Виктор — Отставной Солдат. Часть IV. Чёрная марка

А кричал — Йорг.

— Фабиан, — сказал Скорев.

— Да.

— Ты в Ширмера промахнулся.

— Промахнулся, — сказал Фабиан. — Два раза. А того, с ножом, — нет. Ветер от воды. Брызги. Болт сносит. — Он помолчал. — Все промахиваются. Я — реже. Сегодня — нет.

Скорев смотрел на него.

— Иди к лодкам, — сказал он.

Фабиан пошёл.

Йорг стоял с открытым ртом. Без зубов.

— Йорг, — сказал Скорев.

— Ага.

— Ты тоже иди к лодкам.

Йорг открыл рот ещё шире. Закрыл. Пошёл.

Каспар стоял рядом. Смотрел на Скорева круглыми глазами.

— Экселенц, — сказал он тихо. — Вы ему верите? Йоргу?

— Я никому не верю, — сказал Скорев. — Я считаю. — Он сложил лист. Сунул за пазуху — к письму, к марке. — Кто-то диктовал. Кто — не знаю. Пока.

— Пока, — повторил Каспар.

— Кричит громче всех, — сказал Скорев, — обычно тот, кому есть что перекричать. Так было с Бернтом. Йорг кричал. — Он помолчал. — Но и такое бывает: кричит тот, кто просто дурак. Йорг — дурак. Это я знаю точно.

Каспар подумал.

— Занятно, — сказал он.

Коней было пять. Шестого увёл Ширмер с собой — вернее, Ширмер и его последний, на двух конях; и ещё один конь ушёл по склону без седока, за ними. Пять стояли у креста — мохнатые, крепкие, возчицкие.

— Кони — деньги, которые сами себя возят, — сказал Скорев. — Но не по льду и не в лодке.

Сестрич Ждана посмотрел на коней. Потом на Скорева.

— Ольховским, — сказал Скорев. — Пять коней. Ждану. За лодки, за полозья, за тебя.

Сестрич подумал.

— Ждан скажет — много, — сказал он.

— Ждан скажет, — согласился Скорев. — А ты скажи ему: Скорый сказал — не много.

Сестрич засмеялся. Первый раз за пять дней. Коротко, по-мальчишески.

Мёртвых сбросили в реку. Ратенцы сказали: так здесь хоронят тех, кого не хоронят. Камни возьмут. Весной найдут ниже, у Зальцы, — или не найдут.

Скорев постоял у креста над утонувшими. Он не молился — он не умел молиться ни в той жизни, ни в этой. Он смотрел, как вода бьёт в белый камень и встаёт белым.

Ансельм подошёл к кресту сам. Встал на колени. Прочитал — быстро, тихо, по-латыни. Над теми, кого только что сбросили в воду.

— Они хотели вас убить, — сказал Дамиан. Не зло — удивлённо.

— Они хотели, — согласился Ансельм. — Они не убили. Теперь им всё равно, кто над ними читает. — Он встал. — А мне — не всё равно.

Ниже порогов, где Раума выходила из камней в Зальцу, сестрич простился.

Он стоял на берегу — с пятью конями в поводу, связанными цепочкой, — и смотрел на Зальцу.

Зальца была другая. Широкая — втрое шире Раумы. Белая — от берега до берега, без протоки, без дыма, ровная, как скатерть. По белому, вдоль левого берега, шёл санный след — две колеи, накатанные, блестящие. На запад.

— Аренсберг — там, — сказал сестрич. — Три дня. Лёд держит. По следу. Сани ходят — значит, держит.

— Где жить? — спросил Скорев.

— На Плотовом конце, — сказал сестрич. — Ниже моста. Там наши. Спросишь Нечая. — Он помолчал. — Скажешь — Ждан послал.

— Скажу.

Сестрич постоял ещё. Посмотрел на лодки. На мешок с мёртвыми, который Скорев взял на Ильминской пристани у мытни. На сундук. На Ансельма с мешком святого.

— Скорый, — сказал сестрич. По-ратенски. — Ты в Аренсберге не верь никому. Там два господина. Два господина — это хуже, чем один.

— Почему?

— Один господин берёт одно, — сказал сестрич. — Два господина — каждый своё. И оба — с тебя.

Он сел на коня. Тронул. Пошёл вверх по берегу — с пятью конями цепочкой, — назад, к Ольхову, лесом, той тропой, которой пришёл Ширмер.

Скорев смотрел ему вслед.

Ханс резал зарубки. Двадцать четвёртую. Двадцать пятую. Нож скрипел по груше.

Клаус смотрел.

— Ханс, — сказал Клаус. — А если их станет сто?

Ханс подумал.

— Ложе кончится, — сказал он. — Новое возьму. У Финка.

Лодки на Зальце не шли — Зальца стояла. Их поставили на полозья и потащили по санному следу. Ратенцев больше не было — тянули сами. Бруно, Дамиан, Фабиан, Вельш, Рюдигер — Рюдигер одной рукой, правой, хотя Ансельм ругался, — Ханно, Пауль. Скорев — тоже. Колено ныло, левая рука без двух пальцев держала ремень плохо, ремень резал ладонь, — но он тянул. Йорг тянул тоже. Молча. Первый раз.

Вальтер шёл рядом с лодкой. Тянуть он не мог. Волочил ногу и держался за борт.

— Вальтер, — сказал Скорев. — Сядь в лодку.

— Не сяду, — сказал Вальтер. — Пока иду — нога живая. Сяду — встанет.

Скорев не стал спорить.

Шли до темноты. Ночевали на льду, у берега, под лодками. Огонь развели — из плавника, из вмёрзших коряг, Пауль нашёл.

Бруно сидел у огня и грел руки. Большой, в три обхвата, он занимал пологня.

— Аренсберг, — сказал Бруно. — Я там зимовал. Прошлой осенью. С капитаном Шенком. В «Красном кабане», у Рыбного рынка. — Он почесал шею. — Клопы. Таких клопов нигде нет. Как вши, только больше.

— А Шенк? — спросил Скорев.

— Шенк поехал туда опять, — сказал Бруно. — Из Штальберга. Искать контракт. Не вернулся. Мы думали — помер. Или нашёл. — Он подумал. — Шенк бы нашёл. Шенк всегда находил. Только не всегда нам говорил.

— Как он выглядит?

— Шенк? — Бруно подумал. — Обыкновенно. Сухой. Борода клином, седая. На руке нет большого пальца — отрубили под Кастельново. — Он помолчал. — Если увидишь — узнаешь. Он без пальца крестится, как ты. Неправильно.

Дамиан засмеялся. Скорев — нет.

Он сидел и считал. Три дня до Аренсберга. Два господина. Ширмер — ушёл, и будет в Аренсберге раньше, на конях, по берегу. Ширмер знает теперь, что они идут по Зальце. Ширмер скажет тем, кому скажет.

И кто-то из своих — диктует.

Скорев посмотрел на лица у огня. Одно за другим.

Каспар — спит, обняв пояс. Ханс — режет ногти ножом. Клаус — смотрит на огонь. Ханно — гладит собаку. Пауль — его не видно. Рюдигер — дышит тяжело, но ровно. Вальтер — с ногой. Бруно — греет руки. Дамиан — смеётся чему-то. Фабиан — чистит арбалет, и серьга его блестит в огне. Йорг — молчит. Вельш — точит нож. Ансельм — с мешком.

«Кто-то из вас, — подумал он. — Или никто. Или — двое».

Он не знал. И не сказал вслух.

Собака подняла голову. Посмотрела на него. Положила обратно.

Ойленхоф стоял на левом берегу Зальцы, на третий день пути, у перевоза. Деревня — тридцать дворов, церковь с колокольней, перевоз с канатом через реку — летом, а зимой канат лежал на льду, вмёрзший, и по льду шли сани. И корчма. Большая, двухэтажная, с конюшней на сорок коней, с вывеской — сова на шесте, деревянная, облезлая.

Пришли туда вечером десятого.

Корчма гудела. Скорев услышал её с реки, раньше, чем увидел: дудки, барабан, хохот, визг. Над крышей шёл дым — густой, жирный, с запахом жареного сала. Во дворе горели два костра. Вокруг костров плясали.

— Масленица, — сказал Дамиан. И засмеялся. — Последняя ночь. Завтра — пепел.

Скорев посчитал. Да. Завтра — Пепельная среда. Сорок дней поста. Ни мяса, ни сала, ни масла. Рыба, репа, хлеб, пиво — пиво можно, пиво — не мясо. Сегодня — последнее.

Во дворе плясал медведь. Не медведь — мужик в медвежьей шкуре, на четвереньках, с цепью на шее, и другой мужик водил его за цепь и бил в бубен. Дурак в колпаке с бубенцами бегал между кострами и хлопал баб по задам свиным пузырём. Бабы визжали. Мужики хохотали. Возчики — человек сорок, — сидели прямо на снегу у костров и ели колбасу. Колбасу жарили на палках.

Лодки поставили у берега, под обрывом. Стеречь оставили Пауля и Ханно с собакой. Пауль сказал — не надо, никто не тронет: в масленицу никто ничего не трогает, все пьют. Скорев сказал — надо. Пауль не спорил.

Скорев вошёл в корчму первым.

Внутри было жарко, дымно, тесно. Столы — длинные, на козлах, во всю залу. За столами — все: возчики, плотогоны, мужики, бабы, какие-то купчишки в мехах, два монаха — пьяные, — солдаты. Солдат было много. Скорев отметил это сразу: человек пятнадцать, в разном, без цвета, без знака, — наёмные, едут наниматься. Кто-то пел. Кто-то спал головой на столе. Корчмарь — толстый, красный, в кожаном переднике, лоснящийся от жира, — носился между столами с кувшинами.

Скорев поймал его за передник.

— Нас пятнадцать, — сказал он. — Колбасы — на всех. Сала. Хлеба. Пива — тем, кто пьёт. — Он помолчал. — Сколько?

Корчмарь посмотрел на него. На рубец. На горжет. На руку без двух пальцев. Посчитал — Скорев видел, как он считает: глазами, губами.

— Колбаса — два крейцера фунт, — сказал корчмарь. — На пятнадцать — фунтов двадцать надо, ваши едят, я вижу. — Он кивнул на Бруно, который протиснулся в дверь боком. — Этот один — пять фунтов. Сало, хлеб, пиво. — Он подумал. — Талер. И места нет.

— Найди, — сказал Скорев. И дал талер. Старый, полновесный.

Корчмарь посмотрел на талер. Попробовал зубом. Нашёл место.

Ели долго. Бруно ел так, что на него оборачивались. Сначала колбасу. Потом сало. Потом — колбасу Ансельма, который не ел: Ансельм сидел над миской с хлебом и смотрел в стол.

— Брат, — сказал Бруно с набитым ртом. — Ты чего не ешь? Последний день.

— Я ем, — сказал Ансельм. — Хлеб.

— Хлеб и завтра будет. А колбасы — до Пасхи нет.

— Знаю, — сказал Ансельм. — Потому и не ем. Привыкаю.

Бруно посмотрел на него. Потом — на колбасу. Потом съел её.

Скорев не пил. Он сидел в углу, спиной к стене, и смотрел.

Он смотрел на своих. Вельш пил мало и медленно. Фабиан пил вино — здесь было вино, кислое, лигуртийское, по шесть крейцеров кувшин, и Фабиан взял кувшин и пил один. Дамиан пил пиво и пел с какими-то возчиками. Рюдигер пил пиво одной рукой и молчал. Вальтер — сидел, вытянув ногу на лавку, и пил, и лицо у него становилось красным. Каспар не пил — Каспар ел, аккуратно, мелко, и смотрел по сторонам круглыми глазами, и держался одной рукой за пояс.

Йорг пил и говорил.

Йорг говорил всегда. Но пьяный Йорг говорил громче. Он пересел за соседний стол — к возчикам — и рассказывал им про Штромберг. Про чуму. Про рыцаря на льду. Про мальчишку, который бьёт от сапог. Возчики слушали и хохотали.

Скорев смотрел на возчиков, которые слушали Йорга.

Трое. Крепкие, в тулупах. Пили. Хохотали. Один — с кнутом на запястье.

Скорев смотрел на них долго. Потом перестал. Возчики как возчики. Здесь их сорок.

Фабиан сидел у окна со своим кувшином. К нему подсел человек. Маленький, смуглый, кудрявый, в пёстром, с коробом за плечами — разносчик. Лигуртиец: Скорев понял по тому, как он сел, — бочком, — и как заговорил, быстро, руками. Фабиан ответил. По-лигуртийски. Они заговорили — оба быстро, руками, смеясь.

Йорг увидел.

Йорг встал из-за стола возчиков — качнулся, — и показал пальцем.

— Во! — сказал Йорг громко. На всю корчму. — Опять! С ихними! Лопочет!

Фабиан обернулся. Посмотрел на Йорга.

Разносчик посмотрел тоже — испуганно — и встал, и подхватил свой короб, и пошёл к двери.

— Это разносчик, — сказал Фабиан. Спокойно, через корчму. — Из Портаверы. Продаёт иголки. Я спросил, почём иголки.

— Иголки! — Йорг захохотал. — Иголки!

Вельш встал. Подошёл к Йоргу. Положил руку ему на плечо. Сказал что-то — тихо, Скорев не слышал. Йорг сел.

Вельш вернулся на место.

Скорев смотрел на Фабиана. Фабиан — на него. Потом Фабиан отвернулся к окну и налил себе ещё.

«Кричит громче всех тот, кому есть что перекричать, — подумал Скорев. — Или — дурак. Или — пьяный дурак».

Он не знал.

Корчмарь пришёл забрать кувшины. Скорев взял его за передник опять.

— Из Аренсберга кто есть? — спросил он.

Корчмарь посмотрел на него.

— Все из Аренсберга, — сказал он. — Или в Аренсберг. Тут одна дорога.

— Что там?

Корчмарь подумал. Видно было, что он считает — сколько можно сказать и сколько за это дадут. Скорев положил на стол крейцер.

— Что там, — сказал корчмарь, пряча крейцер. — Пост там. Как везде. — Он помолчал. — Нунций приехал. Из Рима. Еретиков ловит. Семерых поймал, говорят, на Плотовом конце. Держит в подвале у себя. На Средопостье — жечь будут. На площади. Народ уже места у окон покупает.

— Ещё.

— Маршал там, — сказал корчмарь. — Имперский. Фон Штайн. Старый. Людей набирает. — Он кивнул на солдат за дальним столом. — Вон, эти — к нему едут. Платит по четыре талера на две недели. Вперёд. А кто у де Мортенов служил — тем, говорят, больше.

— Для чего набирает?

— А кто его знает, — сказал корчмарь. — Говорят — к лету. Говорят — на кого-то пойдут. Маршалы просто так людей не берут.

Скорев молчал.

— Ещё, — сказал корчмарь сам, без крейцера. — Днём тут были двое. Верхом. Один — здоровый, красный, лисья шапка, кнут. Спрашивал — не шли ли лодки по льду. Ратенские. Я сказал — не шли. — Он посмотрел на Скорева. — Они и не шли. Тогда.

— Куда поехали?

— В Аренсберг, — сказал корчмарь. — Куда ещё. Тут одна дорога.

Ширмер.

Скорев положил на стол ещё крейцер. Корчмарь взял и ушёл.

Каспар сидел рядом. Он слышал всё.

— Маршал, — сказал Каспар. — Кто у де Мортенов служил — тем больше.

— Слышал.

— Вы служили у де Мортенов, экселенц, — сказал Каспар. — Корпоралом. Пять лет в гвардии. Это вы барону говорили. Так в разрядной книге. Иероним.

— Слышал, — сказал Скорев.

— Занятно, — сказал Каспар.

В полночь ударил колокол.

Один раз. Потом — ещё. Медленно, низко, с деревенской колокольни через дорогу.

Корчма замолчала. Не сразу — сначала дудки, потом барабан, потом голоса. Дурак у костра во дворе остановился и снял колпак с бубенцами. Мужик в медвежьей шкуре встал с четверенек и снял шкуру. Под шкурой он был в рубахе, мокрой от пота, и от него шёл пар.

Люди крестились. Кто-то ещё допивал. Корчмарь стоял посреди залы с кувшином и смотрел, как гаснет масленица.

— Всё, — сказал Дамиан. Не весело. — Пост.

Бруно вздохнул так, что качнулся огонь в плошке.

Ансельм встал. Перекрестился. Сказал тихо, по-латыни, — Скорев разобрал одно слово: «пепел».

Утром — пепел на лоб. Помни, человек, что ты прах.

Скорев сидел в углу и смотрел, как люди снимают маски.

Утром — Аренсберг. Выйти до света — и к утру будут у стен.

До Пасхи оставалось сорок семь дней.

Глава третья. Пепел

Аренсберг открылся с реки на рассвете.

Сначала — дым. Много дыма: не столбами, как над Березовом, а стеной, серой, низкой, во весь край неба, — так дымит город, где топят сто печей и тысячу. Потом — башни. Две, высокие, тёмные, с шатрами, — над всем, над дымом, над стенами. Потом — стены: длинные, серые, с зубцами, с башнями поменьше, вдоль берега, сколько видно глазу. И мост.

Мост Скорев увидел и остановился.

Он лежал через Зальцу — каменный, длинный, на восьми арках, с перилами, с домами по краям, как улица. Посередине моста стояла башня. Квадратная, тяжёлая, в три яруса, с воротами внизу, через которые шла дорога. Над башней — флаг. Чёрный с жёлтым.

— Монетный мост, — сказал Бруно. Он тянул лодку рядом со Скоревым и тоже остановился. — В башне — монетный двор. Имперский. Там бьют. — Он подумал. — Я там не был. Туда не пускают.

По правую руку, на правом берегу, над стеной, висел второй флаг. Такой же — чёрный с жёлтым, большой, тяжёлый, неподвижный на безветрии. Имперский. По левую — над другой стеной, над башнями собора — красный с белым. Крест. Ключи? Нет. Скорев пригляделся. Красное поле, белый крест, и на кресте — что-то ещё, мелкое.

— Архиепископ, — сказал Каспар. — Левый берег — его. Правый — императора. Мост — посередине.

— Два господина, — сказал Скорев.

— Два, — согласился Каспар. И одёрнул кафтан над поясом.

Лодки тащили ещё полчаса — вдоль левого берега, под стеной, к мосту. Чем ближе к мосту, тем больше было на льду всего: санных колей, конского навоза, вмёрзших в лёд щепок, мусора. У берега стояли баржи — вмёрзшие, большие, с мачтами без парусов, с надстройками, занесённые снегом. Десяток. Больше. Ниже моста — гавань: свайный причал, сараи, склады, вороты для подъёма грузов. И дальше, за гаванью, — дома. Низкие, бревенчатые, тёмные, под снегом, тесно, — не как в городе. Как в деревне.

Над этими домами шёл дым — по-деревенски, столбами.

— Плотовой конец, — сказал Скорев.

Колокола начали бить, когда лодки подтянули к причалу.

Сначала один — низкий, тяжёлый, с собора. Потом второй. Потом — со всех сторон, из-за стены, с правого берега, с левого, мелкие, крупные, — весь город. Медленно. Не празднично. Скорев слушал и считал удары. Не досчитал.

— Пепельная среда, — сказал Ансельм. Он стоял на льду с мешком в руках и смотрел на собор. — Помни, человек, что ты прах.

Плотовой конец стоял за стеной, ниже моста, у самой гавани. Свой частокол — старый, местами упавший. Свои ворота — без стражи. Свои улицы — кривые, в снегу, без мостовой, утоптанные до льда. Свой запах — рыба, смола, дым, мокрое дерево. Свои люди: мужики в овчинах, в мохнатых шапках, с крестами на ремешках. Бабы в платках. Собаки. Много собак — лохматых, злых, деревенских.

Венделева собака не лаяла.

Скорев спросил Нечая у первого же мужика, по-ратенски.

Мужик посмотрел на него — долго, как смотрели в Березове, — и показал рукой. Вниз, к воде. Последний двор у самого льда.

Двор был большой. Частокол, ворота на ремённых петлях, внутри — изба в два жилья, сарай, навес над лодками, поленница во всю стену. У навеса, на льду, — шесть лодок, перевёрнутых днищами вверх. Над избой — дым.

У ворот стоял человек. Ждал. Видно, ему уже сказали — Плотовой конец маленький.

Высокий. Сухой. Лет шестидесяти. Лысый — шапку держал в руке, и голова у него была гладкая, белая, как Белые камни. Борода — короткая, седая, подстриженная. Глаза — один нормальный, светлый, другой — прищуренный, всегда, как будто человек всё время смотрит против солнца. На груди — крест на ремешке. Как у Ждана.

Скорев поклонился. По-ратенски, как кланялся Ждану.

— Ждан послал, — сказал он.

Нечай смотрел на него.

Потом — на лодки. На ольховские лодки, смолёные, с полозьями. Он узнал их — Скорев видел, как узнал. Потом — на людей. На собаку. На Ансельма с мешком.

— Ждан, — сказал Нечай. Голос у него был тихий, сиплый, как у Скорева. — Ждан Ольховский. — Он помолчал. — Жив?

— Жив. Мокрый был по пояс два дня назад. Сестрич его — по шею.

Нечай не улыбнулся. Но лицо у него что-то сделало — Скорев не понял что.

— Ждан всегда мокрый, — сказал Нечай. — Он реку не уважает. — Он помолчал. — Вы — Скорый.

Это был не вопрос.

— Скорый.

— Ждан писал, — сказал Нечай. — С гонцом. Третьего дня пришло. Что придёт Скорый, что с ним люди, что за ним — тысяча. — Он посмотрел на Скорева прищуренным глазом. — Ждан пишет плохо. Я его понял.

Скорев молчал. Он не знал, что Ждан писал. Ждан — когда?

— Он гонца послал в ту же ночь, как вы ушли из Ольхова, — сказал Нечай. — Берегом. На коне. Конь быстрее лодки. — Он помолчал. — Ждан всегда наперёд думает. Только про реку не думает.

Он отступил от ворот.

— Двор — мой, — сказал Нечай. — Изба — верхнее жильё ваше. Сарай — ваш. Пять крейцеров с головы в сутки. Еда — что есть. Мяса нет. Пост.

Бруно за спиной Скорева тихо застонал.

— Пять, — сказал Скорев. — В Штальберге брали три.

— В Штальберге — епископ, — сказал Нечай. — Здесь — два. Каждый берёт. — Он подумал. — И тысяча за тобой. Это тоже денег стоит.

Скорев посчитал.

Пятнадцать голов. По пять крейцеров — семьдесят пять в день. Семь дней — пятьсот двадцать пять. Восемь талеров и сорок пять крейцеров.

Он отсчитал. Девять талеров. Старых.

— За неделю, — сказал он. — Сдачи не надо.

Нечай взял. Не пересчитал. Сунул за пазуху.

— Сдачи и не будет, — сказал он. — Ещё дрова. Дрова — мои, но рубите сами.

— Ладно.

Нечай повернулся и пошёл к избе. Остановился у двери.

— И ещё, — сказал он, не оборачиваясь. — Чтобы без крови на моём дворе.

— Без крови, — сказал Скорев.

Пепел давали в церкви Святого Николая у гавани.

Каменная, маленькая, с одной башней, — церковь лодочников, плотогонов и грузчиков. Святой Николай над дверью держал в руке корабль. Внутри было тесно и холодно: грузчики в рогожах, лодочники в смоле, бабы, дети. Все стояли в очереди к алтарю. У алтаря поп — старый, толстый — макал палец в чашку с пеплом и чертил людям на лбу крест.

— Помни, человек, что ты прах, — говорил поп. — И в прах возвратишься.

По-латыни и по-немецки. Каждому. Сто раз.

Артель встала в очередь. Ансельм — первым. Он и встал первым — сам, без слова, — и Скорев не спорил. За Ансельмом — Вельш. Дамиан. Бруно. Вальтер на костыле, который Пауль вырезал ему вчера из ольхи. Ханс и Клаус. Каспар.

Ханно с собакой остался у двери: у Святого Николая собак не пускали, на двери висела доска с собакой, перечёркнутой углём. Ханно не стал спорить. Ханно никогда не спорил.

Фабиан встал в очередь. Йорг — за ним. Рюдигер. Пауль — Скорев не видел Пауля в очереди и не удивился бы, если бы увидел пепел у Пауля на лбу.

Скорев встал последним.

Поп поднял глаза на него, когда очередь дошла. Старый, толстый, усталый. Посмотрел на рубец через щёку, на ухо без верхнего края, на горжет.

Макнул палец.

Пепел был холодный. Поп провёл им по лбу — вниз, потом поперёк, — и палец его задел старый рубец у левого виска. Скорев почувствовал, как пепел лёг на рубец. Холодно. Сухо.

— Помни, человек, что ты прах.

«Помню», — подумал Скорев.

Он помнил лучше всех в этой церкви. Он один здесь уже был прахом — в сухом оросительном рву, под кассетными с воздуха, накрыв собой Студента. Был — и встал под дождём в чужом теле.

Он отошёл от алтаря. Перекрестился — правой, как умел, как крестилась бабка в той деревне. Поп посмотрел ему вслед. Ничего не сказал.

У выхода, у чаши со святой водой, стоял Каспар. С пеплом на лбу. Ждал.

— Экселенц, — сказал Каспар тихо. — Пепел у вас — на рубце.

— Знаю.

— Это — к чему?

— Ни к чему, — сказал Скорев. — Поп не попал.

Каспар подумал.

— Занятно, — сказал он.

Город начинался за Рыбными воротами.

Ворота — в стене, над гаванью, низкие, широкие, в башне. В воротах — двое стражников. Скорев сразу увидел, что они разные. Один — в красном плаще с белым крестом на груди, с алебардой. Другой — в чёрном кафтане с жёлтым шнуром, тоже с алебардой. Стояли по разные стороны ворот. Не разговаривали.

— Пошлину делят, — сказал Каспар. Он спросил уже — у кого-то в очереди к пеплу. — Ворота — архиепископские. А дорога через мост — имперская. Каждый берёт свою половину. С пешего — пфенниг. Каждому.

— Два пфеннига, — сказал Скорев.

— Два господина, — сказал Каспар.

Скорев заплатил за троих — себя, Каспара, Пауля. Остальные остались на Плотовом конце. Красный взял пфенниг. Чёрный взял пфенниг. Посмотрели на Скорева — оба на рубец, оба на горжет, — и не сказали ни слова.

Внутри город был тесный, высокий, каменный.

Дома — в три, в четыре этажа, верхние нависают над нижними, так что улица внизу как в коридоре. Мостовая — камень. Канава посередине. Лавки — открыты: пост постом, а торговать надо. Рыбный рынок — сразу за воротами, площадь, вся в рыбе: на лотках, в бочках, в корытах со льдом. Щука. Лещ. Карп. Сельдь в бочках, солёная, с северного моря. И — та самая, длиной с человека, с носом, как пила. Йорг не врал. Лежала на отдельном столе, мёртвая, серая, страшная, и люди стояли вокруг и смотрели.

— Осётр, — сказал торговец, когда Скорев остановился. — С Небеля. Три талера. Целиком.