Отряд будущего. Часть первая

Илья Шуличенко

Отряд будущего. Часть первая

Глава 1

Глава 1. Курсант

Всё вокруг стало расплываться, как мираж. Никто уже не знал, где правда, а где вымысел. Одному казалось, что они идут по городу, другому — что пробираются через скалы. Голос командира из рации, висевшей на бронежилете, прорвал пелену обмана.

— Отходим.

Два члена разведывательной группы принялись отходить обратно к разлому.

— Где Смирнов?

— Я его не вижу.

Внезапно налетел сильный ветер. Что-то неосязаемое поселилось в головах, заставляя трястись от ужаса. Ощущение, что кто-то наблюдает за ними, не оставляло ни на секунду. Послышались неразличимые голоса, вой сирен; по земле проскальзывали чьи-то бесформенные, жуткие тени.

— Смирнов! — крикнул командир группы в рацию. — Отступаем.

— Я иду дальше, — раздался твёрдый голос.

— Отставить!

Но ответа не последовало.

— Это приказ, майор. Как понял?

Василий Смирнов выключил свою радиостанцию и, превозмогая жуткую боль во всём теле, двинулся дальше. Из носа текла кровь, в ушах звенело, руки не слушались, тело трясло от перенапряжения. Он был подавлен. Его воля и мысли уже не подчинялись ему. И чем дальше он уходил от группы, тем больше это чувство охватывало его. Но он должен был узнать правду. Это не было геройством, это был долг: долг перед отрядом, перед семьёй и перед всем миром.

Картинка перед глазами стала быстро расплываться. Появился тёмный ореол, опоясывающий всё вокруг и превращающий мир в длинный тоннель с узким выходом. Он незамедлительно сужался. Внезапно перед глазами появились серые точки, а затем всё окончательно погрузилось в кромешную темноту.

***

За пять дней до событий.

Институт министерства обороны РФ.

Подъём был в шесть утра по расписанию, но Дима проснулся за пять минут до сигнала — как обычно. Он лежал, глядя в серый потолок комнаты, и слушал дыхание сослуживцев. За три с половиной года он выучил эти звуки наизусть: Костик, его сосед слева, дышал ровно и глубоко, как человек с чистой совестью. Рыжий Серёга справа всхрапывал, а потом резко обрывал сам себя, будто удивляясь собственному храпу. Они были привычными, почти родными, но сегодня раздражали. Дима не знал почему, но у него впервые возникло смутное предчувствие.

В коридоре раздался звуковой сигнал, а за ним — громкий голос дневального.

— Курс, ПОДЪЁМ! Приготовиться к утренней физической зарядке!

По голосу Дима узнал Витю Сабикова: громче его никого на курсе не было. Голос что надо, командирский. Если рявкнет на кого, того и гляди оппонент впадёт в ступор.

— Да чё он так орёт! — возмутился Серёга и накрылся подушкой.

Во всех комнатах включился свет. Общежитие № 3 ожило. Из-под каждой двери слышались шорохи одеял, стук ног по полу, зевки и первые сдавленные матюки.

Дима уже стоял у своей табуретки, зашнуровывая берцы. Не потому, что хотел быть первым, а потому, что руки помнили каждое движение.

— Смирнов, ты вообще спишь? — Костик потянулся на койке. — Ты уже с иголочки, а мы ещё глаза продрать не успели.

— В армии не спят, — бросил Дима без улыбки.

Костик хмыкнул, но продолжать не стал. Смирнов был не из тех, с кем можно трепаться по утрам.

Октябрьский воздух пах сыростью и прелой листвой — институт стоял на окраине Москвы, окружённый старым парком, где плац выглядел чужеродной бетонной заплаткой. Курсанты строились в шеренги, пар изо рта смешивался с утренним туманом. Дима стоял в первом ряду, правофланговый — место, которое он занял ещё на первом курсе и никому не уступал. Он видел, как командир взвода скользнул взглядом по строю, на секунду задержался на нём, кивнул почти незаметно. Этого кивка Дима добивался три года, но теперь, когда он был заместителем командира, ничего не чувствовал.

Курс бежал вдоль парка, дыхание сбивалось в общий ритм, берцы впечатывались в мокрый асфальт. Смирнов держал темп, не ускоряясь и не отставая. Его тело работало, как отлаженный механизм: мышцы помнили нагрузку, лёгкие знали, когда делать вдох. В такие моменты он позволял себе думать — не о заданиях и нормативах, а о чём-то другом.

Отец снова приснился ему этой ночью. Не кошмар — просто он стоял в дверях их старой квартиры и молча смотрел. Дима что-то говорил, кажется, оправдывался, а отец всё молчал. Проснувшись, Дима не мог вспомнить, за что именно оправдывался, но чувство неловкости осталось.

Он вспомнил их последний разговор перед поступлением. Они сидели на кухне, отец курил в форточку, мать запрещала, но он всё равно это делал, когда нервничал. Дима сказал, что идёт в военный институт, а не в полицейскую академию. Отец затянулся, выпустил дым и ответил спокойно, почти безразлично: «Это твоё дело».

Он не отговаривал. Не хвалил. Просто сказал — и всё. Но Дима запомнил эту фразу навсегда. Может быть, именно из-за неё он здесь. Не потому, что мечтал о погонах, а потому, что хотел ясности. Чёткой линии между «свои» и «чужие». Той линии, которую отец, кажется, для себя так и не провёл за двадцать пять лет службы в следствии.

— Смирнов! — окрик командира выдернул его из мыслей. — Ты что, уснул? Темп!

Он не сбавлял. Тот просто подгонял отстающих, а крайний — всегда крайний. Дима прибавил, и строй подтянулся за ним.

После пробежки начиналась полоса препятствий. Здесь он был в своей стихии. Рукоход, стенка, ров — Дима проходил всё чисто, без помарок, с той экономной грацией, которая отличает не спортсмена, а природного бойца. Курсанты посматривали на него кто с завистью, кто с уважением. За три года он ни разу не дал повода усомниться в своём первенстве. Но друзей среди них не завёл.

Не то чтобы он избегал людей. Просто не умел поддерживать лёгкий разговор ни о чём. Не обсуждал девушек, не травил анекдоты в курилке, не жаловался на командиров. Когда кто-то пытался сблизиться, отвечал ровно, корректно, но так, что продолжать не хотелось. Смирнова уважали, но не любили. Он знал это, и его это устраивало.

— Смирнов, ты как робот, — сказал ему как-то Костик после очередной тренировки. — Ни одной эмоции. Тебе бы в спецназ — там такие нужны.

— Может, и пойду, — ответил Дима тогда.

Но на самом деле он не знал, куда пойдёт. Армия была не целью, а способом — не быть тенью отца. Если бы он пошёл в полицию, его бы всю жизнь сравнивали: «Смирнов-младший», «сын того самого Смирнова». А в армии он был просто Смирнов, и этого было достаточно.

После занятий все отправились в столовую. Густой гул голосов, стук ложек, запах гречки и тушёнки. Дима сел за дальний стол. Он смотрел на своих однокурсников: они общались, шутили, делились новостями, но он не вливался в их коллектив.

Вечером проходили учения на полигоне. Отработка штурма здания в составе отделения. Смирнов командовал группой, и здесь он преображался. Его голос становился жёстче, движения — точнее. Он видел поле боя целиком, предугадывал действия «противника» и распределял людей так, чтобы не было потерь. Старшина курса, наблюдавший за учениями, сделал пометку в блокноте. Дима заметил это краем глаза, но не подал виду.

Когда один из бойцов замешкался у входа, Дима подскочил к нему и процедил сквозь зубы:

— Ты труп! Ты только что положил всю группу. Встал! Повторил!

Курсант побледнел, но встал. Они повторили манёвр. На этот раз всё прошло чисто. Дима не похвалил товарища — просто кивнул и пошёл дальше. Не жестоким — требовательным. По-другому не умел.

После тренировки, когда остальные пошли к автобусу, Дима задержался на полигоне. Он сидел на пустом ящике из-под снарядов и смотрел, как темнеет небо над насыпью стрельбища.

Он снова вспомнил отца. Вот они вдвоём едут на рыбалку — единственное, что отец позволял себе из отдыха. Вот он учит Диму разбирать пневматический ПМ на кухонном столе. Вот читает газету, хмурится и говорит матери: «Опять эти американцы...». Дима тогда не понимал, почему отец, сам не воевавший, так остро реагирует на военные сводки. Теперь, кажется, начал понимать.

Он думал о том, что ни разу не спросил отца по-настоящему: почему тот не хотел, чтобы сын шёл в армию? Что он видел такого, от чего пытался уберечь? Дима всегда считал, что дело в бюрократии, в коррупции, в вечном противостоянии системы и справедливости. Но теперь ему казалось, что было что-то ещё. Что-то, о чём отец никогда не говорил.

Телефон завибрировал в кармане. Смирнов глянул на экран — «Папа». Он удивился: отец редко звонил сам, обычно они созванивались по выходным перед вечерней поверкой, и то мать напоминала. Дима посмотрел по сторонам и нажал «принять».

— Привет, пап.

— Здоров, сын. Не отвлекаю?

— Нет, я на полигоне, тренировка закончилась. Что-то случилось?

На том конце затянулась пауза. Потом отец сказал — и голос его звучал странно, будто он устал или был чем-то встревожен:

— Ничего не случилось. Просто хотел услышать твой голос. Ты как?

— Нормально. Всё по плану.

— Хорошо. Это хорошо. Слушай, сын... — отец снова замолчал, подбирая слова. — Если вдруг что-то... В общем, что бы ни случилось, помни: я тебя люблю.

— Ты о чём? Что-то случилось? — Дима напрягся.

— Да нет, не бери в голову. Просто старею, наверное. Сентиментальный стал. Ладно, иди отдыхай. Береги себя.

— Ты тоже.

В трубке зазвучали короткие гудки. Дима сунул телефон в карман и почувствовал необъяснимую тревогу. Отец никогда так не говорил. Никогда не звонил просто так среди недели. И эта его фраза...

Он хотел перезвонить, но решил, что это будет глупо. Подумаешь, отец устал на работе. Следователи тоже люди, у них бывают тяжёлые дни. Дима убедил себя в этом и пошёл к автобусу.

Очередное утро выдалось на редкость ясным и холодным. Солнце висело низко над казармами, не грело, но слепило. Плац уже покрылся тонкой корочкой льда — ночью ударил первый заморозок, и теперь бетонные плиты хрустели под берцами. Курсанты выстроились в две шеренги, пар вырывался из десятков ртов, смешиваясь в одно облако над строем.

Дима стоял на своём обычном месте — правофланговый, первая шеренга. Форма сидела безупречно, подбородок задран ровно на тот угол, который требовался уставом. Он чувствовал привычное напряжение в спине и плечах — не от холода, а от собранности. Рядом переминался Костик, шмыгал носом и тихо материл погоду. Дима не реагировал.

Командир взвода обходил строй, зачитывал распорядок дня. Голос его звучал монотонно, как сводка погоды: занятия в аудиториях до обеда, огневая подготовка после, вечером — строевая. Обычный вторник. Дима слушал вполуха: его внимание привлекла фигура, появившаяся из-за угла казармы.

Это был начальник курса, полковник Григорьев. Он шёл через плац быстрым шагом, не глядя по сторонам. Полы шинели развевались, фуражка надвинута низко, так что лица было почти не видно. Но что-то в его походке, в этой неестественной торопливости заставило Диму напрячься. Смирнов знал Григорьева уже три года: тот никогда не спешил, всегда двигался с ленивой грацией старого служаки, который видел, казалось бы, всё и ничему не удивлялся. Сейчас он почти бежал.

— Курс! Смирно! — скомандовал командир взвода и, держа руку у головного убора, строевым шагом отправился на доклад.

— Вольно! — Григорьев махнул рукой, не дослушав доклад. Он встал перед своим курсом и громко сказал:

— Смирнов! Ко мне! Остальным — разойтись по занятиям!

Строй дрогнул. Костик покосился на Диму с немым вопросом, но тот уже шагнул вперёд и чётким шагом направился к Григорьеву. Краем глаза он заметил, как Рыжий Серёга пожал плечами и зашагал в сторону учебного корпуса. Жизнь шла своим чередом. Только у Димы вдруг похолодело внутри — не от мороза, а от того самого необъяснимого предчувствия. Он вспомнил звонок отца — два дня назад.

Смирнов остановился напротив Григорьева с докладом. Лицо полковника было серым, под глазами — мешки, словно он не спал всю ночь. Он коротко кивнул и, не сказав ни слова, развернулся к штабному корпусу. Дима молча последовал за ним.

Они прошли через плац, мимо трибуны, мимо памятника Суворову. Дверь штаба скрипнула. В коридоре пахло хлоркой и старой бумагой. Полковник шагал впереди, и его шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Дима считал их машинально: раз, два, три. На четырнадцатом шаге Григорьев остановился у двери с табличкой «Начальник курса полковник Григорьев В. С.».

— Заходи, — сказал он, не оборачиваясь.

Кабинет был небольшим. Стандартная казённая мебель: стол, заваленный папками, железный сейф в углу, портрет президента и министра обороны на стене, графин с водой, два стакана. Григорьев закрыл дверь, обошёл стол, но не сел. Он стоял, опираясь руками о столешницу, и смотрел куда-то в угол. Дима замер у входа по стойке «смирно». Он чувствовал, как сердце начинает биться чаще — не от страха, а от того самого предчувствия, которое теперь заполнило всё тело.

— Вольно, Смирнов, — голос полковника прозвучал глухо. — Садись.

Дима не сел. Он продолжал стоять, глядя прямо перед собой. Григорьев вздохнул, потянулся к графину, плеснул воды в стакан, но пить не стал. Поставил стакан на стол, уставился на него, будто там была подсказка.

— Разговор неслужебный, — сказал он наконец. — Вернее, служебный, но... касается тебя лично. Твой отец, майор полиции Смирнов Василий Андреевич... — он запнулся, на мгновение закрыл глаза, и Дима заметил, как дрогнула его рука. — Сегодня ночью он погиб при исполнении служебных обязанностей.

В кабинете стало тихо. Слышно было только, как на улице ветер бросает в стекло сухие листья. Дима стоял, и смысл слов доходил до него медленно, как если бы он был под водой, а голос звучал с поверхности. Отец. Погиб. При исполнении. Слова были русскими, понятными, но не складывались в реальность. Отец — это человек, который звонил два дня назад. Который курил в форточку, возил на рыбалку. Он не мог просто так взять и погибнуть.

— Как? — спросил Дима. Собственный голос показался чужим — скованным, без интонации.

— Подробностей не знаю, — Григорьев наконец поднял глаза. — Ты должен поехать домой. Я уже распорядился, тебе оформят увольнительную.

— Ты должен поехать домой, — повторил Дима, и эти слова резанули, как лезвием.

— Смирнов... — начал полковник, но осёкся. — Я понимаю, тебе тяжело. Но факт есть факт. Твой отец был офицером, он выполнял свой долг. Ты должен поехать к матери и сестре. Им сейчас нужна твоя поддержка.

Дима не ответил. Он смотрел на портрет президента, но не видел его. Перед глазами стояло лицо отца — усталое, с морщинами у глаз, с той самой полуулыбкой, которой он провожал Диму в армию. «Я люблю тебя». Теперь эти слова обрели зловещий смысл. Они не казались простой старческой сентиментальностью.

Григорьев выпрямился и теперь смотрел прямо на Диму, и в его взгляде было что-то, похожее на сочувствие, но тщательно скрываемое за армейской выправкой.

— Тебе позвонят. А сейчас иди, собирайся. Я скажу, чтобы тебя отвезли на вокзал.

Дима кивнул. Развернулся, сделал два шага к двери и остановился. В голове крутилась одна мысль, и он произнёс её вслух, прежде чем успел осознать:

— Товарищ полковник, он правда погиб? Вы уверены?

Григорьев нахмурился. Открыл рот, закрыл. Потом подошёл, положил руку Диме на плечо — впервые за три года. Рука была тяжёлой и тёплой.

— Мне сообщили то, что я передал тебе. Если бы были сомнения, я бы сказал. Иди, Смирнов. И... крепись. Ты будущий офицер. Твой отец был офицером. Он бы не хотел, чтобы ты раскис.

Дима вышел в коридор. Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно. Смирнов стоял в пустом коридоре штаба и смотрел на свои руки. Они не дрожали. Вообще ничего не дрожало. Он был абсолютно спокоен, и это спокойствие пугало его больше, чем само известие. Так спокойны бывают люди, в которых что-то сломалось и ещё не успело причинить боль.

Мимо прошёл кто-то из младших офицеров, отдал воинское приветствие. Дима машинально ответил. Ноги понесли его к выходу из штаба. На крыльце он остановился, вдохнул холодный воздух полной грудью. Солнце било в глаза. На плацу жизнь продолжалась: курсанты младших курсов маршировали, кто-то орал команды, где-то смеялись.

Он нащупал в кармане телефон. На автомате открыл список вызовов. Последний — «Папа», два дня назад, длительность разговора 1 минута 23 секунды. Большой палец завис над кнопкой вызова.

Дима убрал телефон. Он не верил. Не мог поверить, пока не увидит тело — или хотя бы пока не узнает детали.

Он спустился с крыльца и медленно пошёл в сторону казармы. Ему нужно было собрать вещи и ехать домой.

Но это будет потом. А сейчас он шёл, прямой и собранный, как на строевой, и никто из встречных курсантов не догадывался, что у правофлангового Смирнова только что мир раскололся надвое.

Комната в общежитии встретила его тишиной и запахом гуталина. Три койки, три тумбочки, казённый стол у окна — всё как обычно, только сейчас это обычное казалось чужим, будто декорация какого-то дешёвого фильма. Сослуживцы были на занятиях. Дима закрыл дверь, прислонился к косяку и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на свою кровать. Одеяло заправлено идеально, подушка без складок.

Он отпрянул от косяка и подошёл к тумбочке. Руки двигались сами: выдвинул ящик, достал сумку, бросил на кровать. Сверху полетели вещи — гражданская одежда, которую он почти не носил, бритва, зубная щётка. Он не складывал, а именно кидал, не глядя, и это было не похоже на него. Всегда аккуратный до педантичности Смирнов сейчас запихивал рубашку в сумку так, будто хотел её разорвать.

Телефон лежал на тумбочке. Дима взял его, повертел в руках. Ему нужно было позвонить матери, он знал это, но большой палец застыл над клавишей вызова. Что он ей скажет? «Мне сообщили, что папа погиб. Это правда?» А если она ещё не знает? А если знает и сейчас одна, с сестрой, в пустой квартире, и некому её поддержать? Он представил её лицо — растерянное, заплаканное, — и от этого стало тошно.

Он нажал вызов.

Гудки шли долго, секунд десять. Дима уже хотел сбросить, когда на том конце ответили. Голос матери был глухим, сдавленным, будто она говорила через подушку:

— Дима... Ты знаешь?

И от этих двух слов, от того, как она это сказала — без приветствия, без вопроса, — у него внутри что-то оборвалось. До этой секунды он держался. Держался перед Григорьевым, держался в коридоре, держался, когда собирал вещи. Но голос матери разрушил невидимую стену. Потому что если она знает — значит, это правда.

— Только что сказали, — ответил он, и голос его прозвучал сдавленно. — Мам, что случилось? Мне сказали — при исполнении. Но я не понимаю. Он же следователь, он не выезжает на задержания один. Почему он был один?

На том конце послышался всхлип, какой бывает, когда человек пытается говорить и не может, потому что ком в горле.

— Мне ничего не сказали.

Дима сел на кровать, потому что ноги вдруг ослабели.

— Когда это было?

— Вчера вечером. Я звонила ему, телефон был недоступен. А потом приехали... — Она замолчала, и Дима услышал, как она пытается справиться с дыханием. — Приехали из управления. Сказали, что произошёл взрыв. Что тело сильно обгорело. Его нельзя... — её голос сорвался.

Дима слышал, как она плачет. Как плачет человек, у которого только что оторвали половину жизни: навзрыд, с паузами, когда не хватает воздуха, с каким-то животным воем, который шёл не из горла, а откуда-то из груди.

— Взрыв, — повторил он, и слово это было ледяным.

— Да, — сказала она тихо. — Они привезли его вещи, его удостоверение. Оно оплавилось по краям. И обручальное кольцо.

Дима закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло отцовское кольцо — простое, золотое, с мелкими царапинами от многолетней носки. Отец никогда его не снимал, даже когда возился с машиной или работал на даче. Мать узнала бы его из тысячи.

— Когда похороны? — спросил он.

— Послезавтра. Следователи ещё не закончили, но сказали, что отдадут тело. Дима, ты приедешь?

— Я приеду, — сказал он, когда она немного затихла. — Сегодня выезжаю. К ночи буду дома. Мам, ты держись. Я скоро буду.

— Хорошо, — прошептала она. — Мы тебя ждём.

Он сбросил вызов. Кинул сотовый на одеяло и только сейчас понял, что всё это время стоял, пока разговаривал по телефону.

Он опустился на кровать, упер локти в колени, смотрел в пол. Линолеум был старый, вытертый, с рисунком под дерево. Дима знал каждую трещинку на этом полу, знал, что у двери есть выбоина, где все спотыкались. За всё то время, пока он учился здесь, отец был жив. А теперь его не стало.

Дима медленно поднял сумку, поправил скомканную рубашку, сложил её аккуратно — уголок к уголку, как учил отец когда-то. Движения стали точными, почти механическими. Он больше не кидал вещи. Сейчас он поедет домой, к матери и сестре, и будет с ними столько, сколько сможет. Потому что должен.

Глава 2

Глава 2. Возвращение

Дима взял билет на ближайший поезд. Самолётом было быстрее, но рейсов до вечера не оказалось, а ждать он не мог. Поезд отходил через сорок минут, и эти сорок минут он просидел на вокзале, глядя на табло с расписанием. Строчки сменяли друг друга, буквы расплывались, и он не мог сосредоточиться ни на одной. Мимо шли люди с чемоданами, смеялись, обнимались, прощались. Кто-то уезжал в отпуск, кто-то возвращался домой. Обычная жизнь. Ничего примечательного, но у него она кончилась сегодня утром.

В вагоне Дима забросил сумку на верхнюю полку, сел к окну и отвернулся к стеклу, чтобы никто не видел его лица. Он не хотел ни с кем разговаривать. Ему нужно было проехать четыре часа в тишине, наедине с собой, и он не был уверен, что справится.

Поезд дёрнулся и поплыл. Перрон за окном медленно отъехал назад, замелькали пригородные платформы, склады, гаражи, потом потянулся лес — голый, октябрьский, с редкими пятнами рыжей листвы. Дима смотрел на деревья, траву, но не видел их. Он видел отца.

Вот отец учит его плавать. Диме шесть лет, они на речке, вода ледяная, а отец стоит по пояс и говорит: «Давай, сынок, не бойся. Я держу». И он действительно держит — крепко, надёжно, и Дима впервые чувствует, что вода сама выталкивает его наверх. Он плывёт, а отец смеётся, и смех этот гулко разносится над рекой.

Потом отец ведёт его в первый класс. Дима в новом костюме, с букетом гладиолусов. Отец идёт рядом, большой, в своей неизменной серой куртке, и говорит: «Школа — это как служба, сынок. Делай что должно, и всё получится». Дима тогда не понял этих слов, но хорошо запомнил.

Теперь они вдвоём на рыбалке. Это было всего три года назад, перед самым его поступлением в институт. Сидели на берегу, молчали. Отец курил, Дима смотрел на поплавок. Они не сказали друг другу и десяти слов за весь день, но Диме было хорошо. Так хорошо, как бывает только с отцом — когда не нужно ничего объяснять, когда тебя понимают без слов. Он хотел ещё раз съездить с ним на рыбалку. Хотел, но всё откладывал: то учёба, то тренировки, то увольнительную не давали. Теперь не съездит никогда.

Эта мысль обожгла его, как удар под дых. Никогда. Ни-ко-гда. Он не увидит отца. Не услышит его голос. Не сможет спросить совета. Не сможет сказать то, что не успел. Слово «никогда» раньше было абстрактным, как «бесконечность» или «вселенная». Теперь оно стало реальным и тяжёлым, как камень на шее, который тянул в пучину горечи и печали.

Дима сжал зубы и зажмурился. За окном стучали колёса, мерно и безжалостно: «ни-ко-гда, ни-ко-гда, ни-ко-гда». Он попытался отвлечься, перевести взгляд на попутчиков. Напротив сидела пожилая женщина, рядом — парень в наушниках, дальше — семья с ребёнком. Обычные люди, обычный вагон. Никто не знал, что у него умер отец. Никто не смотрел на него. Он был один в толпе, и это одиночество было почти невыносимым.

Он снова отвернулся к окну и закрыл глаза. Воспоминания накатывали волнами, и он не сопротивлялся. Пусть. Лучше помнить, чем думать о том, что сейчас происходит дома. О том, как мать сидит на кухне и смотрит в одну точку. О том, как сестра плачет в своей комнате. О том, как послезавтра он увидит гроб, обгоревшее тело.

Он попытался это представить, но не смог. Отец всегда был невредимым, живым, настоящим. Дима понимал умом, что люди погибают, что следователи рискуют, что бывают несчастные случаи. Но принять это сердцем не мог. Это казалось ошибкой. Недоразумением. Сейчас кто-нибудь позвонит и скажет: «Произошла путаница, Василий Андреевич жив, он в больнице, приезжайте». И всё станет как прежде.

Он даже проверил телефон, но никаких пропущенных не было. Дима положил его на столик и уставился на тёмный экран. Тот молчал. Никто не звонил, чтобы сказать, что это ошибка.

Он снова вспомнил их последний разговор. Отец звонил вечером, голос был уставший, но спокойный. «Если вдруг что-то... помни: я тебя люблю». Дима тогда не придал значения — мало ли что человек говорит, когда устал. Может, у отца был трудный день. Может, он просто стал сентиментальным с возрастом. Сейчас эти слова звучали как прощание. Но Дима отогнал эту мысль. Отец не знал, что погибнет. Никто не знает. Это просто совпадение. Трагическое совпадение, и ничего больше.