Виктор — Отставной Солдат. Часть IV. Чёрная марка

— Они спросят, — сказал Пауль. — Им скажут. Кто-нибудь да скажет.

Скорев смотрел.

Второй верховой тоже слез. Подошёл к мужику, который колол дрова у плетня. Мужик был тот самый седой, с бородой веером. Он воткнул топор в колоду и стоял, слушая.

Верховой говорил. Показывал рукой — на реку. Потом — достал из-за пазухи что-то. Показал мужику. Монету. Новую. Скорев видел даже отсюда, как она блеснула.

Седой посмотрел на монету.

Потом посмотрел на Саввину избу. На крыльцо. На Скорева.

Потом — снова на монету.

— Ханс, — сказал Скорев. Негромко.

Ханс уже стоял за его спиной. С арбалетом. Взведённым.

Седой взял монету. Повертел. Сказал что-то верховому — громко, по-ратенски.

Верховой не понял. Седой повторил. Показал рукой — вниз, к реке, в другую сторону. Туда, где лодок не было.

Верховой посмотрел туда.

И тут собака мельника — большая, рыжая, злая — вылетела из-за плетня и вцепилась его коню в ногу. Конь взвился. Верховой, стоявший рядом, схватил повод — и повернулся. Лицом к Саввиной избе.

И увидел Скорева.

Скорев видел, как он увидел. Без шеи, всем телом, — Скорева трудно не узнать. Рубец через щёку. Горжет. Рука без пальцев.

Верховой крикнул. Не по-ратенски. По-немецки:

— Он! Тут он!

И схватился за копьё у седла.

Ханс выстрелил.

Через плетень, через двор, с тридцати шагов. От сапог. Болт вошёл верховому под горло, над тулупом, и он сел на снег у колодца, держась за копьё, как за палку.

Второй — тот, что у плетня, — бросился к коню.

Седой мужик выдернул топор из колоды.

Не ударил. Не успел. Ударили другие: мужики, которые стояли у дворов, слушали, — двое, трое, — с поленьями, с чем было. Второй верховой упал с коня, не успев сесть, — поленом по голове, — и больше не встал. Они били его, пока Савва не вышел на крыльцо и не сказал громко, по-ратенски, одно слово.

Мужики остановились.

Седой стоял с топором. Смотрел на мёртвого. Потом — на монету у себя в руке. Новую, со львом.

Он бросил её в снег.

Потом пошёл к Скореву.

Скорев сошёл с крыльца ему навстречу.

— Он спросил — где лодки, — сказал седой. — Дал денег. Сказал: за этого, — он кивнул на Скорева, — в Дальхайме тысяча. Сказал — скажи, и будет тебе ещё.

— А ты?

— А я сказал — лодки ушли вниз вчера, — сказал седой. — Он не поверил. — Он помолчал. — Ждан послал. Ждана мы знаем. — Он посмотрел на Скорева. — А ты — Скорый. Скорых мы тоже знаем.

Скорев смотрел на него.

— Ханс, — сказал он, не оборачиваясь.

— Двадцать три, — сказал Ханс за спиной. Тихо. — Режу.

— Режь.

Мёртвых унесли в лес — березовские мужики сами, не спрашивая. Коней взяли себе — Скорев не спорил. Кони — деньги, которые сами себя возят. Деревне, где мор выкосил половину дворов, два крепких коня — это пахота на два года.

Монету — новую, со львом, — Пауль поднял из снега и принёс Скореву.

Скорев посмотрел на льва. Хвост вверх. Дальхайм.

— Им платят новыми, — сказал он. — Чтобы ехали.

— Ребер мёртв, — сказал Каспар. — Грау мёртв. Кто платит?

— Ландфогт, — сказал Скорев. — Через Зальма. Или Зальм сам. Из того, что не заплатил гильдии. — Он сунул монету в пояс. — Неважно. Они берегом. Мы рекой. Они быстрее.

Скорев пошёл к седому мужику.

Тот колол дрова опять — как будто ничего не было. Скорев встал рядом. Достал из пояса цехин. Золотой, жёлтый, тяжёлый. Протянул.

Седой посмотрел на цехин. Не взял.

— Это много, — сказал он.

— Это за дорогу, — сказал Скорев. — Мёртвых вы унесли. Коней — вам. А это — за дорогу и за молчание. Если ещё придут — лодки ушли вниз вчера.

Седой подумал.

— Ушли вчера, — согласился он. И взял цехин. Сунул за пазуху. — Если придут.

Савва стоял на крыльце.

Скорев подошёл к нему. Савва смотрел, как мужики грузят мёртвых на волокушу.

— Я им сказал — не берите греха больше, чем надо, — сказал Савва. — Они послушали. — Он помолчал. — Они бы и того убили. Не за тебя. За то, что дал денег за чужую голову. Здесь так не любят.

— Знаю, — сказал Скорев.

— Ты много знаешь, — сказал Савва. — Для того, кто ничего не помнит.

Скорев не ответил.

Савва посмотрел на него. Светлыми, весёлыми, мальчишескими глазами. И перестал быть весёлым. На вздох — как Мангольд.

— Ты не Витька, — сказал Савва. Тихо. По-ратенски.

Скорев молчал.

— Витька плакал бы, — сказал Савва. — На могиле. Витька маленький всё время плакал, когда отец бил. А ты — посчитал. Сорок крейцеров. На свечи.

Скорев молчал долго.

— Он был в лазарете, — сказал Скорев наконец. — Под Мальбургом. И не помер. Вернулся в роту. И пил — так говорили те, кто с ним служил. — Он помолчал. — А я — не пью.

Савва смотрел на него.

— Тело — его, — сказал Скорев. — Руку ему порвало под Мальбургом — вот шов. Колено — под Штайнфуртом. Шея — его. Борода — его. — Он помолчал. — А что внутри — не знаю. Я сам не знаю, батюшка.

Это он сказал правду. Всю. Первый раз за три с лишним месяца. Старому ратенскому попу, на крыльце избы, на краю земли. На языке, на котором говорил всю жизнь.

Савва долго молчал.

Потом перекрестил его. Справа налево. По-своему.

— Мать ждала Витьку, — сказал Савва. — Пришёл — ты. — Он помолчал. — Бог разберёт. Я — не буду.

Он повернулся и ушёл в избу.

Уходили в полдень.

Рюдигер встал сам — шатаясь, держась за Бруно, — и сам сошёл по ступеням к лодкам. Жар у него упал за ночь. Ансельм смотрел плечо и сказал: чисто. Пока.

Ханс отдал Рюдигеру наконечник. Рюдигер посмотрел на него — на ключ на втулке, — и сунул в кошель.

— На счастье, — сказал Рюдигер.

— На какое? — сказал Ханс.

— Не на то, — сказал Рюдигер. — На другое.

Березовские мужики стояли на обрыве. Мальчишки бежали по тропе вниз, к самой воде. Савва стоял у церкви, у новой могилы, где плотник уже тесал дубовый крест — с косой перекладиной внизу. Стук топора шёл над рекой.

Скорев сел на корму.

Сестрич Ждана толкнул первую лодку шестом. Протока взяла её.

Скорев смотрел на обрыв, пока он не ушёл за поворот. Савва стоял неподвижно. Маленький, чёрный, с белой бородой. Потом поворот закрыл и его.

Скорев сунул руку за пазуху. Там лежали шесть вещей. Вексель. Обломок пластины. Лист графа. Список под перстнем фон Кёница. Марка.

И письмо.

«…передать в Аренсберг, в палату, и сказать: не продал».

До Пасхи оставался пятьдесят один день.

Глава вторая. Белые камни

Белые камни было слышно за версту.

Скорев услышал их вечером седьмого, когда солнце — первый раз за три дня — вылезло из-под облаков у самого края земли, красное, плоское, и легло на лёд длинной полосой. Сначала он подумал, что это ветер. Потом понял: ветер так не шумит. Ровно, низко, без перерыва — как шумит мельничное колесо, только большое, во всю реку.

— Камни, — сказал сестрич Ждана с носа первой лодки. — Завтра.

Встали на ночь выше порогов, на правом берегу, в ольшанике. Лодки вытащили на лёд, перевернули, под ними развели огонь. Шум шёл снизу всю ночь — ровный, тяжёлый. Под него хорошо было спать. Скорев не спал.

Он лежал под перевёрнутой лодкой, у огня, и слушал.

Рядом спал Каспар — свернувшись, поджав колени, обняв пояс через рубаху обеими руками. Каспар спал так с Ольхова. Боялся.

За Каспаром — Ханс и Клаус, спиной к спине. Ханс — с арбалетом под рукой. Клаус — с костылём.

У входа под лодку — собака. Не спала. Лежала, положив морду на лапы, и смотрела в темноту.

Скорев лежал и думал о письме.

«Если помру — Диего привезёт мою долю».

Клещ привёз — письмо. Через год. В Аренсберг. Отдал купцу в корчме на Рыбном рынке. Значит, Клещ был в Аренсберге после Мальбурга. Значит — Клещ знал, что в письме. Или не знал: неграмотный, Клещ мог не знать, что несёт. Клещ знал, что Виктор лежал в лазарете. Знал, что пролом. Знал, что рука.

А знал ли Клещ про вещь?

«Он много чего не сказал», — сказал Каспар.

Клещ не сказал. Клещ умер на мосту у Речных ворот. «Ты не Виктор». — «Не Виктор». — «А мне и не надо».

Может быть — потому и не надо было. Может быть, Клещ знал про того, прежнего, что-то такое, чего не хотел знать сам.

Собака у входа подняла голову. Посмотрела в темноту. Положила морду обратно.

Скорев закрыл глаза.

Утром пошли к камням.

Раума перед порогами сужалась — берега сходились, поднимались, становились каменными. Сначала — серый камень, мокрый, в наледи. Потом — белый. Известняк, сказал бы Скорев в той жизни; здесь он был просто белый, как кость, и по нему было видно, почему место называется так.

Лёд кончился за двести шагов до первых камней. Протока стала шире, быстрее, потом — вся река стала протокой: чёрная, гладкая, страшная вода пошла под уклон, и на уклоне начиналась белая пена.

А дальше — камни.

Скорев встал на берегу и смотрел.

Река падала. Не водопадом — ступенями. Камень за камнем, белые, огромные, с дом, с избу, с телегу, — и между ними вода. Вода била в камни, вставала белым, падала, била в следующие. Ревела. Брызги стояли над порогами туманом, и туман на морозе оседал на камнях льдом — и камни от этого были ещё белее. Шагов на шестьсот, вниз, до поворота. За поворотом — шире, тише. Там — Зальца.

— Зимой не замерзают, — сказал сестрич. — Никогда. Летом ходят — на плотах. Те, кто умеет. Зимой — никто. — Он показал рукой на левый берег. — Тропа. Обносим.

Тропа шла по левому берегу, над камнями, по уступу. Плотогонская: кое-где вырубленная в камне, кое-где — по брёвнам, положенным над щелями. На крутых местах — катки: брёвна поперёк тропы, гладкие, стёртые днищами, по которым тащат лодки. На середине тропы, на выступе над самой пеной, — крест. Деревянный, с косой перекладиной. Над утонувшими.

— Сколько тащить? — спросил Скорев.

— До полудня, — сказал сестрич. — Если без беды.

Лодки разгрузили на берегу. Мешки — на плечи. Сундук — Бруно и Дамиан, на палке, как носят свинью. Рюдигера вели под руки, хотя Рюдигер говорил, что пойдёт сам. Вальтер шёл сам, волоча ногу, и молчал.

Лодки потащили ратенцы — на ремнях, по каткам. Шесть человек на лодку, и Вельш с Фабианом помогали. Лодки шли по тропе, грохоча днищами по брёвнам, и этот грохот тонул в рёве воды.

Скорев шёл впереди. За ним — Пауль. За Паулем — Ханно с собакой.

Он прошёл шагов двести по тропе, когда пришло сжатие.

Сразу. Под грудину — как кулаком. Остро, коротко, так, что перехватило дыхание. Как на Ильме, у первого быка, когда он повернул Хвата на серый лёд. Как в переулке в Штальберге.

Он встал.

Тропа шла дальше — вниз, по уступу, между белыми камнями слева и белой пеной справа. Впереди, шагах в ста, она поворачивала за большой камень — с дом, в шапке льда. За камнем не было видно ничего.

Рёв воды заглушал всё. Здесь не было слышно ни шагов, ни голосов, ни железа. Здесь можно было кричать — и не услышит никто в двадцати шагах.

«Здесь бы я и встал, — подумал Скорев. — За камнем. На повороте. Где лодки идут по одной и люди тащат, руки заняты. Где не слышно».

Он поднял руку. Не обернулся — повернулся всем телом.

Пауль стоял за ним. Ханно — за Паулем. Ханно увидел руку и остановился. Собака у его ноги вытянула шею — к камню впереди — и шерсть на загривке поднялась.

Собака не лаяла. Собака стояла.

Скорев показал Паулю на камень. Потом — два пальца. Потом — наверх.

Пауль кивнул. И исчез. Как всегда: только что был — и нет. Скорев увидел его через вздох — уже наверху, на камнях слева, над тропой, ползком, по льду, по белому.

Скорев пошёл назад. Не быстро. Как идёт человек, который что-то забыл.

У первой лодки остановился. Ратенцы тянули, упираясь ногами в катки. Вельш держал ремень. Фабиан — второй.

— Вельш, — сказал Скорев. Громко, в ухо, через рёв. — За поворотом. За большим камнем. Ждут.

Вельш не обернулся. Не изменился в лице. Только руки его на ремне перестали тянуть.

— Сколько?

— Не знаю. Сжатие.

Вельш знал про сжатие. Все знали. Никто не спрашивал, что это. Сжатие — это когда старшой встаёт и поднимает руку, и тогда надо слушать.

— Лотаров, — сказал Вельш. И отпустил ремень.

Через минуту он стоял за спиной у Скорева с арбалетом — Лотаровым, с сорока одной зарубкой на ложе, «как напильник». Взводил на ходу — рычагом, быстро, не глядя.

Ханс подошёл сам. Его не звали. Он взвёл ещё у лодки.

Ханно подошёл с собакой.

Бруно подошёл с секирой. Сундук он поставил на тропу и сказал Дамиану: стереги.

Фабиан подошёл с арбалетом.

Шестеро.

Ратенцы остались у лодок, с баграми. Сестрич что-то крикнул им по-ратенски — они встали за лодками, как за стеной.

Скорев посмотрел на тропу. Сто шагов до поворота. Камень в шапке льда. Наверху — Пауль, его уже не было видно.

«Если их много — нам не пройти, — подумал он. — Тропа одна. А если их мало — им не уйти. Тропа одна».

— Идём, — сказал он. — Как шли. Ханс, Фабиан — сзади, на десять шагов. Вельш — со мной. Бруно, Ханно — за мной.

Пошли.

Сто шагов. Девяносто. Рёв воды бил в уши так, что Скорев не слышал своих шагов. Брызги оседали на лице и мёрзли.

Пятьдесят.

Камень. Белый, огромный, мокрый. Тропа огибала его справа, над самой водой, — узко, в один человек.

Скорев остановился за десять шагов до поворота.

И тут они вышли сами.

Не дождались. Тот, кто ставил засаду, видно, считал, что первыми пойдут лодки, а не люди, — и когда из-за поворота показались люди без лодок, с арбалетами, кто-то из его людей не утерпел. Скорев потом думал об этом много раз. Засада на ратенской тропе, где лодки идут по одной, — хорошая засада. Её испортил тот, кто не дождался.

Из-за камня вышел человек. С копьём. В тулупе. Не крикнул — рёв воды съел бы крик, — просто вышел и пошёл на Скорева, держа копьё низко.

За ним — ещё. И ещё. Сверху, с камней, — двое, с топорами, прыгнули на тропу.

Скорев считал. Как всегда. Глазами, не думая.

Четверо на тропе. Двое сверху. Ещё — за камнем, кто-то: мелькнула шапка, рыжая, лисья.

Вельш выстрелил.

С десяти шагов, Лотаровым болтом, — в того, что с копьём. Болт вошёл ему в грудь, сквозь тулуп, по самые перья. Человек сел на тропу, держа копьё, — и копьё его легло поперёк тропы, как шлагбаум.

— Сорок вторая, — сказал Вельш. Скорев не услышал — увидел губы. — Не моя. Лотарова. Я за него считаю.

Двое сверху — с топорами — шли на Скорева. Через тело с копьём.

Скорев вытащил меч. Правой. Левая без двух пальцев держала только ремень щита — и щита не было. Он встал боком, левым плечом вперёд, — и Бруно прошёл мимо него.

Бруно шёл не быстро. Бруно никогда не шёл быстро. Он шёл, как идёт бык, — тяжело, неостановимо, — и секира в его руках поднялась и упала. Один раз. Первый с топором не успел ни поднять топор, ни отпрыгнуть: тропа узкая, справа — пена. Секира вошла ему в плечо и вышла из груди.

Второй ударил Бруно топором — в бок. Топор отскочил. Кольчуга под кафтаном. Бруно повернулся к нему, медленно, — и второй, глядя на Бруно, сделал шаг назад.

Шаг назад на этой тропе — это пена.

Он упал в реку. Без крика — или с криком, которого никто не услышал. Вода взяла его, ударила о белый камень, подняла, ударила о следующий. Скорев видел, как его несёт вниз по ступеням — тёмное в белом, — и потом не видел.

Двое, что шли по тропе за первым, с копьём, — повернули. Назад. За камень.

Ханс выстрелил им в спины. С двадцати шагов. От сапог. Один упал на тропу лицом вниз.

Фабиан выстрелил тоже — второму, — и не попал. Болт ударил в камень, высек белое крошево. Фабиан выругался — по-лигуртийски, длинно, — и стал взводить.

— Все промахиваются, — сказал он сквозь зубы. — Я — реже.

Второй ушёл за камень.

Скорев пошёл за ним. С мечом. Вельш — рядом, на ходу взводя Лотаров. Ханно — сзади. Собака — у ноги Ханно.

За камнем тропа расширялась. Площадка — шагов двадцать на десять, над самой пеной, — плотогонская: здесь отдыхали, здесь стоял крест над утонувшими. Сейчас здесь стояли кони. Шесть. Привязанные к кресту. И люди.

Четверо.

Один — тот, что ушёл. Дышал тяжело, держал копьё. Двое — с ножами, молодые, в тулупах. И четвёртый — большой, краснолицый, в лисьей шапке, с кнутом на запястье. Возчик — Скорев понял сразу. Возчиков он узнавал теперь издали, по рукам, по плечам, по кнуту, который возчик не снимает с запястья даже в драке.

Возчик посмотрел на Скорева. На меч. На горжет. На рубец через щёку.

— Он, — сказал возчик. Скорев не слышал — увидел губы.

И сделал то, чего Скорев не ждал. Не пошёл на него. Пошёл к коням.

— Ширмер! — закричал кто-то из его людей. Это Скорев услышал — крик перекрыл даже рёв. — Ширмер, куда?!

Возчик — Ширмер — отвязывал коня.

Двое молодых с ножами бросились на Скорева. Двое — на одного. Скорев встретил первого мечом — отбил нож, плашмя, по руке, — и первый отскочил, перехватил нож и пошёл снова. И сел на камень: из-за спины Скорева, с пяти шагов, в упор, ударил Фабианов болт. Не промахнулся.

Второй был быстрее. Второй ударил ножом — в горло, сверху, — и нож скрежетнул по горжету Финка. Третий раз за зиму. Горжет выдержал. Скорев почувствовал удар шеей, которая не поворачивалась, — тупо, тяжело, — и второй был уже вплотную, и у Скорева не было места для меча.

Ханно взял второго сзади.

Левой. Снизу. Под рёбра. Один раз.

Второй осел на Скорева. Скорев отпихнул его. Тот упал на камень и больше не встал.

Тот, что с копьём, — бежал к коням. К Ширмеру.

Ханно пошёл за ним. Не бегом — Ханно никогда не бегал за теми, кого резал, — шагом. Собака — рядом.

Тот, что с копьём, обернулся. Увидел Ханно. Увидел собаку. Ткнул копьём — в собаку.

Собака отскочила.

И Ханно вошёл под копьё. Как входят под удар, когда знают, что удар — уже мимо. Левой. Снизу. Один раз.

Ширмер уже сидел на коне. И ещё двое — откуда-то из-за камней, с той стороны площадки, — тоже на конях. Выше по склону, по козьей тропе, — туда, где берег поднимался в лес. Они уходили. Вверх, через камни, на конях, которые знали эту тропу, — и Скорев понял, что они пришли этой дорогой и ею уйдут.

Ханс выстрелил вслед. С сорока шагов. Вверх, по склону, — в спину последнему. Последний качнулся в седле и упал. Конь пошёл дальше без него.

Фабиан выстрелил тоже — в Ширмера. И опять не попал. Болт ударил в дерево над головой Ширмера.

Ширмер обернулся. Через плечо. Посмотрел на Скорева — далеко, сверху, через рёв воды, — и Скорев увидел его лицо. Красное, широкое, без страха. Злое.

Потом Ширмер и тот, что с ним, ушли за деревья.

Стало тихо.

То есть — не тихо. Ревела вода. Но людей не было слышно, и железа не было слышно, и Скорев стоял на площадке над пеной и считал.

Тот, что с копьём, на тропе, — Вельш. Тот, что в бок секирой, — Бруно. Тот, что в реку, — Бруно тоже, хоть и не трогал. Тот, что в спину, на тропе, — Ханс. Двое с ножами — Фабиан и Ханно. Тот, что с копьём, у коней, — Ханно. Тот, что в седле, на склоне, — Ханс. Сам он сегодня не убил никого. Только отбил нож.

Он считал ещё раз.

Пауль спускался сверху, с камней. С дубиной. Лицо — пустое, как всегда.

— Один был наверху, — сказал Пауль. — На камне. Смотрел за тропой — кто пойдёт. Он бы крикнул своим, когда пойдут лодки. — Пауль помолчал. — Я не успел. Он увидел меня и ушёл к коням. Это он ушёл с Ширмером.

Скорев досчитал.

Восемь. Тот, что в реке, — может, выплыл? Нет. Из Белых камней зимой не выплывают.

Восемь легли. Двое ушли. Ширмер и тот, что сидел наверху.

Десять было.

— Ханс.

— Двадцать пять, — сказал Ханс. Он стоял у креста, смотрел на ложе. — Двое. Режу?

— Режь.

— Ханно, — сказал Скорев.

Ханно вытирал нож о тулуп мёртвого. Посмотрел на Скорева. Ничего не сказал. Ханно никогда не считал вслух. Но Скорев знал: четырнадцать.

— Вельш.

— Сорок второй, — сказал Вельш. — Лотаров. Я ж сказал.

Ратенцы подтащили лодки к площадке к полудню. Как сестрич и говорил. Только — с бедой.

Мёртвых осматривали всех. Скорев смотрел сам. Каспар — с ним.

Тулупы. Меховые шапки. Ножи, топоры, копья. Сапоги — добрые, возчицкие, с подковками. Руки — возчицкие: в мозолях от вожжей, с рубцами от кнута. Двое — не возчики: руки мягче, в чернилах. Городские. Приказчики.

В поясах — деньги. У каждого. Новые талеры со львом. По пять. Ровно — по пять у каждого.

— Задаток, — сказал Каспар. — По пять вперёд. Остальное — по голове. Тысяча на десятерых — по сто.

— Если бы взяли.

— Если бы взяли, — согласился Каспар. — А Ширмер, я думаю, взял бы себе больше.

У одного из городских — у того, с мягкими руками, которого Ханно взял сзади, — за пазухой был лист. Сложенный вчетверо. Грязный, в пятнах. Каспар развернул.

Посмотрел. Долго.

— Экселенц, — сказал Каспар. — Посмотрите.

Скорев взял.

Немецкий. Крупно, криво, с ошибками — так пишет тот, кто учился писать поздно, по складам, и пишет редко. Строчки съезжали вниз.

Каспар прочёл вслух. Ровно, тихо, как всегда:

— «Рыжий с собакой. Бьёт левой, снизу. Собака серая, не лает. Писарь — маленький, глаза круглые, при нём бумаги. Мальчишка — зарубки на ложе, на шее серебряная птица, стреляет от сапог. Толстый — секира, кольчуга под кафтаном. Старый — без двух пальцев на левой, шея не поворачивается, на шее железо. Монах с мешком. В мешке — святой».

Тишина. Только вода.

Скорев смотрел на лист.

«Кольчуга под кафтаном». Про кольчугу Бруно знали те, кто видел его в соборе. Нет — в соборе нож скользнул, это видели многие. «Собака не лает». Это знал весь Штальберг после собора. «На шее железо». Горжет — видно издали.

«Шея не поворачивается».

Издали этого не видно. Это видно, только когда сидишь рядом. Долго. Когда видишь, как человек оборачивается — и оборачивается всем телом.

«В мешке — святой».

Про святого в Штальберге знали — епископ, Ранфт, Мангольд. И свои.

— Почерк не учёный, — сказал Каспар. — Писал не тот, кто знает. Писал тот, кому диктовали. Так пишут под диктовку: слово — пауза, слово — пауза. Видите — тут черта, тут клякса. — Он поднял глаза. — А диктовал тот, кто сидел с нами у огня, экселенц. «Шея не поворачивается». Этого не напишешь, глядя с той стороны улицы.

Скорев молчал.

— Кто-то из своих запомнил, — сказал Каспар. — И понёс. Опять.

Голос раздался сзади. Громкий, шамкающий — без зубов.

— Лигуртиец!

Йорг стоял у лодки. Йорг прошёл по тропе последним — за лодками, — и пришёл, когда всё кончилось. Он стоял и показывал пальцем на Фабиана.

— Лигуртиец! — повторил Йорг. Громко, на весь берег, через рёв. — Он с чужими по-своему лопочет! В Штальберге — с ихними, у Бельканти! Я видел! Два раза мимо промазал — нарочно! В Ширмера — нарочно!

Фабиан стоял у креста с арбалетом. Смуглый, худой, с серьгой в ухе. Смотрел на Йорга. Ничего не сказал.

Люди смотрели на Фабиана. Бруно. Дамиан. Вальтер. Ратенцы — не понимая слов, понимая тон.

Скорев смотрел на Йорга.

Он помнил другое. В Пилигримовом дворе, вечером двадцать четвёртого, Йорг с ножом, Вальтер и Дамиан били Бернта. «Волк продал. Вы сами говорили — волка в дом взял». Йорг кричал громче всех. Бернт ушёл в ночь. Бернт вернулся через сутки с писарем.

Волк не продал. Продал писарь.