Отряд будущего. Часть первая

Он уронил голову на руки. Как же он устал. Устал держаться, устал быть сильным, устал делать вид, что всё в порядке. Ему хотелось закричать, ударить кулаком по стеклу, сделать что-нибудь, чтобы эта тяжесть внутри исчезла. Но он не мог. Не умел. С детства его учили, что мужчины не плачут, что офицеры держат удар, что эмоции — это слабость. Он впитал это с молоком матери, и теперь эти уроки держали его, как прутья клетки. Он сидел с каменным лицом, а внутри у него всё горело.

За окном стемнело. Лес сменился полями, потом снова лесом. Колёса стучали, вагон покачивался. Пожилая женщина уснула, облокотившись на оконную раму. Парень в наушниках всё так же сидел, уставившись в телефон. Дима не спал. Он смотрел в темноту за стеклом и вспоминал.

Как отец болел за него на соревнованиях по рукопашному бою. Дима тогда проиграл, и ему было стыдно. А отец сказал: «Проигрыш — это не позор. Позор — это когда ты не вышел на бой». Диме было двенадцать, и он запомнил эти слова на всю жизнь.

Вспомнил и то, как они чинили старые отцовские «Жигули». Отец лежал под машиной, а Дима подавал ему ключи. Он тогда впервые почувствовал себя взрослым — не потому, что держал гаечный ключ, а потому, что отец разговаривал с ним как с равным. «Видишь, сынок, машина — это как человек. Если за ней не следить, она сломается. Но если ухаживать — будет служить верой и правдой». Дима тогда сразу понял, что отец говорит не только о машине.

Отец всегда хотел, чтобы Дима пошёл в полицию. Дима отказался. Это был их единственный серьёзный конфликт. Они не разговаривали две недели. Потом отец сам пришёл и сказал: «Твоё дело. Я всё равно буду тобой гордиться». Они обнялись, и Дима почувствовал, что отец наконец принял его выбор. Не одобрил, но принял. Это было важно.

Он подумал, что так и не сказал отцу главного. Не сказал, что тоже любит его. Что благодарен за всё. Что пошёл в армию не назло ему, а потому, что хотел найти свой путь. Что всегда равнялся на него, даже когда спорил. Эти слова теперь останутся несказанными, и Дима никогда не узнает, понял ли их отец без слов.

Поезд замедлил ход. За окном показались огни станции. Дима глянул на часы — в пути прошло почти два часа, осталась ещё половина. Он не заметил, как пролетело время. Воспоминания заменили ему сон, еду, разговоры. Он прожил с отцом ещё несколько часов, пока поезд вёз его к матери.

Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Оттуда глядел молодой парень с осунувшимся лицом и красными от недосыпа глазами. Курсант. Офицер. Сын. Теперь — старший мужчина в семье. Он ещё не осознал эту роль, но уже чувствовал её тяжесть. Теперь он отвечает за мать и сестру. Теперь он должен быть сильным за двоих. За себя и за отца.

Дима откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. До дома оставалось два часа. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как посмотрит в глаза матери. Не знал, как переживёт похороны. Он знал только одно: отец умер, и это навсегда. Остальное придёт потом.

Дима слушал стук колёс и впервые за весь день позволил себе не думать. Просто ждать, когда поезд привезёт его домой.

Дима вышел на перрон, когда уже стемнело. Осенний ветер пробирал до костей, но он не чувствовал холода — только пустоту и странную, непонятно откуда взявшуюся ясность. Он шёл через вокзал, лавируя между людьми, и всё казалось ненастоящим: свет фонарей — слишком жёлтым, голоса — слишком громкими, смех — неуместным. Кто-то задел его плечом, извинился, он не ответил.

Такси довезло его до дома за двадцать минут. Он жил в этом районе всю жизнь, знал каждый двор, каждую лавочку, каждое дерево. Здесь они с отцом играли в футбол, когда Диме было десять. Здесь он впервые поцеловал девочку в четырнадцать лет. Здесь отец учил его водить машину — старую «девятку», которая глохла на каждом перекрёстке, и отец смеялся: «Ничего, сынок, главное — не переживай. Держи сцепление увереннее».

Теперь этот двор выглядел чужим. Тот же подъезд, те же окна, но свет в них горел иначе — тревожно, тускло, будто весь мир понимал, что в этой квартире случилось горе.

Он поднялся на третий этаж пешком — лифта не было, старый дом, сталинка. На лестничной площадке пахло кошками и табаком. Он остановился перед дверью, перевёл дыхание, поправил сумку на плече. Позвонил.

Дверь открыла мать. Заплаканная, растерянная. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но держалась она ровно.

— Дима, — сказала она тихо, и голос её дрогнул.

Она обняла его. Не так, как обычно — не быстрое приветственное объятие, а долгое, молчаливое, в котором было всё: и горе, и облегчение, и страх, и благодарность. Он обнял её в ответ и почувствовал, какая она стала лёгкая и хрупкая, будто птица. Когда он успел стать выше неё? Когда она успела постареть?

В коридор вышла Вера. Сестра была в старом домашнем свитере, рукава натянуты на пальцы — она так делала с детства, когда нервничала. Лицо опухшее, глаза красные. Она не сказала ни слова, просто подошла и уткнулась лбом в его плечо. Он обнял её одной рукой, другой всё ещё держал мать. Так они стояли втроём в тёмной прихожей, и никто не хотел отпускать первым.

— Проходи, — сказала мать наконец. — Что мы в дверях? Ты голодный? Я ужин приготовила, но... — она запнулась, — но мы тебя не ждали к ужину. То есть ждали, но не знали точно, когда...

— Мам, присядь, — сказала Вера. — Я всё сделаю.

Мать замолчала, махнула рукой. Слова путались, и это было понятно.

Дима снял ботинки, прошёл в комнату. В гостиной всё было как всегда: диван, телевизор, книжный шкаф, где отец собирал свою коллекцию. На журнальном столике стояла его фотография — та, где он в форме, при орденах. Перед фотографией лежали цветы.

Он сел на диван. Мать села рядом, Вера — в кресло, поджав ноги. Несколько секунд все молчали. Потом Дима спросил:

— Расскажи, как это было. Всё, что знаешь.

Мать вздохнула, сложила ладони на коленях. Она рассказывала спокойно, но это спокойствие давалось ей с трудом: он видел, как она стискивает пальцы, чтобы не дрожали.

— Вчера вечером он собирался на выезд. Сказал, что появилась наводка по одному делу. Я спросила, почему один, почему без группы. Он сказал: «Это не задержание, просто проверить информацию. Я быстро, к ужину вернусь». Я ещё хотела его остановить... чувствовала что-то. Но он меня никогда не слушал. Ты же знаешь.

Дима знал. Отец всегда был одержим работой. Если дело не давало ему покоя, он мог не спать ночами, перебирать документы, чертить схемы. Мать шутила, что он женат на следствии, а она — так, любовница. Шутка была старой, и раньше она всегда вызывала у отца смущённую улыбку. Теперь она стала горькой правдой: работа забрала его насовсем.

— Он не вернулся к ужину, — продолжала мать. — Я позвонила ему — на звонки не отвечал. Я позвонила дяде Ване — он ничего не знал. Я не спала всю ночь. А утром приехали из управления. Следователь, молодой парень, сказал: «Майор Смирнов погиб при исполнении». Вот так, казёнными словами.

— Что ещё он сказал? — Дима наклонился вперёд. — Как именно это случилось?

— Был взрыв. Подробностей он не знает, а может, и не говорит. Всё время отвечал как по бумажке: «Ведётся расследование», «Подробности уточняются», «Я не уполномочен разглашать». Я спрашивала, но он уходил от ответа.

Она замолчала. Дима смотрел на её руку, на кольцо и пытался представить, что чувствует человек, который держит в ладонях обгоревшие вещи мужа. Вещи, которые ещё вчера были на живом человеке.

— Они сказали, что гроб будет закрытым, — добавила мать тихо. — Из уважения к семье. Чтобы мы запомнили его живым.

— Удобно, — сказал Дима, и в его голосе прозвучало что-то похожее на горечь.

— Что ты имеешь в виду? — впервые заговорила Вера. Голос у неё был хриплый, как после долгого плача.

— Ничего, — покачал головой Дима. — Ничего, Вер. Просто... я бы хотел увидеть его. Чтобы попрощаться. Чтобы поверить.

— Ты не веришь? — мать посмотрела на него с тревогой.

Он не ответил сразу. Что он мог сказать? Что ему кажется странным — закрытый гроб, шаблонные ответы, тело, которое никто не увидит? Что отец за два дня до смерти звонил и говорил загадочные вещи? Что всё это не складывается в его голове в цельную картину? Но это были только смутные ощущения, не факты. И он не мог пугать мать своими сомнениями — не сейчас, когда она и так на грани.

— Я верю, — сказал он. — Просто... трудно. Очень трудно.

Мать кивнула и снова сжала руки. Вера всхлипнула и отвернулась к окну. За окном мигали огни соседнего дома, и шёл дождь — мелкий, октябрьский.

— Соседи приходили, — сказала мать после паузы. — Принесли цветы, продукты. И дядя Ваня заходил. Сказал, что твой отец не должен был ехать один.

— Дядя Ваня знал?

— Не знаю. Он не сказал. Просто повторил, что это была ошибка. Что он винит себя.

Дима запомнил это. Позже он поговорит с Ваней отдельно. Не сейчас. Сейчас нужно было быть здесь, с матерью и сестрой. Они сидели в гостиной ещё долго, но уже почти не разговаривали. Слова кончились. Осталось только молчание и тихий стук дождя за окном.

Потом мать ушла на кухню поставить чай. Дима знал: она просто не хочет плакать при детях. Вера осталась сидеть в кресле, закутавшись в плед. Дима подошёл к книжному шкафу, провёл пальцем по корешкам. Среди них была и энциклопедия, подаренная отцу на сорокалетие. Вот старая книга по криминалистике, которую отец читал ещё в академии. Все эти вещи были пропитаны его присутствием. Казалось, он сейчас войдёт в комнату, сядет в своё кресло и скажет: «Ну что, сынок, как учёба?»

Но он не войдёт. Никогда.

Дима сжал зубы и отвернулся от шкафа. На журнальном столике стояла отцовская кружка — та самая, с надписью «Лучшему папе», которую Вера подарила отцу ещё в детстве. Кружка была пустая. Рядом лежали очки для чтения, которые он вечно искал по всему дому.

Мать вернулась с чаем. Они выпили молча, каждый думая о своём. Потом Дима помог ей убрать со стола, и она пошла спать — или просто лечь, закрыть глаза и лежать без сна до самого утра. Вера ушла к себе. Дима остался в гостиной.

Он сидел в отцовском кресле, смотрел на его фотографию и думал. Закрытый гроб. Обгоревшие останки. Кольцо и оплавившееся удостоверение — улики, которые ничего не доказывают. Шаблонные ответы следователя. Странный звонок за два дня до смерти. Слишком много совпадений, слишком много вопросов. Он не мог сформулировать, что именно его беспокоит, но внутри росло ощущение: что-то не так.

Глава 3

Глава 3. Незнакомец

Похороны назначили на одиннадцать утра. День выпал серый, без солнца, небо затянуло низкими облаками. Земля была ещё влажная от вчерашнего дождя, местами стояли лужи. Дима остановился у входа в ритуальный зал, смотрел, как собираются люди.

Их было немного. Коллеги отца из управления — человек десять в штатском, но с той особой выправкой, которую ни с чем не спутаешь. Соседи — Гончаровы, Решетниковы, ещё кто-то, кого Дима знал в лицо, но не помнил по имени. Дядя Ваня стоял чуть поодаль, у стены, и нервно курил, хотя курить здесь было нельзя. Мать стояла рядом с Верой, обе были в чёрном. Вера плакала, не скрываясь, мать не плакала — её лицо застыло, как маска, и только пальцы, сжимавшие плечо дочери, выдавали напряжение.

Дима вошёл в зал. В центре стоял гроб. Закрытый. Тёмное дерево, лакированная крышка, венки по бокам. Всё как полагается. Только одна деталь не давала ему покоя: крышка была закрыта, и он знал почему. «Сильные ожоги. Тело невозможно опознать визуально». Он повторял про себя эти слова, но не мог избавиться от ощущения, что прощается с коробкой, а не с отцом.

Началась церемония. Кто-то говорил речь — кажется, начальник отдела, где служил отец. Слова были правильные, гладкие, как морская галька: «...отдал жизнь при исполнении... пример для молодых сотрудников... скорбим вместе с семьёй...». Дима не слушал. Он смотрел на гроб и пытался представить, что внутри. Не мог. Отец был живым, громким, с вечной полуулыбкой и привычкой хлопать Диму по плечу. В этом лакированном ящике не мог лежать его отец.

Потом подошла мать. Она положила руку на крышку, замерла на несколько секунд. Дима видел, как дрогнули её плечи. Она ничего не сказала — просто постояла и отошла. Вера разрыдалась, и её увели соседки.

Пришло время выносить гроб. Дима сам вызвался. Он, дядя Ваня и ещё четверо мужчин — коллеги отца — взялись за ручки. Гроб подняли, и Дима тут же почувствовал то, от чего у него внутри всё сжалось.

Гроб был слишком лёгкий.

Тяжесть чувствовалась, но распределена она была неправильно, словно внутри лежало что-то невесомое.

Он покосился на дядю Ваню. Тот шёл с другой стороны, лицо у него было мокрое — то ли от дождя, то ли от слёз. Но когда их взгляды встретились, Ваня быстро отвёл глаза. Дима ничего не сказал. Просто запомнил. Запомнил эту лёгкость, этот отведённый взгляд.

И она не отпускала его. Сидела где-то под рёбрами, как заноза. Дима шёл за гробом и считал шаги, и с каждым шагом мысль становилась всё навязчивее. Гроб не должен быть таким лёгким. Он видел похороны раньше — деда, соседа по подъезду, — и помнил, как тяжело даётся каждый метр, когда на плечах лежит тело. А здесь... здесь было что-то не так.

Он попытался отогнать эту мысль. Сказал себе: «Ты просто устал. Ты просто не в себе. Отец погиб, ты не спал, ты не ел». Но мысль возвращалась. Снова и снова. И с каждым разом становилась всё чётче.

«А что, если его там нет?»

Эта мысль была настолько дикой, настолько невозможной, что Дима даже остановился на секунду. Но тут же заставил себя идти дальше. Нет. Это чушь. Это паранойя. Мать узнала кольцо. Следователи подтвердили. Тело обгорело, но это отец.

И всё же... Гроб был слишком лёгким.

Процессия двинулась к могиле. Кладбище было старым, с узкими дорожками и покосившимися памятниками. Дождь усилился, и ноги скользили по грязи. Дима шёл и считал шаги. Раз, два, три. На сороковом шагу они остановились у ямы, вырытой среди таких же свежих холмиков. Рядом стоял памятник какому-то генералу, через дорожку — скромная оградка с выцветшей фотографией.

Гроб поставили на подставки. Дима отошёл к матери, взял её за руку. Она была ледяная. Священник — старый, с седой бородой, присланный из ближайшей церкви — начал читать молитву. Слова плыли мимо, монотонные и торжественные, но Дима их не слышал.

И тут он увидел незнакомца.

Мужчина стоял чуть поодаль, у старой берёзы. Он был в штатском — тёмное пальто, шарф, в руке зонт. Лет пятьдесят — пятьдесят пять, короткая стрижка, военная выправка. Лицо спокойное, но глаза — внимательные, цепкие. Такие глаза Дима видел у отцовских коллег, которые прошли горячие точки. Он не был похож на родственника. И не был похож на случайного прохожего.

Когда молитва кончилась и гроб начали опускать в могилу, незнакомец подошёл ближе. Он двигался тихо, незаметно, как человек, привыкший не привлекать внимания. Раздался командный голос, и почётный эскорт произвёл троекратный залп. Дима заметил незнакомца снова, когда уже прощались — бросали горсти земли в яму, и мокрая земля глухо стучала по крышке.

Незнакомец подошёл к Диме после того, как всё кончилось. Тот стоял у края могилы, глядя, как рабочие засыпают яму. Мать и Вера уже отошли к машине.

— Дмитрий, — произнёс незнакомец.

Дима обернулся. Мужчина стоял в двух шагах, держал зонт в опущенной руке. Короткие седые волосы, начисто выбритое лицо.

— Мы не знакомы, — сказал он. — Я Александр. Я знал вашего отца.

— Вы из полиции?

Александр помолчал. Потом сказал — тихо, так, что слышал только Дима:

— Нет, но Василий Андреевич был моим другом и боевым товарищем. Я скорблю вместе с вами. Он погиб, защищая других. Это всё, что я могу сейчас сказать.

Дима хотел что-то спросить. Что за чушь? Какой боевой товарищ? Если он друг, то почему Дима никогда его раньше не видел? Почему он говорит так, будто знает что-то, чего не знает семья? Но Александр уже отступил на шаг.

— Когда будете готовы узнать правду, мы свяжемся с вами, — добавил он и развернулся.

— Стойте, — Дима шагнул за ним. — Какую правду? Кто вы вообще такой?

Александр не ответил. Он уже уходил, и его фигура быстро скрылась за деревьями и памятниками. Дима мог бы догнать его, но что-то остановило. Может быть, то, как спокойно и уверенно говорил этот человек. Или то, что он назвал отца боевым товарищем. Так говорили только о тех, кто воюет. Но отец никогда не воевал. Или воевал?

Дима вернулся к могиле. Рабочие уже заканчивали. Он стоял и смотрел на свежий холмик, и в голове у него всё перемешалось. Лёгкий гроб. Странный незнакомец. Боевой товарищ. Что всё это значит?

Чья-то рука легла ему на плечо. Он вздрогнул. Это был дядя Ваня.

— Пойдём, Дима. Поминки скоро, надо ехать.

— Дядь Вань, — Дима повернулся к нему. — Ты видел того человека? Высокий, в тёмном пальто, с зонтом.

Ваня замер. Лицо его стало белым, как у покойника. Он быстро огляделся, словно боялся, что кто-то услышит, и сказал:

— Раньше не видел.

— Он сказал — отец был его боевым товарищем и погиб, защищая других. Что это значит?

У дяди Вани ком подкатил к горлу. Он с трудом сглотнул.

— Ничего это не значит! — голос Вани дрогнул. — Пойдём, поговорим потом. Мало ли кто что говорит на похоронах. Люди всякую ерунду несут, лишь бы утешить.

Дима шёл рядом, но краем глаза заметил: Ваня будто знал. Знал, о ком речь. Знал, о чём говорил Александр. И молчал.

В машине они ехали молча. Мать дремала, утомлённая слезами, облокотив голову на плечо Димы. Вера смотрела в окно. Дима перебирал в памяти слова Александра. «Он был моим другом». «Погиб, защищая других». «Боевой товарищ».

Отец был следователем. Честным, упрямым, дотошным. Иногда он пропадал на несколько дней, но Дима всегда считал это обычной полицейской рутиной. А теперь вдруг появился человек, который говорил о чём-то странном.

За окном начинался дождь, мелькали мокрые улицы, серые дома, лужи, в которых отражалось низкое небо. Дима смотрел на родной город и вдруг понял: он ничего не знает о своём отце. Совсем ничего. И сейчас, когда отца больше нет, узнать правду — это единственное, что он может для него сделать.

Поминки закончились поздно. Гости разошлись, соседи помогли убрать со стола, и квартира снова погрузилась в тишину. Мать ушла в спальню — она держалась весь день, но к вечеру силы кончились, и Дима почти на руках отнёс её до кровати. Вера закрылась в своей комнате, сказала, что хочет побыть одна. Дима остался в гостиной. Сидел за пустым столом, смотрел на сдвинутые стулья, на остывшие чашки с недопитым чаем, на тарелку с нетронутыми пирожками. Соседка принесла их утром, но никто так и не поел.

Он встал и пошёл по коридору. Ноги сами привели его к двери отцовского кабинета. Он не был здесь с тех пор, как уехал в институт. Кабинет всегда был территорией отца: сюда не заходили без стука, здесь не убирали посторонние, и даже мать говорила: «Я туда не лезу». Дима положил руку на дверную ручку, помедлил и вошёл.

В кабинете пахло табаком и бумагой — запах, который он помнил с детства. Маленькая комната, стол у окна, книжный шкаф до потолка, набитый папками и разной макулатурой. На столе — лампа, пепельница, кружка с засохшей кофейной гущей, несколько ручек в банке из-под горчицы. Всё так, как оставил отец. Дима сел в его кресло, провёл ладонью по столешнице. Дерево было гладким, с глубокой царапиной у края — отец говорил, что это след от ножа, оставшийся, когда он однажды вскрывал конверт с письмом.

Он открыл ящик стола. Ничего особенного: чистые листы бумаги, старый ежедневник, скрепки, бланки. Он пролистал ежедневник — обычные записи: даты, встречи, номера телефонов. Ничего примечательного. Он закрыл ящик и откинулся на спинку кресла. Что он искал? Он сам не знал. Просто хотел понять: почему отец звонил ему с теми странными словами? Почему Александр назвал отца боевым товарищем, а дядя Ваня побледнел и не хотел это обсуждать?

Он перевёл взгляд на шкаф. Три полки, битком набитые всякими бумагами. Справочники по криминалистике, уголовный кодекс с закладками, несколько книг по истории. Дима провёл пальцем по корешкам. Всё было в пыли. На верхней полке стояли книги, которые явно не читали годами. Он встал на цыпочки, вытащил одну наугад — старый учебник по судебной медицине. Полистал, поставил обратно. Взял другую — «Основы оперативно-розыскной деятельности», тоже ничего.

И тут он заметил её.

Книга стояла чуть глубже остальных, задвинутая среди других томов. Она была толще остальных, в тёмно-синем переплёте, без названия на корешке и на ней не было того слоя пыли, как на других книгах, словно её брали чаще других. Дима вытащил книгу и прочитал на обложке: «Физические аномалии и теория поля». Автор — Бергер Кроу. Издание старое, потрёпанное, с пожелтевшими страницами. На форзаце стоял штамп: «Библиотека Института теоретической физики АН СССР, 1972 г.». Книга явно была не из домашней коллекции. Отец никогда не интересовался физикой — во всяком случае, Дима об этом не знал.

Он раскрыл книгу. И замер.

Поля были испещрены пометками. Отец писал карандашом, мелким, но разборчивым почерком, который Дима узнал бы из тысячи. Пометки были странными, не имеющими отношения к тексту. Рядом с абзацем о гравитационных аномалиях стояло: «36 — дата выхода 14.03. Проверить источник. Карта не совпадает». Чуть ниже: «71 — закрыт. Кто заблокировал?» На полях были нарисованы стрелки, круги, вопросительные знаки. Где-то просто цифры: 36, 57, 23, 71 — обведённые и перечёркнутые.

Дима перевернул страницу. Здесь пометок было ещё больше. В углу, в самом низу, отец написал: «Если ты это читаешь, значит, меня нет. Не верь никому».

У Димы перехватило дыхание. Он перечитал эти строки несколько раз. «Если ты это читаешь, значит, меня нет». Отец знал. Знал, что его могут убить. Знал, что Дима однажды придёт в этот кабинет и найдёт книгу.

Он продолжил листать. На странице, посвящённой теории кротовых нор, отец нарисовал схему. Круги, соединённые линиями, и надписи: «Земля», «36», «71», «24». Рядом с цифрой 71 стоял знак вопроса и слово «Ключ?». От схемы отходила стрелка, ведущая к заметке на полях: «Это не мир — это ловушка».

Дима отложил книгу, встал и прошёлся по кабинету. В голове у него шумело. Надписи, схемы, какие-то цифры, которые явно были не просто цифрами. И ещё — «А2». Что такое А2? Он никогда не слышал этого названия. Может быть, оружие? Может быть, код?

Он снова сел, взял книгу и начал читать внимательнее. Текст самой книги был сложным, полным формул и терминов, которые он не понимал. Но пометки отца были написаны простым языком. Он вчитывался в каждую строчку.

На полях одной из глав он нашёл запись: «Прыжки в определённое время. 36 — стабилен. Почему? Спросить „А. С. В.“». Ниже — список фамилий, некоторые зачёркнуты. Одна фамилия была обведена: «Долгов». Другая — «Солодов». Третья — «Кроу» (рядом пометка: «Основатель?»).

Ещё одна страница содержала запись, сделанную, кажется, в большой спешке: «Тобольск — связь с 36. Кто проводник? Проверить цепочку: Кроу → Институт → Отдел → ?»

Отдел. Какое-то ведомство, о котором Дима никогда не слышал. Отец явно работал не просто следователем. Он вёл какое-то тайное расследование. И оно стоило ему жизни.

Дима закрыл книгу, положил на стол. Он чувствовал, как сердце колотится. Он не понимал и половины из того, что прочитал. Но одно было ясно: отец погиб не случайно. Он влез во что-то опасное, нашёл какую-то правду и был за это убит. И теперь эта правда лежала у Димы в руках, зашифрованная в пометках на полях старой книги.

Он подумал о матери. Если она узнает — испугается. Начнёт звонить в полицию, поднимать старые связи, привлекать внимание. А отец писал: «Не верь никому». Значит, среди старых связей могли быть те, кто его предал. Дима не имел права рисковать.

Он спрятал книгу в свою сумку, под вещи. Завтра он уедет обратно в институт, но перед этим попытается поговорить с дядей Ваней. Тот явно знал больше, чем говорил. Он странно вёл себя последнее время — и его поведение теперь обрело для Димы смысл.

Он выключил лампу и вышел из кабинета. В коридоре было темно и тихо. Мать и Вера спали. Дождь за окном кончился, и только редкие капли стучали по карнизу. Дима постоял у двери отцовского кабинета, провёл ладонью по косяку. Потом пошёл в гостиную, сел на кровать и ещё раз перечитал пометки.

Запись про Тобольск не давала ему покоя. Что это значит? Он вспомнил Александра — как тот говорил об отце. Тот явно знает больше, но где его теперь искать? И можно ли ему доверять?

Дима достал телефон. Открыл поисковик, вбил имя: «Бергер Кроу». Интернет молчал — ни ссылок, ни статей, ни даже форумов. Словно такого учёного никогда не существовало. Он попробовал «Разлом, физические аномалии» — поисковик послушно выдал несколько научно-фантастических романов и эзотерических блогов, но ничего похожего на то, о чём писал отец. «А2» — слишком короткий запрос, на экране замелькали модели телефонов, названия фирм, какие-то технические характеристики. Ничего, что имело бы отношение к тайнам отца. Он выключил телефон и отложил его в сторону.