Виктор-Мартен-Мансур. Часть IV. Договор

Салих шёл медленно, держась рукой за поясницу. Сухой, в чистом, с бородой, крашенной хной до огненного цвета. Под мышкой — книга в потёртой коже. За ним, опираясь на посох, шёл второй старик, ещё старше, совсем белый, с пальцами, почерневшими от чернил до второго сустава. Ещё дальше, на шаг позади, шёл Дауд, огромный и молчаливый, и люди отступали перед ним, как отступают перед гружёным верблюдом.

— Прости, почтенный, — сказал Салих кади. — Старые ноги. Писец Хайдар живёт за южной стеной. Его надо было довести.

* * *

Кади взял книгу сам. Он не дал её писцам. Он положил её на колени и стал листать, медленно, страницу за страницей, глядя на каждую печать.

Площадь молчала.

— Печать Джафара, — сказал кади. — Я её знаю. Я видел её под тремя сотнями договоров. — Он перевернул страницу. — Печать приказчика. — Ещё страницу. — Знак.

Он поднял глаза на писца Хайдара.

— Ты писал?

— Я писал, — сказал Хайдар. Голос у него был тихий и дребезжащий, как треснувшая чашка. — Я был тогда писцом при твоём предшественнике, почтенный. Джафар позвал меня в дом. Он лежал, половина лица не двигалась. Но говорил. Медленно, но говорил. Он сказал: запиши, Мансур рассчитан по чести, ничего ему не должен и он мне ничего. Я записал. Он поставил знак. Рука у него дрожала, но знак — его.

— Он был в уме?

— Он поправил меня дважды, — сказал Хайдар. — Я написал пятьсот, он сказал — пятьсот четыре. Я написал сорок дирхамов за последний месяц, он сказал — сорок два, ты не посчитал праздник.

Кто-то в толпе засмеялся. Джафара в Азмаре помнили. Он и мёртвый считал лучше двоюродных.

Кади закрыл книгу и посмотрел на Хамиса.

— Когда ты видел мешки?

— За месяц до ухода, — сказал Хамис. Голос у него стал ещё тоньше. — Ночью.

— Салих, — сказал кади. — Что твоя книга говорит про приёмщика Хамиса?

Салих раскрыл книгу на другом месте. Он не искал: знал, где. Он всё знал, где.

— Хамис, сын Азиза, приёмщик, — прочитал он ровным голосом. — Выгнан из дома за обвес. Три тюка сукна, записанные недостачей на грузчика. Месяц и число. — Салих поднял глаза. — За год и два месяца до того, как Мансур ушёл из Азмара. С того дня на склад его не пускали. Стража у ворот знала его в лицо.

— Не было его, — сказал Дауд.

Глухо, коротко. Два слова. Половина площади обернулась: многие не слышали его голоса никогда.

* * *

Кади сидел молча, может быть, полминуты. Потом сказал, не поднимая голоса, и площадь услышала каждое слово.

— Мёртвый рассчитался с живым при свидетелях. Своей печатью и своей рукой, в своём уме. Что Джафар отдал при жизни, то не наследство. Иск отклонён. Мунир и Талал платят суду за труд писцов. — Он помолчал. — Хамис, сын Азиза. Ты сказал перед этим ковром то, чего не видел. Двадцать ударов у ворот мечети. И с этого дня твоё слово не примут ни в одном суде Азмара.

Хамис упал на колени. Двое стражников подняли его под руки и повели к воротам. Он что-то кричал, тонко, быстро. Кади уже не слушал. Он смотрел на поверенного Шарифа.

— Ты сказал, что книги сгорели, — сказал кади. — Кто тебе сказал?

Шариф побледнел.

— Мне сказали истцы, почтенный.

— Истцы не умеют читать, — сказал кади. — Откуда им знать, что сгорело, а что нет? — Он не ждал ответа. — Иди. В следующий раз, когда тебе скажут, что книги сгорели, сходи и посмотри на пепел.

Мунир стоял, не двигаясь. Халат цвета граната потемнел под мышками. Талал уже уходил через толпу, быстро, не оглядываясь.

От ворот мечети донёсся первый удар. Сухой, как будто переломили палку. Потом второй.

Толпа начала расходиться. Те, кто ставил на двоюродных, уходили молча. Те, кто ставил на меня, — их было мало — уходили быстро, чтобы успеть собрать долги, пока должники не опомнились.

Мунир подошёл ко мне сам. Он шёл тяжело, раскачиваясь, и лицо у него было мокрым не только от жары.

— Ты думаешь, ты выиграл, — сказал он тихо. — Мне обещали, что книг нет.

— Кто обещал?

Мунир открыл рот. Потом посмотрел через моё плечо, куда-то на угол мечети, и закрыл. Повернулся и пошёл прочь, подбирая полы гранатового халата.

Я обернулся. У угла мечети, в тени, никого не было. Только на земле, там, где кончалась тень, стояли следы сандалий, ровные, неторопливые, уходящие в переулок. Такие следы оставляет человек, который никуда не опаздывает.

Выиграть у родни перед всем Азмаром — значит стать заметным вдвойне. Вчера меня знали как вернувшегося. Сегодня — как чужеземца, который победил кровь у кади. Я этого не хотел. Но выбора мне не дали: проигрыш стоил бы тысячу динаров и имени, а выигрыш — только тишины.

* * *

Салих сел на ступени мечети, в тень, и долго дышал. Я сел рядом.

— Ты опоздал, — сказал я.

— Хайдар не мог найти сандалии, — сказал Салих. — Старики. — Он помолчал. — Ты боялся?

— Я считал.

— Что?

— Сколько стоит в Азмаре чужеземец, у которого нет книги.

Салих посмотрел на меня. Потом кивнул, как кивает человек, который сорок лет считал чужие деньги.

— Пятьсот четыре динара, — сказал он. — И ещё столько же за ущерб.

Я заплатил писцу кади один динар за список решения, с печатью. Хайдару — два, за то, что дошёл. Он взял, не пересчитывая, и сказал, что Джафар тоже всегда платил за дорогу. Дауд стоял у колонны и смотрел на площадь. Когда я подошёл, он сказал:

— Видел. Мешков не было.

— Знаю.

— Хамиса тогда я бы убил. За три тюка. — Он пожал плечами. — Ты не дал.

— Не дал.

— Зря, — сказал Дауд и ушёл к пристани.

* * *

Хамиса нашли утром.

Он лежал на дне колодца у красильщиков, где вода была синей от краски. Лицом вниз, в полуметре воды, со спиной в рубцах. Голова разбита о камень кладки. Сказали: после двадцати ударов ослабел, ночью пошёл за водой, оступился на мокром краю. Сказали: бог наказал лжесвидетеля дважды. Воду из колодца красильщики вычерпали до дна и три дня носили из другого.

Двадцать ударов не убивают. Я видел людей, которые после сорока уходили домой сами. Но лжесвидетель, который знает, кто ему заплатил, — это расписка на двух ногах. Расписки, по которым всё уже получено, жгут. Кто сжёг эту, я не знал. Я знал только, что не я, и что тот, кто сжёг, сделал это быстро: Хамис не дожил даже до утренней молитвы.

Я узнал об этом от Юнуса, за утренним чаем. Юнус качал головой и говорил, что так и бывает, когда человек врёт перед ковром кади. Мунир, говорил Юнус, сидит дома и никуда не выходит. Жена Мунира понесла шёлк назад, к Наиле. Наила взяла, но не всю цену.

— А кто ставил три к одному? — спросил я.

— Все ставили, — сказал Юнус и засмеялся. — Теперь все платят.

* * *

К Насиру я пошёл после полудня.

Мальчишек в каморке не было. Насир сидел один, с палкой на коленях, и ел финики, нащупывая их в чашке. Когда я сел на циновку, он не повернул головы.

— Хамис в колодце, — сказал он.

— Я слышал.

— Ты не слышал главного. — Насир выплюнул косточку в ладонь и положил на край чашки. — Мальчишка, который подаёт поверенному Шарифу воду и чернила, учится у меня грамоте. Учится плохо. Но слушает хорошо. За неделю до суда к Шарифу приходил человек. Принёс пять динаров для поверенного и десять для Хамиса. Сказал, что книги дома Джафара сгорели. Сказал, что чужеземцу хватит одного свидетеля, потому что за чужеземца в Азмаре не встанет никто.

— Какой человек?

— Неприметный, — сказал Насир. — Мальчишка сказал: в одежде цвета пыли. С седой стриженой бородой. Поклонился Шарифу так, будто кланяться ему было не обидно и не унизительно.

Он нащупал следующий финик и не стал его есть.

— Ты думал, твой враг — двоюродные Джафара, — сказал Насир. — Двоюродные Джафара не могут заплатить даже за свой шёлк. — Он повернул ко мне белые глаза. — Иск оплатил Хаким.

Глава 6. Да

Хаким сказал, что я разложу всё на четыре части. Я разложил на четыре.

Злиться на это было так же глупо, как злиться на то, что солнце встаёт на востоке. Человек, который двадцать лет собирает людей, знает, как каждый из них думает. Я знал то же самое о своих покупателях в прошлой жизни. Разница была только в том, что теперь покупателем был я.

Я лежал на крыше, на циновке, под звёздами. Внизу, во дворе, стоял колодец, в стенке которого лежали три тысячи. Под третьей ступенью — тысяча семьсот пятьдесят. Под кувшином — две с половиной. Под порогом — двести пятьдесят и талер. Восемь тысяч в ямах, семьсот на теле. Шесть — на полоске в кошеле.

Первое. Взять шесть тысяч и уйти.

Человек в сером отсчитает их ровно, золотом, без десятой части. Хаким сдержит слово, он всегда держит слово, это его товар. Четырнадцать тысяч. Больше, чем у любого купца в Азмаре, кроме Хакима. Куда? В Хинд, где казначей султана хочет меня при дворе и не любит отказов. К франкам, где я буду чужим среди чужих, с лицом, которое запомнит каждый. В Джульфар, где каждая лодка теперь — Хакима. В пески, где эмир. По любой дороге, по любому морю, к любому меняле — по сети Хакима. Он сказал: тот, кто берёт деньги и уходит, — уходит совсем. Это значило: становится тем, кого ищут. С четырнадцатью тысячами меня искали бы лучше, чем с восемью.

Второе. Остаться в Азмаре одному.

Восемь тысяч в ямах, дом у колодца медников, свой маленький оборот. Хаким не тронет меня сам. Ему не нужно. Он оплатил иск, который я выиграл, только чтобы показать, что может оплатить следующий. Следующий будет не о Джафаре. Следующий будет о чём угодно: о налоге, о долге, о краже, о свидетеле, который найдётся. И люди эмира, которые спрашивают у менял про хромого. В Азмаре меня защищает только он. Он сказал это сам и не соврал.

Третье. Воевать.

С кем? С сорока кораблями, мостом, хавалой, правителем, который ему должен, и человеком в сером, который двадцать лет платит вовремя? Я один. Восемь тысяч в ямах — это не армия. Это выкуп.

Четвёртое. Сказать да.

* * *

Над крышей прошла летучая мышь, низко, почти задев.

Сказать да — значило войти в клетку. Я видел её прутья: слова хавалы, печать, право отпустить, человек у стены, который работает по окончании. Я видел замок: шесть тысяч, которые станут строкой в чужой книге.

Но я видел и другое.

Прутья этой клетки были сделаны из людей. Капитаны, караванщики, писцы, грузчики, менялы, приказчики, родня. Хаким двадцать лет собирал их одного к одному, как собирают сеть, узел за узлом. Сеть держит. Но сеть держится на узлах. А узлы — это люди.

Люди были моим ремеслом. Не сталь, не порох, не корабли. Люди. Я продавал им рекламу, которая им была не нужна, и они благодарили. Я продавал им хозяина, которого не существовало, и они платили. Я знал, что каждый из них хочет, ещё до того, как они сами это понимали.

Хаким предлагал мне управлять его людьми. Каждый день, с утра до ночи. Говорить с ними, платить им, решать за них. Он отдавал мне узлы своей сети в руки, а себе оставлял только конец верёвки.

Служить сильному или переиграть его и остаться тенью. Я думал, что это два разных пути. Под звёздами над колодцем медников я понял, что это один путь, только разные его концы.

Утром я сказал себе: да.

* * *

Но сначала я пошёл к Салиху.

Он не спал. Старики в Азмаре встают до первой молитвы и сидят у двери, глядя, как светлеет проулок. Салих сидел на пороге своего склада для квасцов и жевал сухую лепёшку.

— Я иду к Хакиму, — сказал я. — Скажу ему да.

Салих перестал жевать.

— Джафар бы не одобрил.

— Джафар умер. Его дом съела коза.

Салих ничего не ответил. Он не спорил с правдой, даже когда она ему не нравилась.

Я достал из рукава сложенный лист, перевязанный ниткой. Нитку я залил воском и приложил к воску ноготь большого пальца. Своей печати у меня больше не было, а ноготь подделать труднее, чем печать.

— Положи в сундук. К книге расчёта.

— Что там?

— Кто заплатил поверенному Шарифу. Кто дал Хамису десять динаров. Имя мальчишки, который это видел. Когда и сколько. — Я помолчал. — Если со мной что-нибудь случится, отнеси это кади. Не правителю, не Хакиму. Кади. Он не берёт фиников.

Салих взял лист. Повертел, посмотрел на воск, на след ногтя.

— Страховка, — сказал он. Слово было не здешнее, я сказал его когда-то в счётной Джафара, и старик запомнил.

— Страховка.

— Кади не может судить Хакима, — сказал Салих. — Хаким дал деньги на крышу большой мечети.

— Кади не может судить. Но кади может перестать пить его чай. — Я пожал плечами. — Этого хватит, чтобы Хаким считал меня живым дороже, чем мёртвым. Мне не нужно больше.

Салих спрятал лист за пазуху и поднялся, держась за косяк.

— Я положу, — сказал он. — Иди. Солнце встаёт.

* * *

К Хакиму я пошёл без человека в сером. Сам.

Привратник открыл, не спрашивая. Мальчик у цистерны поднимался по ступеням с кувшином. Во дворе было прохладно: солнце ещё не перевалило через стену.

Хаким сидел в меджлисе, у окна на гавань, с чашкой в руке и с раскрытой книгой на низкой подставке. Книга была толстая, в кожаном переплёте, с медными уголками. Бишр стоял у стены.

— Восемь дней, — сказал Хаким, не поднимая глаз от книги. — Я давал тебе две недели. Ты быстрее, чем я думал.

— Я считаю быстро.

— Ты выиграл у двоюродных Джафара. — Он перевернул страницу. — Весь город видел. Хорошо. Город должен знать, что мой управляющий чист перед кади. Если бы ты пришёл ко мне с этим иском на шее, о нём говорили бы год. Теперь не скажут ни слова.

Я сел напротив и ничего не ответил.

Он оплатил иск, который я выиграл. Если бы я проиграл, он получил бы меня прижатым к стене, без денег и без имени, готового на что угодно. Если бы выиграл — получил бы управляющего, которого кади при всём городе объявил честным. Он заплатил пять динаров поверенному и десять лжесвидетелю за товар, который приносил прибыль при любой цене. Хамис в колодце был последней строкой этой сделки. Расходы закрыты.

Я восхищался бы этим ходом, если бы он был не против меня.

Мальчик принёс чай. Я выпил.

— Да, — сказал я.

Хаким закрыл книгу. Посмотрел на меня. В его глазах не было ни радости, ни торжества. Только внимание оценщика, который давно знал цену и теперь просто видит, что покупатель её заплатил.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда давай писать.

* * *

Человек в сером сел у подставки с пером и листом. Писал он быстро и ровно, почерком без украшений.

— Шесть тысяч, — сказал Хаким, — которые лежат у меня на имя Мансура по полоске из Сурата, входят в мой дом капиталом. Дом стоит шестьдесят тысяч. Шесть — десятая часть.

— Сорок пять, — сказал я.

Хаким поднял бровь.

— Корабли после трёх сезонов стоят две трети, — сказал я. — После шести — половину. У тебя одиннадцать кораблей старше шести сезонов. Я видел их в гавани: на трёх меняли обшивку прошлым летом, на двух заплаты ниже воды. Сорок пять. Тогда шесть — это не десятая. Это седьмая с половиной.

Человек в сером перестал писать.

Хаким смотрел на меня долго. Потом засмеялся. Тихо, в бороду.

— Ты считал мои корабли с пристани, — сказал он. — В первый день. Пока носильщики несли твои финики.

— Во второй.

— Пятьдесят, — сказал Хаким. — Не будем торговаться о кораблях, Мансур. Я продам тебе седьмую часть дома за шесть тысяч, когда ты покажешь мне, что умеешь её поднять. Сейчас — десятая. Но у меня есть то, что я дам сверх десятой, и это будет дороже, чем разница.

— Что?

— Жалованье, тридцать динаров в месяц. Джафар платил тебе три. Пятая часть того, что мост и склады дадут сверх прошлого года. Не всего — сверх. Что прибавишь, с того и пятая. — Он отпил чаю. — Ты любишь, когда платят за результат. Я тоже.

Пятая часть прироста. Это было честнее, чем любая доля в доме, и опаснее. Честнее — потому что я получал ровно за то, что сделаю. Опаснее — потому что прирост знают все. Чем больше я прибавлю, тем больше заметят, что прибавил я.

— Хорошо, — сказал я. — И ещё одно. Мои деньги, которые не в твоём доме, — мои сделки. Я торгую своим, когда хочу и с кем хочу.

— На моих кораблях?

— С фрахтом. Как любой купец.

Хаким подумал. Покрутил перстень на пальце, сердоликом к себе, потом обратно.

— Своё — твоё, — сказал он. — Мои корабли — за фрахт, как у всех. Мой мост — за долю, как у всех. Чужим людям дома — ни слова о твоих делах, и ни одного человека дома в твои дела. — Он посмотрел на меня. — Управляющий, который торгует своим через хозяйских людей, однажды забывает, где своё.

— Я не забываю.

— Все так говорят, — сказал Хаким. — Пиши.

Человек в сером писал.

* * *

— Управляющий, — диктовал Хаким, — ведёт мост, склады в Азмаре, книги кораблей и людей дома. Его слово в этих делах — моё слово. Слова хавалы, печать дома и право отпустить управляющего остаются у хозяина. — Он подумал. — Десятая часть прибыли дома по капиталу управляющего выплачивается по окончании года.

По окончании. Я услышал это слово, как слышат знакомую мелодию в чужом доме.

— Почему по окончании?

— Потому что прибыль считают по году, — сказал Хаким. — Ты знаешь. Корабли уходят весной, приходят осенью. Перец продаётся зимой. Кто делит прибыль раньше, тот делит воздух.

Это было правдой. И всё равно это было его слово, а не моё.

— Если управляющий умрёт, — продолжал диктовать Хаким тем же ровным голосом, — его доля в капитале возвращается дому, а прибыль по ней — наследникам, если они есть.

— У меня нет наследников.

— Тогда — дому. — Хаким посмотрел на меня. — Так пишут у всех, Мансур. Мёртвым доля не нужна. Живым — нужна.

Я прочитал лист, когда человек в сером кончил. Дважды. Каждую строку. Шесть тысяч — капиталом, десятая часть. Жалованье — тридцать. Пятая часть прироста. Слова, печать, право — у хозяина. По окончании года. Если умрёт — дому.

Я видел договор, в котором моя смерть стоила Хакиму шесть тысяч чистой прибыли. Он видел, что я это вижу. Мы оба промолчали. Договор, который подписываешь, глядя, — это уже не ловушка. Это условие.

Позвали свидетелей. Писца из суда кади, молодого, с посохом. Двух купцов из нижнего ряда, которые продавали Хакиму верёвки и смолу. Один из них, сухой, с обожжёнными пальцами, посмотрел на меня с любопытством, когда я положил на ковёр половинку полоски.

— Карам, — сказал Хаким, проследив мой взгляд. — Продаёт мне смолу десять лет. Лучшую смолу в Азмаре.

Карам поклонился. Он не смотрел на Хакима. Я тоже.

Человек в сером взял половинку полоски, приложил к другой половинке, которую достал из книги, и посмотрел на зубчики. Сошлось. Он вложил обе половинки в книгу, между страницами, и закрыл переплёт.

Шесть тысяч перестали быть бумажкой у меня в кошеле и стали строкой в чужой книге.

Я поставил своё имя. Хаким приложил печать: весы в круге, тёмный оттиск на красном воске. Свидетели поставили свои знаки. Писец кади записал, что видел.

— Теперь, — сказал Хаким, — пойдём, я покажу тебя дому.

* * *

Дом собрали во дворе, у цистерны.

Человек сорок. Писцы моста, приказчики складов, двое нахуд, которые были в гавани, старший над грузчиками — тот самый надсмотрщик в синей рубахе, который смотрел на меня с пристани. Слуги. Повар. Мальчик с кувшином. В тени галереи стоял Фуад, грузный, в перстнях. Рядом с ним — Рияд, с плетью за поясом.

Хаким вышел на галерею и поднял руку. Двор замолчал.

— Это Мансур, — сказал он. — Многие его помнят. Он строил мост для Джафара, да помилует его бог. Теперь он мой управляющий. Мост, склады, книги кораблей и людей. Его слово — моё слово.

Пауза.

— Кроме слов хавалы, — добавил Хаким. — Это вы знаете.

По двору прошёл шум. Короткий, как ветер по пальмам. Надсмотрщик в синем поклонился первым, низко, глядя на меня. За ним — писцы. За ними — приказчики. Фуад не поклонился. Он смотрел на Хакима.

— Брат моей жены держит мост пятнадцать лет, — сказал Фуад громко, ни к кому не обращаясь. — И держит хорошо.

— Держит, — согласился Хаким. — Теперь будет держать вместе с Мансуром. Мансур посмотрит книги. Если держишь хорошо — тебе нечего бояться.

Фуад побагровел. Рияд положил руку на плеть. Хаким уже не смотрел на них. Он смотрел на гавань.

Я стоял на галерее рядом с ним и смотрел на двор. Сорок человек. Сорок узлов. Каждый чего-то хочет. Надсмотрщик хочет остаться надсмотрщиком. Писцы хотят, чтобы новый управляющий не нашёл того, что они прячут. Приказчики хотят знать, чью сторону брать. Фуад хочет, чтобы я умер. Рияд хочет того же, но громче.

А Хаким хотел, чтобы я работал. И чтобы, когда работа кончится, она осталась у него.

Двор разошёлся. Хаким не уходил с галереи. Он стоял, опираясь на столб, и смотрел, как Фуад уходит к воротам, раскачиваясь, а Рияд идёт следом и бьёт плетью по сапогу.

— Его сестра была моей первой женой, — сказал Хаким. — Она умерла, когда рожала Амина. Тридцать лет назад. Фуад с тех пор считает, что я ему должен. Я пятнадцать лет плачу ему мостом.

— Сколько?

— Не знаю. — Хаким пожал плечами. — Я никогда не проверял. Родню не проверяют. Её терпят или хоронят. Ты посмотришь.

— А если я найду?

— Найдёшь. — Он отпил из чашки, которую всё это время держал в руке. — Фуада не трогай. Он брат моей жены. Ты понимаешь меня?

— Я никого не трогаю.

Хаким посмотрел на меня. Тем взглядом, которым смотрел на косточку финика, когда говорил про матроса на корабле Девидаса.

— Я знаю, — сказал он. — Ты считаешь. Вот и считай Фуада осторожно.

* * *

У ворот меня догнал человек в сером.

— Хозяин велел, — сказал он. — Пока в Азмаре люди эмира, за тобой будет ходить Бишр. Днём. В городе. Ночью он спит здесь.

Я посмотрел через его плечо. Бишр шёл по двору к воротам, не торопясь, огромный, с бритой головой, на которой блестело солнце. Мальчик у цистерны отступил с его дороги на две ступени вниз.

— Хозяин платит ему? — спросил я.

— Хозяин платит всем, — сказал человек в сером. — Вовремя.

Он поклонился и ушёл в дом.

Бишр остановился у ворот, в трёх шагах позади меня. Там, где стоял два года — в Хаджаре у калитки, в Джульфаре у протоки, в Сурате у сундука. Он смотрел поверх моей головы, на улицу.

Я вышел за ворота. Он вышел следом. Мы пошли вниз, к гавани, мимо белых стен верхнего ряда. Его шаги я слышал за спиной так же, как слышал два года. Тяжёлые, ровные, беззвучные почти, если не знать, что они там.

У моста, в тени галереи, стояли трое людей Фуада. Молодые, с ножами на поясе. Они смотрели, как я иду. Потом увидели Бишра за моей спиной и перестали смотреть. Один отвернулся к воде, двое стали разглядывать свои сандалии. Человек в два метра ростом со шрамом через всю щёку действует на молодых людей с ножами лучше любого договора.

Хаким дал мне его как охрану. Охрана, которая получает плату не от тебя, — это не охрана. Это присмотр. В прошлой жизни так приставляли к новому директору заместителя от акционеров: помогать. Все понимали, кому он помогает.

На повороте к мосту, у пустой стены, где никто не мог нас слышать, я остановился. Он тоже остановился. В трёх шагах.

— Бишр.

Он посмотрел на меня. Впервые с Сурата — прямо, сверху вниз, почти задевая головой ветку пальмы над стеной. Шрам от скулы до челюсти был тёмным.

— Тебе заплатили за меня?

Бишр подумал. Он всегда думал, прежде чем ответить, даже когда ответ был один.

— Мне заплатили, — сказал он. — Не за тебя.

Он помолчал ещё. Где-то в гавани закричал носильщик, потом второй.

— Пока, — сказал Бишр.

Глава 7. Мост

В первое утро я пришёл на мост до рассвета.