу чем смогу. Ну, в пределах возможностей курсанта, — он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.

— Спасибо, — сказал Дима.

Это было единственное слово, которое он мог сейчас сказать. Но оно было искренним.

Вечером, лёжа на койке, он снова достал книгу. Перечитал знакомые строки: «Если ты это читаешь, значит, меня нет». Потом захлопнул её и убрал обратно в тумбочку. Решение ещё не сформировалось в словах, но он уже знал, что будет дальше. Он не останется здесь. Не сможет. Слишком много вопросов, на которые нужно найти ответы.

Он уже знал, что завтра напишет рапорт, но что-то внутри сопротивлялось. И от этого было одновременно страшно и легко — как перед прыжком с парашютом, когда шаг уже сделан и остаётся только лететь.

Позже, после отбоя, Дима вышел в коридор с телефоном в руке. В кубрике говорить не хотелось: Костик уже спал, Серёга читал при свете маленькой лампочки, и нарушать эту хрупкую тишину было нельзя. Он прошёл в конец коридора, к окну, выходящему на плац. За стеклом горели фонари, и пустое заасфальтированное пятно казалось огромным и чужим.

Он набрал номер матери. Гудки шли долго. Он уже решил, что она спит, когда в трубке раздался её голос — тихий, усталый, но всё ещё бодрый настолько, насколько может быть бодрым человек, который держится из последних сил.

— Дима? Ты почему не спишь?

— Не спится. Решил позвонить, узнать, как вы там.

Мать вздохнула. Это был не просто вздох — это был выдох человека, который целый день носил на себе тяжесть и только сейчас, в темноте пустой квартиры, позволил себе немного её сбросить.

— Держимся. Но сегодня... — она запнулась, подбирая слова. — Сегодня днём к нам приходили люди. Представились сотрудниками полиции. Сказали, что у них есть право на обыск. Сунули мне какую-то бумагу, я даже прочитать не успела — они сразу начали ходить по комнатам.

Дима почувствовал, как внутри всё напряглось.

— Обыск?

— Они сказали — в рамках расследования дела отца. Что они ищут какие-то документы или вещи, которые он мог хранить дома. Они всё перевернули, Дима. В гостиной, в спальне, в твоей комнате. Но особенно долго были в кабинете отца. Перебрали все книги, все папки, все ящики. Что-то искали. Очень тщательно.

— Что-то нашли?

— Нет. — В голосе матери послышалось что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— А бумага? — переспросил Дима. — Ты сказала, они сунули тебе бумагу. Ты её сохранила?

— Да.

— Звонила в управление?

— Сразу после них. Мне сказали, что никаких обысков не санкционировали. Что никто из их сотрудников к нам не выезжал. И что бумага, которую я описала, не является официальным документом.

Дима чувствовал, как внутри нарастает ледяная тяжесть. Обыск в кабинете отца — именно там, где лежала книга, которую он забрал с собой.

— Мам, ты в порядке? Они тебе не угрожали?

— Нет. Просто зашли, перевернули всё и ушли. Со мной почти не разговаривали.

— Мам, если кто-то ещё придёт — сразу звони в полицию. Ладно?

Он представил мать и Веру, стоящих в тёмном коридоре. Они сейчас были там, вдвоём, в опустевшей квартире, и каждая держалась сама за себя, хотя на самом деле нужны были друг другу.

— Хорошо, Дим, мы справимся. Главное, чтобы ты учился. Ты же помнишь, что обещал мне?

— Я помню, — сказал Дима, но голос его прозвучал глухо.

Он действительно помнил. «Не бросай учёбу». «Подумай». Он обещал подумать — и думал. Думал каждую минуту с тех пор, как вернулся в училище. Думал на занятиях, на строевой, в столовой, лёжа в кровати. И чем больше он думал, тем яснее становился ответ. Он не мог сидеть здесь и делать вид, что всё в порядке, пока мать считает копейки, пока Вера плачет в подушку, пока следователи возятся с делом отца.

— Ладно, мам, — сказал он. — Ты ложись спать. Завтра трудный день.

— Ты тоже ложись. Спасибо, что ты позвонил.

— Перестань, мам, — сказал он. — Спокойной ночи.

Он нажал отбой. Телефон погас, и в коридоре снова стало тихо. Дима стоял у окна и смотрел на плац. Фонари горели, как всегда. В караулке у ворот стоял дежурный с автоматом. Где-то далеко, за забором части, шумел город. Жизнь шла своим чередом, и ей не было дела до того, что в одной отдельно взятой квартире умер муж и отец, а его сын сейчас стоит в тёмном коридоре и пытается понять, что важнее: данное матери слово или долг перед семьёй.

Он думал о сестре. Вера была младше его на четыре года. В детстве он учил её кататься на велосипеде, дрался с мальчишками, которые её дразнили. Когда он уехал в институт, она написала ему первое письмо — смешное, с кучей ошибок, и в конце приписала: «Я тобой гаржусь». Он сохранил это письмо, хотя никогда ей не говорил. Теперь он за сотни километров отсюда слушает лекции по тактике и ничего не может сделать.

Он думал о матери. Она работала бухгалтером в небольшой фирме, получала скромно, но стабильно. С отцовской зарплатой они жили небогато, но достойно. Теперь отцовской зарплаты нет, а расходы остались: квартплата, кредит за машину, которую они взяли два года назад, лекарства для бабушки, которая жила отдельно, но требовала помощи. Как она справится одна? На свою зарплату она не вытянет. Придётся брать дополнительные часы, подработки, влезать в долги. Он знал мать: она будет тянуть до последнего и никогда не попросит помощи. Но он-то видел. Видел её усталые глаза, видел, как она похудела за эти дни, как дрожат её руки, когда она думает, что никто не смотрит.

И он думал об отце. О том, что отец не хотел, чтобы он бросал учёбу. Но теперь, после всего, что Дима узнал из книги, всё было иначе. Теперь отца не было. А мать и сестра были. Значит, всё сходилось к одному: он должен вернуться домой. Не на каникулы, не на выходные — насовсем. Должен помочь матери деньгами, поддержать сестру, а главное — найти того, кто убил отца.

Он всё ещё сопротивлялся этому решению. Оно шло вразрез со всем, чему его учили: дисциплина, долг, приказ. Офицер не бросает учёбу. Офицер не принимает решений на эмоциях. Но где-то в глубине он уже знал: это не эмоции. Это выбор. Трудный, болезненный, но единственно возможный. И он его сделает.

Он отошёл от окна и направился в кубрик.

Утром Дима не пошёл на занятия. Впервые за три года он нарушил распорядок — не потому, что забыл или проспал, а потому, что принял решение и теперь должен был пройти путь, который полагался по уставу. Сначала — непосредственный начальник. Так требовала субординация, и он, даже уходя, соблюдал её до конца.

Командир взвода, капитан Лавров, сидел в канцелярии и заполнял журнал. Тридцать два года, спортивный, подтянутый, с вечной складкой между бровей и привычкой говорить коротко и по делу. Диму он знал хорошо: Смирнов был лучшим во взводе, и капитан не раз ставил его в пример остальным. Поэтому, когда Дима вошёл, приложил руку к головному убору и с порога произнёс: «Товарищ капитан, разрешите обратиться по личному вопросу», — Лавров отложил ручку и нахмурился.

— Обращайтесь, Смирнов.

— Прошу вашего разрешения подать рапорт об отчислении из института.

В канцелярии повисла тишина. Капитан смотрел на него несколько секунд, и складка между бровей стала глубже.

— Сядьте, — сказал он наконец, указав на стул. Дима сел. Лавров встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— Я знаю о вашей ситуации. Примите мои соболезнования. Но отчисление — это серьёзный шаг. Вы лучший курсант на потоке. Через два года выпуск, лейтенантские погоны, распределение в часть. Что вы будете делать на гражданке?

— У меня семья, товарищ капитан. Мать и сестра. Им нужна помощь.

— Помощь можно оказывать по-разному. Закончите институт, получите звание, будете получать офицерское довольствие — сможете помогать семье деньгами. Это разумнее, чем бросать всё сейчас и идти в никуда. Вы понимаете это?

— Понимаю, — ответил Дима ровно. — Но я принял решение.

Лавров помолчал, потом подошёл к столу и сел напротив Димы.

— Смирнов, я редко кого хвалю. Вы это знаете. Но вы — один из лучших, кого я видел за десять лет службы. У вас есть характер, дисциплина, голова на плечах. Такие, как вы, нужны армии. Ваш отец был офицером. Он бы не хотел, чтобы вы ломали себе карьеру.

Дима сжал челюсти. Он ожидал этого аргумента — про отца. И всё же слова капитана попали в цель.

— Мой отец хотел, чтобы я был офицером, — сказал он. — Но он также хотел, чтобы я поступал по совести. Если я останусь здесь, зная, что матери нечем платить за квартиру, а сестра плачет ночами, — каким офицером я буду? Офицер должен защищать. А я даже свою семью защитить не могу.

Капитан долго смотрел на него, потом вздохнул.

— Это решает начальник курса. Идите к нему.

— Я понял, товарищ капитан. Разрешите идти?

— Идите.

Дима вышел. В коридоре он остановился, перевёл дух. Разговор дался тяжелее, чем он ожидал. Лавров не кричал, не давил — он говорил то, что Дима и сам знал. Но решение было принято. И он пошёл дальше — в штаб, к начальнику курса.

Полковник Григорьев был на месте. Дима постучал, вошёл, представился по форме. Григорьев сидел за столом, перед ним лежала та же стопка папок, что и в прошлый раз, когда он сообщил Диме о гибели отца. При виде Смирнова он поднял брови — не удивился, но насторожился.

— Слушаю вас, курсант.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться по личному вопросу. Прошу вашего разрешения на отчисление из института по семейным обстоятельствам.

Григорьев откинулся на спинку стула и несколько секунд разглядывал Диму, будто видел впервые.

— Вот, значит, как, — произнёс он задумчиво. — Садитесь.

Дима сел. Полковник не ходил по кабинету, как Лавров, — он остался на месте, но взгляд его стал тяжёлым и цепким.

— Я знал вашего отца, Смирнов. Он был настоящим офицером. Честным, принципиальным, упрямым. Я слышал, вы пошли в армию, а не в полицию — он, говорят, этого не хотел. И вот теперь, когда половина пути пройдена, вы хотите всё бросить?

Дима почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Полковник бил по самому больному — по чувству вины перед отцом, по желанию быть достойным его памяти.

— Я думал об этом, товарищ полковник, — сказал он, стараясь сохранять ровный тон. — Мой отец был не только офицером. Он был отцом. И мужем. Он заботился о семье. Если бы он сейчас оказался на моём месте — он бы поехал к матери и сестре. Я в этом уверен.

— Уверены? — Григорьев прищурился. — А я вот не уверен. Василий Смирнов был из тех, кто доводит дело до конца. Он бы сказал: «Закончи институт, а потом помогай». Он бы не стал рубить с плеча.

Дима молчал. Полковник наклонился вперёд, положил локти на стол.

— Послушай, Дмитрий. Я понимаю, что тебе тяжело. Потерять отца в таком возрасте — это страшно. Но ты сейчас на эмоциях. Тебе кажется, что, отчислившись, ты решишь все проблемы. А на самом деле ты создашь новые. Кем ты будешь работать? Пойдёшь в сельское хозяйство? Ты учился командовать людьми, а будешь сидеть на ферме или на кассе. А через полгода поймёшь, что совершил ошибку, но будет поздно. Обратно вас никто не возьмёт.

— Я понимаю риск, товарищ полковник, — тут же ответил Дима.

— Ни черта вы не понимаете! — Григорьев повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Вы думаете, я не видел таких, как вы? Молодых, горячих, которые после удара судьбы принимают поспешные решения? Из десяти таких девять потом жалеют. Вы хотите быть десятым?

— Я хочу помочь матери, — сказал Дима тихо, но твёрдо. — У неё никого, кроме меня. Сестра плачет ночами. Денег не хватает. Дело отца затягивают. Если я останусь здесь, я не смогу смотреть себе в глаза.

Григорьев смотрел на него долго. Потом встал, прошёлся по кабинету, остановился у сейфа. Молчал минуту, другую. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Я могу вам отказать, Смирнов. Имею право. По уставу, если курсант подаёт рапорт по семейным обстоятельствам, окончательное решение за начальником курса. Я могу задержать этот рапорт. Могу отправить вас к психологу. Могу дать отпуск на месяц — съездите домой, поможете, вернётесь. Хотите отпуск? Я устрою.

Дима почувствовал, как внутри поднимается волна — смесь упрямства и отчаяния. Полковник не отказывал прямо, он предлагал компромисс. И компромисс был разумным. На месяц съездить домой, помочь матери, разобраться в делах — а потом вернуться и закончить учёбу. Это звучало логично. Рассудок говорил: «Соглашайся». Но что-то внутри — то самое упрямство, которое передалось от отца, — не позволяло.

— Спасибо за предложение, товарищ полковник. Но месяц ничего не решит. Матери нужна постоянная помощь. А мне нужно быть там, где я могу что-то изменить. Не через полгода — сейчас.

Григорьев повернулся. Лицо его было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вы упрямы, как ваш отец. Он тоже никогда не отступал. Ладно, Смирнов. Я не могу держать вас насильно. Пишите рапорт. Но я предупреждаю: это не быстро. Бумаги пойдут по инстанциям — командир взвода, начальник учебного отдела, строевая часть, канцелярия. Пока всё оформят, пройдёт неделя, а то и две. И каждый на своём уровне будет пытаться вас отговорить. Готовы?

— Готов, товарищ полковник.

— Тогда садитесь и пишите.

Григорьев подвинул ему лист бумаги и ручку. Дима сел. Рука не дрожала, хотя внутри всё бурлило. Он начал писать: «Рапорт. Прошу отчислить меня из числа курсантов военного института по семейным обстоятельствам...» Слова ложились на бумагу ровно, как на строевой. Он дописал, поставил подпись, дату. Протянул лист полковнику.

Григорьев прочитал. Кивнул.

— Я передам в канцелярию. Но, как я сказал, процесс небыстрый. Идите пока на занятия. Когда будет приказ — вызову.

— Есть, — Дима встал.

— И, Смирнов... — Григорьев задержал его взглядом. — Если передумаете — рапорт можно отозвать. В любой момент, пока нет приказа. Имейте это в виду.

— Я не передумаю, товарищ полковник.

Он вышел. В коридоре было пусто, только дежурный курсант на посту у входа в штаб. Дима прошёл мимо, спустился по лестнице, вышел на плац. Солнце уже поднялось, и лёд на бетоне начал таять, оставляя мокрые следы. Он стоял и смотрел на серый асфальт, который знал до последней трещины, и думал о том, что только что перечеркнул три года своей жизни.

В следующие дни начались проволочки — именно такие, как предупреждал Григорьев. Командир взвода подписал рапорт не сразу, а только после повторного разговора, в котором пытался воззвать к разуму Димы через его товарищей: «Вы же их бросаете, Смирнов. Вы были правым флангом. На кого я теперь буду равняться?» Начальник учебного отдела, сухой подполковник с канцелярским лицом, задержал бумагу на три дня, находя то несоответствия в оформлении, то требуя дополнительных справок. Строевая часть потеряла его личное дело — потом нашла, но день был потерян.