Виктор-Мартен-Мансур. Часть IV. Договор

— А Салих?

— Выгнали. Живёт у красильщиков, в комнате, где раньше держали квасцы. Бедно живёт.

— Наила?

— Наила торгует. Её не растащишь. — Юнус хмыкнул. — Насир ослеп совсем. Злее стал. Дауд таскает тюки у Хакима на пристани. Всё копит на брата, бедняга. Брат-то уже не в Азмаре.

— Где?

— Продали за пролив. Когда Джафар умер, долг никто не выкупил. Из ямы продают, ты знаешь. — Он отхлебнул чаю. — А правитель поднял налог дважды. С ворот и с пристаней. Теперь у нас всё дорого, кроме слухов.

Он помолчал и посмотрел на меня. Глаз прищурился.

— А ты где был? Говорили — в песках. Потом говорили — жемчуг, Джульфар. Потом — Хинд.

— Говорили много, — сказал я.

— К Хакиму пойдёшь? — спросил он вдруг.

— Зачем мне Хаким?

— Все к нему ходят. — Юнус пожал плечами. — Он про тебя спрашивал. Давно, года два назад. Жив ли, где. Я сказал: откуда мне знать, я торгую перцем.

— Мне нужен дом, Юнус.

— Надолго?

— Посмотрим.

— Один?

— Один.

— Ты и тогда был один. — Он вздохнул. — Есть дом. Шурина моего, покойного, прошлой осенью схоронили. Вдова уехала к сыну, за пальмы. У колодца медников, в двух поворотах отсюда. Две комнаты, кладовая, двор, лестница на крышу. Колодец свой. Два динара в месяц.

— Полтора.

— Два. — Юнус поднял палец. — Вода сладкая. В Азмаре за сладкую воду платят отдельно, ты забыл.

Я не забыл. Я заплатил двенадцать динаров за полгода вперёд. Юнус пересчитал, не глядя, по звуку, как считают менялы, и спрятал монеты за пояс.

— Как прежде, — сказал он. — Платишь вперёд и не торгуешься, когда знаешь цену.

— Я торговался.

— Для вида. — Он засмеялся. — Мальчик проводит. Ключ у мальчика.

Я встал. Юнус протянул мне руку, мягкую и тёплую, и подержал мою чуть дольше, чем нужно.

— Хорошо, что ты вернулся, Мансур, — сказал он. — Азмар без тебя скучал.

* * *

Дом стоял в глухом переулке, у колодца медников. Слышно было, как за стенами стучат молотки по меди: тонко, часто, без перерыва. Дверь из привозного дерева, тяжёлая, на железных петлях. Каменный порог. Двор шагов десять на восемь, утоптанная глина, у стены колодец под деревянной крышкой. Две комнаты с низкими потолками из пальмовых жердей, кладовая с большим кувшином для зерна, вкопанным в пол по плечи. Глиняная лестница на крышу, в одиннадцать ступеней.

Мальчик отдал ключ и ушёл. Носильщики поставили ящики в кладовую, получили свои пять медяков и тоже ушли. Я закрыл дверь на засов.

Был полдень. Сорок один градус, по моим прикидкам. Город спал.

Мне нужно было четыре часа.

* * *

Хозяин знает свой дом. Поэтому тайники я не искал, а делал сам.

Мотыгу и плоскую лопатку я купил по дороге, у медников, за четыре дирхама. Глину брал из-под крышки колодца, где её натоптали за годы, и мешал с песком со двора, чтобы цвет сошёлся.

Первым был колодец.

Он уходил вниз метров на двенадцать, до тёмного круга воды. Стенки были выложены камнем, без раствора, плотно. Я лёг животом на край, свесился внутрь и нащупал камень на длину руки ниже края. Он сидел крепко. Я расшатывал его лопаткой минут двадцать, по миллиметру, пока не вынул. За камнем была сухая земля. Я выкопал нишу на локоть вглубь, положил туда шесть мешков, один за другим, вставил камень обратно и замазал щели глиной. Сверху, с края, ниша выглядела как любой другой камень в кладке. Три тысячи.

Вторым был кувшин в кладовой. Я выбрал из него зерно, старое, с жучками, вытащил кувшин наполовину, раскачивая, и вырыл под ним яму в полметра. Пять мешков. Две с половиной тысячи. Кувшин встал на место, зерно вернулось в кувшин. Жучки — тоже.

Третьей была лестница. Ступени были глиной на деревянной обрешётке. Третья снизу звучала под пяткой глухо: там была пустота. Я снял с неё верхний слой, положил в пустоту три мешка и половинный, тот самый, в который вернул тридцать девять золотых из тряпичного узла. Двести пятьдесят — снова двести пятьдесят. Сумма сошлась. Тысяча семьсот пятьдесят. Ступень я замазал так, что под пяткой она звучала по-прежнему глухо. Если звучит одинаково, никто не станет простукивать.

Четвёртым был порог.

Порог был один камень, длинный, плоский, вытертый посередине ногами. Я поддел его мотыгой, сдвинул на ладонь и вырыл под ним ямку. Положил туда второй половинный мешок. Двести пятьдесят. Потом достал кошель.

Три талера. Стёртые северные монеты с почти исчезнувшей головой. Одна — с косой зарубкой на гурте. Я подержал их на ладони и положил в ямку одну, без зарубки. Поверх мешка.

Два остались в кошеле.

Порог переступаешь каждый день. Утром — уходя, вечером — возвращаясь. Я хотел каждый день переступать то, что никто не может заморозить. В Сурате все мои книги оказались одной книгой. Здесь у меня было четыре ямы, и у каждой был один хозяин. Я.

Я задвинул камень на место и подмёл вокруг него пыль.

Пояс с семьюстами с лишним остался на теле. Семнадцать жемчужин Джафара — в поясе. Финики я пересыпал в большой кувшин у стены кухни. Тёмные, сурские, сладкие. Их хватит до осени. Ящики разломал на доски и сложил у очага. Дерево в Азмаре дороже фиников.

Было четыре часа пополудни. Рубаха на мне была мокрой насквозь. Ладони горели. Левое колено распухло от того, что я час простоял на нём у колодца. Я вылил на себя два ведра колодезной воды. Вода была действительно сладкой. Юнус не соврал.

* * *

Перед закатом я пошёл к дому Джафара.

Дорогу ноги помнили сами. Через сук, мимо мечети, налево, в улицу, где стены выше и пыль чище. Ворота были те же, резные, тёмные. Только резьба потрескалась, а одна створка висела на одной петле и не закрывалась до конца. В щель было видно двор.

Пальма у колодца стояла на месте. Но она умирала: листья сверху ещё зелёные, а снизу висели бурой бахромой, и никто их не срезал. На галерее сушилось бельё. Детские рубашки, женское покрывало, мешковина. Из счётной — я узнал её дверь, узкую, с медной ручкой, за которую я брался каждое утро — вышла коза. Остановилась на пороге, посмотрела на меня через щель и пошла к колодцу.

Во дворе ругались двое. Мужчина и женщина, громко, о комнате на верхней галерее: чья она, кто в ней будет спать, кто платил за новую дверь. Мужчина был тощий. Талал, решил я. Где-то наверху плакал ребёнок.

Сорок лет Джафар строил этот дом. Его двоюродные съели его за одну зиму, как саранча съедает поле, и даже не наелись. В Москве я видел такое с хорошими компаниями, которые доставались наследникам. Там это называлось выводом активов. Здесь — разделом наследства. Результат был одинаковым: коза в счётной.

Мальчишка лет десяти сидел у ворот снаружи, в пыли, и чертил палочкой.

— Чей это дом? — спросил я.

— Дяди Мунира, — сказал мальчишка, не поднимая головы.

— А говорят — Талала.

— Это Талал говорит. — Мальчишка поднял голову. — Ты кто?

— Прохожий.

Я дал ему медяк. Он взял и вернулся к своей палочке.

Я постоял ещё минуту. Ни жалости, ни злости. Только счёт. Дом без хозяина стоит меньше, чем его стены. Я знал это и тогда, когда уходил от Джафара с пятьюстами в поясе. Поэтому и ушёл.

* * *

Солнце садилось, когда я вернулся.

Медники кончили стучать. Переулок посинел. С башни над мечетью позвали на вечернюю молитву, протяжно, на одной высокой ноте, и весь город на минуту затих, как затихает рынок, когда мимо идёт правитель.

Я умылся у колодца, надел чистую рубаху из сурского льна и сел на порог. На камень, под которым лежали двести пятьдесят золотых и один талер. Камень был тёплым от солнца. Я сидел и смотрел, как синеет небо над стеной.

Четыре ямы. Сумма сходилась. Дом у сладкого колодца, оплаченный на полгода. Финики до осени. Ни одного человека в Азмаре, который знал бы, сколько у меня. Впервые за пять недель я позволил себе подумать, что сегодня высплюсь.

Шаги в переулке я услышал раньше, чем увидел человека.

Шаги были ровные, неторопливые, без шарканья. Так ходит человек, который никуда не опаздывает, потому что всё, что ему нужно, ждёт его само. Он вышел из-за угла и остановился в трёх шагах от порога.

Не молод и не стар. Чистое неприметное платье цвета дорожной пыли. Аккуратно подстриженная седина в бороде. Глаза без подобострастия и без наглости. Я видел это лицо в Азмаре, в первой жизни на юге, когда он звал меня к своему хозяину в первый раз. Видел в протоке Джульфара. Видел у сходней в Сурате, когда он передал мне бесплатное.

Человек в сером поклонился. Ровно настолько, чтобы не обидеть и не унизиться.

— Мир тебе, Мансур.

— И тебе мир.

— Хозяин ждёт тебя к чаю. После вечерней молитвы.

Я не встал с порога.

— Хозяин знает, где я живу.

— Хозяин знает многое, — сказал человек в сером.

— Я снял этот дом в полдень.

— Хозяин знал, что ты придёшь сегодня, — сказал человек в сером ровно, как говорят о погоде. — Он сказал это три дня назад. Ветер, сказал он, повернул в Сурате на шестой день после нашего отплытия. Девидас ходит медленно и заходит в залив за водой. Значит, в четверг. — Он помолчал. — Хозяин велел заварить чай с кардамоном на сегодняшний вечер. Сегодня четверг.

Корабль Девидаса показался с башни утром. Ветер мог задержать его на неделю. Шквал мог утопить. Хаким велел заварить чай три дня назад.

А дом у колодца медников я снял четыре часа назад, и человек в сером пришёл к нему, не спросив дороги.

Глава 3. Чай с кардамоном

Человек в сером шёл на шаг впереди и ни разу не обернулся. Он знал, что я иду следом. Хромого не нужно проверять: его слышно.

— Как тебя зовут? — спросил я его спину.

— Хозяин не зовёт меня по имени.

— А как зовёт?

— Никак. Он смотрит, и я иду. — Человек в сером свернул в переулок, не замедляя шага. — Так дешевле. Имя запоминают.

— Давно служишь?

— Двадцать лет.

— Он платит хорошо?

— Он платит вовремя, — сказал человек в сером. — Это лучше.

Мы прошли через сук, где лавочники уже стягивали полосатые навесы, мимо большой мечети, вверх по улице, где стены становились выше, а пыль под ногами чище. Азмар по вечерам пах остывающим камнем, жареным мясом и морем. Внизу, в гавани, зажигали огни на кораблях. Девятнадцать вымпелов с весами в круге висели неподвижно: ветер с моря кончился вместе с днём.

Дом Хакима стоял в верхнем ряду, окнами на гавань. Белая стена в два человеческих роста. Резные ворота. Привратник, которого я помнил безусым, теперь был с усами и с тем же недоверчивым взглядом. Он посмотрел на меня, на человека в сером, снова на меня и открыл.

Двор был большим. Каменные плиты, две пальмы, галерея на столбах. А посредине, там, где в других домах стоит колодец, был квадратный проём в камне, огороженный низким бортиком. Из проёма тянуло холодом, как из погреба.

Цистерна.

Я остановился на краю. Вниз уходили каменные ступени, широкие, стёртые посередине. Я насчитал двадцать две, дальше начиналась темнота, а в темноте — вода. Чёрная, неподвижная, без единой ряби. Мальчик в белой рубахе спускался по ступеням с медным кувшином. На двенадцатой ступени он стал невидимым.

— Дождевая, — сказал человек в сером, проследив мой взгляд. — Собирают с крыш зимой. Хватает на весь год. В Азмаре колодцы солёные на треть. Эта — сладкая.

В Азмаре вода стоила денег. В пустыне за его стенами вода стоила жизни. Хаким держал свою во дворе, под камнем, на двадцать с лишним ступеней вглубь. Так другие держат золото.

* * *

Из меджлиса навстречу нам вышли трое.

Первый был грузный человек лет пятидесяти, в дорогом, с перстнями на трёх пальцах и с тем выражением лица, какое бывает у людей, которых только что попросили выйти. Второй — молодой, лет двадцати пяти, в высоких сапогах для верховой езды, с плетью за поясом. Третий был писец.

Грузный остановился и посмотрел на меня. Долго, сверху вниз, как смотрят на товар, который не собираются покупать.

— Это он? — спросил он у человека в сером.

Человек в сером не ответил. Грузный хмыкнул и пошёл к воротам. Молодой с плетью задержался на шаг, тоже посмотрел, усмехнулся и пошёл за ним.

— Фуад, — сказал человек в сером, когда они ушли. — Брат покойной жены хозяина. Держит мост. И его сын, Рияд.

Брат покойной жены держит мост. Я запомнил это, как запоминают первую строку в чужом балансе.

* * *

Меджлис был длинной комнатой с низкими подушками вдоль стен. Ковры, медные лампы на цепях, окна на гавань под потолком. Прохладно. Пахло кардамоном и сандалом.

Хаким сидел у дальней стены.

Он почти не изменился с Сурата. Грузный, неторопливый, в светлом, с коротко подстриженной бородой. Глаза оценщика: спокойные, внимательные, без спешки. Сначала смотрят на блеск, потом на форму, потом на то, чего не видно. На правой руке, на безымянном пальце, — перстень. Сердолик, тёмный, почти чёрный, красный по краю. Имя вязью. Лодка под всем словом, до первой буквы.

Малик сидел у него на пальце. Как сидел когда-то у меня на шнурке под рубахой.

За плечом Хакима, у стены, стоял Бишр.

Под два метра, бритая голова, шрам от левой скулы до челюсти. Руки сложены впереди. Он смотрел не на меня, а поверх моей головы, на дверь. Так он смотрел два года на мою дверь — в Хаджаре, в Джульфаре, в Сурате. Теперь он смотрел на дверь Хакима.

Мы не поздоровались. Бишр не здоровался никогда. Я — не здесь.

В Сурате, у мачты уходящего корабля с синей кормой, я видел кого-то высокого, на голову выше матросов, и не разглядел. Теперь разглядел.

— Мир тебе, Мансур, — сказал Хаким и поднялся мне навстречу. Второй раз за всё время, что я его знал. — Садись. Ты устал с дороги.

— И тебе мир.

Я сел напротив. Мальчик внёс поднос: медный чайник, две маленькие чашки без ручек, блюдо с финиками. Налил. Чай был тёмный, горячий, с кардамоном. Я выпил первую чашку. Мальчик налил вторую. Я выпил и её. Хаким смотрел и чуть улыбался.

— Ты стал пить мой чай без страха, — сказал он.

— Я считаю, — сказал я. — Мёртвый я тебе не нужен. Пока.

— Пока, — согласился Хаким. — Это хорошее слово. С ним можно жить долго.

Он взял с блюда финик, надкусил и положил косточку на край подноса.

— На корабле Девидаса, говорят, утонул матрос, — сказал он, будто вспомнил о погоде.

Корабль стоял у причала двенадцать часов. Команда сходила на берег по очереди. Кто-то из тридцати трёх уже успел выпить чаю в харчевне у пристани, и чай этот дошёл до верхнего ряда раньше, чем я.

— Упал в трюм, — сказал я.

— Бывает. — Хаким кивнул. — На море часто падают в трюм. Особенно молодые. Они думают, что в трюме нет ничего, кроме воды.

Он не смотрел на меня, когда говорил это. Он смотрел на косточку.

* * *

Мы помолчали. Хаким не торопился. Он никогда не торопился, и в этом была его сила: человек, которому некуда спешить, всегда приходит вовремя.

— Ты хочешь спросить, откуда я знал день, — сказал он.

— Твой человек объяснил. Ветер, вода, Девидас.

— Это не всё. — Хаким взял финик, повертел в пальцах и положил обратно. — Я знал, что ты сядешь к Девидасу. Он единственный в Сурате, кто возит груз и не спрашивает, что в нём. Я знал, что ты не станешь ждать следующего ветра: казначей султана не любит отказов, а его люди стояли у ворот Гопалдаса. Я знал, что ты не пойдёшь к франкам. Франки — это эмир, только дальше. — Он развёл руками. — Остальное — ветер. Ветер я считаю, как тюки. Тридцать пять дней.

— А дом?

— Азмар тесен, — сказал Хаким.

Больше он о доме не сказал ничего.

— Я пришёл за своими деньгами, — сказал я.

— Нет. — Хаким покачал головой. — За деньгами приходят те, кто уходит. Ты пришёл перезаключить договор. Ты сказал это себе на пристани Сурата, когда сжимал свои талеры. Я видел с корабля, как ты их сжимаешь.

Я ничего не ответил. Талеры лежали в кошеле. Два. Третий — под порогом.

* * *

— Я скажу, что у меня есть, — сказал Хаким. — Ты любишь цифры. Я тоже.

Он не загибал пальцы. Он говорил ровно, как писец читает опись.

— Сорок кораблей. Девятнадцать в гавани, двадцать один в море. Склады в Азмаре, в Джульфаре, в двух портах залива. Мост — твой мост, Мансур. Через него идёт каждый третий тюк, который приходит в Азмар с моря, и каждый второй из песков. Хавала от Азмара до Сурата. Дом Малика в Джульфаре и пятьдесят восемь лодок на катках, которые ждут лета. — Он чуть повернул руку, и сердолик блеснул. — Малик без тебя торгует хуже. Мои лоты в Сурате этой зимой взяли по цене береговых. Печать знают. Человека за печатью — нет.

— И ты хочешь человека.

— Я хочу тебя. Во главе моего дома. Как ты был у Джафара. Пока я жив — рядом со мной. Когда умру — вместо меня.

Слово в слово, как в каюте над жёлтой рекой. Хаким не менял предложений. Он менял обстоятельства, пока предложение не становилось единственным.

— У тебя есть сын, — сказал я.

— Есть. Амин. — Хаким помолчал. — Красивый. Ты увидишь. Красивые не держат дом, Мансур. Красивые его тратят. Я двадцать лет строил то, что у меня есть. Я не хочу, чтобы мой сын проел это за одну зиму, как двоюродные Джафара проели его дом. Ты видел сегодня козу в его счётной?

Я видел козу три часа назад. Хаким знал и это.

— Что я получу?

— Твои деньги снова будут твоими, — сказал Хаким. — Шесть тысяч. Они лягут в мою книгу под твоим именем, и ты сможешь брать их, как берёт хозяин. Долю в доме. Долю в прибыли, которую ты сделаешь. Жалованье, какого не платил никто в Азмаре. Дом, повара, лён. — Он чуть улыбнулся. — Тихую жизнь. Ты ведь всегда хотел тихой жизни. Я помню. Ты говорил это Салиху.

— А ты?

— А я буду пить чай и смотреть, как ты работаешь. Мне шестьдесят, Мансур. Я устал считать сам.

— Сколько стоит твой дом?

— Шестьдесят тысяч. — Хаким ответил сразу, как отвечают на вопрос, которого ждали. — Твои шесть — десятая часть. Можешь проверить по книгам.

Я проверил в уме, пока он пил. Сорок кораблей по тысяче двести — сорок восемь тысяч. Склады, пристани, мост — ещё десять или двенадцать. Шестьдесят сходилось. Если считать корабли по цене новых. Корабль после трёх сезонов на этом море стоит две трети, после шести — половину. Хаким считал свой дом, как продавец считает товар на прилавке: по лучшей цене. Я бы дал сорок пять. Это была первая цифра в его предложении, написанная в его пользу. Я её запомнил.

— Брат твоей жены держит мост, — сказал я.

— Держит.

— Как держит?

— Как держат родню, — сказал Хаким. — Крепко и с убытком. — Он поставил чашку. — Родня — это расход, Мансур. Ты умеешь убирать расход. Это будет твоя работа.

— А двоюродные Джафара?

— Говорят, что ты обобрал умирающего старика. Говорят громко. — Хаким пожал плечами. — В Азмаре громкое слово стоит дёшево. Но его слышат все.

* * *

Это было хорошее предложение. Лучшее, какое мне делали в трёх жизнях. И я видел, где в нём дверь, которая закрывается снаружи.

— Хавала, — сказал я. — Слова.

Хаким посмотрел на меня поверх чашки. Тем взглядом, которым смотрел в Сурате, когда я положил перстень на ковёр.

— Слова остаются у меня, — сказал он.

— Печать дома?

— У меня.

— Право отпустить меня?

— У меня. — Он поставил чашку. — Ты хочешь знать, где замок. Я скажу тебе сам, чтобы ты не тратил время на поиски. Дом — тебе. Корабли, склады, мост, люди, книги — тебе. Слова хавалы — мне. Слова — это не дом, Мансур. Слова — это я. Без слов твои шесть тысяч — запись в книге. Со словами — золото в любом порту от Азмара до Сурата. Пока я жив, слова у меня. Это честно. Ты сам говорил: деньги — это договор между людьми. Я держу договор.

— Ты отдаёшь мне корабли и оставляешь себе ветер.

Хаким засмеялся. Тихо, в бороду.

— Хорошо сказано, — сказал он. — Я запомню. Да. Корабли без ветра — это доски. Ветер без кораблей — это воздух. Нам нужны оба.

Я достал из кошеля половинку полоски и положил на ковёр между нами. Плотная бумага, зубчатый край, весы в круге.

— А это?

Хаким не взял её.

— Это твой договор, — сказал он. — Пока ты не скажешь да, он такой, какой есть. Шесть тысяч на имя Мансур, выдать в Азмаре в доме Хакима. Ты в Азмаре. Ты в доме Хакима.

— Выдай.

— Выдам. — Хаким кивнул на человека в сером, который стоял у двери. — Завтра утром он отсчитает тебе шесть тысяч, ровно, золотом. Без десятой части, как брал Шет. Ты возьмёшь их и уйдёшь. И мы больше не будем пить чай.

Он помолчал.

— Тот, кто берёт деньги и уходит, — уходит, Мансур. Совсем. Из моего дома, из моей гавани, из моих книг. Подумай, куда.

Он подвинул полоску ко мне кончиком пальца. Я спрятал её обратно, к талерам.

Я посмотрел на Бишра. Бишр смотрел на дверь.

— Он теперь твой?

— Бишр ничей, — сказал Хаким. — Ты знаешь. Он берёт плату по окончании работы. Сейчас у него работа — стоять у этой стены. Когда она кончится, я заплачу, и он будет стоять у другой.

— У какой?

— У той, за которую заплатят, — сказал Хаким. — Спроси его сам. Он ответит.

Я не спросил. Бишр отвечал только то, что было в договоре. А договор был не мой.

* * *

Мальчик принёс третий чайник. Хаким махнул рукой, и мальчик налил только ему.

— Подумай, — сказал Хаким. — Сколько тебе нужно? Неделю?

— Неделю.

— Бери две. — Он отпил. — Ты скажешь да. Не потому, что я хорош. Потому, что остальное хуже. Ты разложишь всё сегодня ночью, на четыре части, как раскладывал в Хаджаре и в Сурате. Ты всегда раскладываешь на четыре. И три окажутся хуже.

Он знал и это. Откуда — я не спрашивал. Там, где один человек двадцать лет собирает людей от Азмара до Сурата, вопрос откуда не имеет смысла. Имеет смысл другой вопрос: кто из них сидел рядом со мной.

Я встал. Левое колено, распухшее после колодца, хрустнуло. Хаким посмотрел на ногу.

— Хуже, чем в Сурате, — сказал он.

— Хуже.

— Пески и шторм. Мне рассказывали. — Он кивнул, как кивает лекарь. — В доме у меня есть человек, который правит кости. Пришлю, если захочешь.

— Не надо.

— Как хочешь. — Хаким тоже встал, медленно, опираясь на подушку. — Человек в сером проводит тебя.

* * *

Я шёл к двери, и Бишр смотрел поверх моей головы. Когда я поравнялся с ним, он не шевельнулся. От него пахло потом и пылью, как пахло всегда. Шрам был тёмным, почти лиловым.

Два года он сидел у моей двери. Ни разу не спросил, сколько у меня денег. Ни разу не взял вперёд. Сто динаров по окончании — день в день, ровно, ни медяком больше. Он ушёл без прощания, потому что договор был исполнен целиком.

Теперь у него был другой договор. И в нём, я был уверен, тоже было окончание.

Во дворе было темно. У края цистерны горела лампа, и в её свете ступени уходили вниз, в черноту, одна за другой. Мальчик с кувшином поднимался наверх, мокрый до колен. Из цистерны тянуло холодом и старым камнем.

Я думал о том, что он мне предложил. Весь дом. Как предлагал Джафар, умирая. Тогда я отказался. Чужак во главе дома после смерти хозяина — мишень для всех: для родни, для города, для соперников. Я ушёл вовремя, с пятьюстами в поясе, и это было правильно.

Теперь всё было то же. Только хозяин был жив, здоров и не собирался умирать. А моих денег у меня было не пятьсот в поясе, а шесть тысяч в его книге. И уйти вовремя мне было некуда.

Я разложил его предложение так, как разложил бы чужой договор на столе в прошлой жизни. Что мне дают: управление, долю, жалованье, мои же деньги в его книге. Что оставляют себе: слова, печать, право отпустить и человека у стены, который работает по окончании. Мне давали всё, что видно. Себе оставляли всё, на чём видимое держится. В Москве так продавали франшизы: вывеска твоя, рецепт наш. Купить такую можно. Владеть — нет.