Виктор-Мартен-Мансур. Часть IV. Договор

Бишр шёл в трёх шагах позади. Гавань ещё спала. На кораблях горели редкие огни, у причала шевелились носильщики, которые ночевали на тюках. Пахло водорослями и вчерашней смолой. Белый дом у воды стоял тёмный, с запертой дверью. Над дверью — весы в круге, вырезанные в камне.

Я сел на ступени и стал ждать.

Писцы пришли с первой молитвой. Двое. Старший — Маджид, лет пятидесяти, с длинными пальцами и сутулой спиной человека, который двадцать лет сидит над доской. Младший — его племянник, мальчишка лет восемнадцати, с чернильным пятном на щеке. Оба остановились, увидев меня на ступенях. Потом увидели Бишра и остановились ещё раз.

— Управляющий, — сказал Маджид и поклонился. Ниже, чем нужно.

— Открывай.

Внутри было то, что я видел с причала в первый день. Низкий стол, циновки, кувшин, весы. Только циновки были старые, кувшин пустой, а весы стояли так, что стрелку видел только писец. В глубине — второй стол, с книгами. В углу — сундук с замком. На полке — гири, от маленьких, с ноготь, до большой каменной, с голову ребёнка. Кантар. Сто ратлей. На неё взвешивали тюки.

— Книги, — сказал я. — За прошлый год. И за этот.

Маджид принёс. Пять толстых книг в коже, с записями от края до края. Я сел за дальний стол и открыл первую.

Бишр встал у двери. Солнце поднималось, и его тень легла через весь пол, от порога до моего стола.

* * *

Книги моста были написаны хорошо.

— Кто писал? — спросил я, не поднимая головы.

— Я, — сказал Маджид.

— Красиво пишешь.

— Двадцать лет, управляющий.

— Помарок нет. Ни одной за год.

— Хозяин не любит помарок.

— Какой хозяин?

Маджид помолчал. Племянник его перестал растирать чернила.

— Почтенный Фуад, — сказал Маджид тихо.

Это было первое, что я заметил. Хорошо написанные книги — плохой знак. Честный писец пишет, как получается: с помарками, с исправлениями, с пометками на полях. Тот, кому есть что прятать, пишет ровно. Ровные книги не читают. Их пролистывают и кивают.

Каждая сделка — строка. Имя капитана, имя караванщика, товар, вес, цена, доля моста. Доля — сороковая часть с каждой стороны. Внизу страницы — сумма. Внизу книги — итог. За прошлый год мост взял три тысячи четыреста восемьдесят. Двести девяносто в месяц. Хорошие деньги. При Джафаре в лучший год мы брали двести.

Я считал до полудня. Потом закрыл книги и пошёл к писцу налога.

Писец правителя сидел под своим навесом у конца причала, с доской на коленях, как в день моего прихода. Перед ним лежали счётные палочки — не одна, а целая связка, по палочке на каждый корабль, который входил в гавань за год. На каждой — зарубки. Одна зарубка — один тюк.

— Мне нужны палочки за прошлый год, — сказал я. — Все корабли, которые торговали через мост.

Писец посмотрел на меня. Потом на Бишра за моей спиной.

— Палочки — правителя, — сказал он.

— Я не возьму их. Я посмотрю. — Я положил на его доску дирхам. — При тебе.

Он подумал и подвинул дирхам к себе.

* * *

Я считал зарубки два дня.

Это было скучно, как бывает скучна любая работа, которая приносит деньги. Палочка, зарубки, имя корабля. Книга моста, строки, имя капитана. Сколько тюков пришло в гавань на этом корабле. Сколько из них прошло через мост. Разница — то, что капитан продал мимо моста, сам, на причале.

У большинства кораблей разница была небольшой. Капитаны продавали мимо моста свою мелочь: сукно для жён купцов, железо для кузнецов, которые приходили на причал сами. Пять тюков, десять. Это было нормально.

У шести кораблей разница была в сорок, пятьдесят, шестьдесят тюков.

Я выписал имена капитанов. Писец налога смотрел, как я пишу.

— Нашёл? — спросил он.

— Нашёл.

— Почтенный Фуад платил мне два дирхама в месяц, — сказал писец задумчиво, — чтобы я никому не показывал палочки. Ты дал один, чтобы посмотреть.

— Хочешь второй?

— Нет, — сказал писец. — Фуад уедет. Ты останешься. Мне выгоднее дешевле, но дольше.

Потом я пошёл на причал и поговорил с носильщиками. Носильщики знают всё: они носят. За медяк каждый, без Бишра, который остался в тени у моста, чтобы его рост не мешал людям разговаривать.

Шесть кораблей продавали свои тюки не мимо моста. Через мост. Только не через книгу. Капитан садился за стол, караванщик садился напротив, писец взвешивал, называл цену, и сделка шла как обычно. Но в книгу её не писали. Долю брали — две сороковых, как положено. Только брали не в сундук моста.

Брал человек Фуада. На причале, после сделки, в кошель.

А ещё был кантар.

Каменная гиря в сто ратлей стояла на полке, и на ней не было печати. Я взял её вечером, когда писцы ушли, завернул в мешковину и отнёс к смотрителю рынка у большой мечети. Смотритель держал у себя образцовые гири, с печатью кади, и за дирхам взвешивал любую другую против своей. Он поставил мою на одну чашу, свою — на другую.

Моя была тяжелее. На одиннадцатую часть.

Караванщик, который продавал через мост ладан, взвешивал его на тяжёлом кантаре. Сто ратлей по книге были сто одиннадцать по правде. Капитан, который покупал этот ладан, получал его взвешенным на правильном кантаре, который стоял у Фуада в другом складе. Одиннадцать ратлей с каждой сотни уходили в склад Фуада. Оттуда — к капитанам, которые не задают вопросов.

Я посчитал. Шесть кораблей мимо книги — около тысячи двухсот за год. Кантар — около семисот. Тысяча девятьсот. Больше половины того, что мост записал.

Родня — это расход, сказал Хаким. Он не проверял пятнадцать лет. Пятнадцать лет по тысяче девятьсот, если Фуад начинал скромнее, — двадцать тысяч, может быть, больше. Треть цены всего его дома ушла через одну каменную гирю и шесть капитанов.

В прошлой жизни я видел такое в каждой второй компании, где у основателя был шурин. Шурин всегда отвечает за закупки.

* * *

Хакиму я рассказал вечером, в меджлисе, без свидетелей.

Он слушал, не перебивая. Я положил перед ним список шести кораблей, зарубки на палочках против строк в книге, слова носильщиков, кантар в мешковине и записку смотрителя рынка с весом.

Хаким не стал смотреть на кантар. Он смотрел на список.

— Тысяча девятьсот, — сказал он.

— За год.

— А за пятнадцать?

— Не знаю. Палочки правителя хранят три года. Раньше их жгут.

Хаким помолчал. Взял чашку, отпил. Поставил.

— Фуад поедет в Джульфар, — сказал он. — Держать мои склады. Там нужен человек, который знает, как прятать товар от шейха. Фуад это знает лучше всех. — Он посмотрел на меня. — Это повышение. Так и скажут.

— А деньги?

— Деньги ушли, — сказал Хаким. — Деньги, которые ушли к родне, не возвращаются. Их можно только перестать давать. — Он чуть усмехнулся. — Ты нашёл за два дня то, чего я не хотел найти пятнадцать лет. Ты знаешь, почему я не хотел?

— Потому что пришлось бы что-то делать.

— Потому что пришлось бы делать то, что я сейчас сделал. А сестра его была моей женой. — Хаким покрутил перстень. — Теперь это сделал не я. Это сделал управляющий. Управляющий нашёл, хозяин решил. Хозяин справедлив, управляющий жесток. Так и скажут.

Он отдавал мне Фуада, как отдают долг, который сам не хочешь взыскивать. Ненависть Фуада ляжет на меня. Его благодарность за мягкое решение — на Хакима. Хорошее разделение труда.

— А Рияд? — спросил я.

— Мальчик останется в Азмаре. — Хаким взял финик. — Мальчик любит коня. В Джульфаре нет места, чтобы гонять коня. Там одна протока и мангры.

* * *

Фуад уехал через неделю, на корабле с синей кормой, со своими сундуками и двумя жёнами. Весь причал смотрел. На корабль его провожал Хаким — сам, в светлом, с чашкой в руке, и обнял его у сходней. Фуад обнимал его, как обнимают человека, которого хотят задушить.

Меня он не увидел. Я стоял на ступенях моста, и Бишр стоял за мной.

Рияд пришёл в тот же день, после полудня. На коне — гнедом, тонконогом, с серебром на уздечке. Он подъехал к самой галерее моста, туда, где сидели капитаны, и конь его переступал копытами у края циновок. Капитаны отодвинулись.

— Управляющий, — сказал Рияд громко. Для всего причала. — Мой отец пятнадцать лет держал этот мост. Ты держишь его неделю. Знаешь, в чём разница?

Я не встал с циновки.

— Скажи.

— Мой отец считал своё, — сказал Рияд. — А ты считаешь чужое. Потому что своего у тебя нет. Ни рода, ни дома, ни имени. Есть только чужие книги.

На причале стало тихо. Кто-то из носильщиков засмеялся и тут же замолчал.

— Твой отец считал чужое, — сказал я ровно. — На одиннадцатую часть больше, чем было. Хозяин знает. Хочешь, скажу всем, на сколько?

Рияд побелел. Рука его легла на плеть. Конь почувствовал и попятился.

Бишр сделал шаг вперёд. Один. Медленно, как делает шаг человек, который никуда не торопится. Он ничего не сказал и ни на кого не посмотрел. Он просто встал между конём и циновками, и гнедой упёрся ему мордой в грудь и остановился, как перед стеной.

Рияд посмотрел на Бишра снизу вверх. Потом развернул коня и уехал, хлестнув его так, что на боку осталась полоса.

Капитаны вернулись на свои места. Один из них, старый, с белыми бровями и трещинами в углах рта, налил себе воды из кувшина — кувшин теперь наполняли с утра — и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Сын у Фуада горячий. Горячие долго не живут.

* * *

Через две недели мост стал другим.

Я велел натянуть над площадкой перед дверью полотно на шестах, от стены до причала. Шестнадцать шагов тени. Двадцать два дирхама за полотно и шесты. Очередь больше не стояла на солнце. Кувшины наполняли трижды в день. Весы я повернул так, чтобы стрелку видели обе стороны. Кантар отдал смотрителю рынка, и тот поставил на новый, правильный, печать кади. Старый я велел разбить при всех на причале. Его били молотом полчаса: камень был хороший.

У двери, на стене, я повесил доску. Чёрную, гладкую, натёртую углём. Каждое утро младший писец, племянник Маджида, писал на ней мелом цены дня. Перец. Ладан. Соль. Сукно. Железо. Лес. Цена, которую мост считает верной, и доля моста — сороковая с каждой стороны, не больше.

В Азмаре цены никогда не писали на стене. Цену говорили тихо, наклонившись, и каждому свою. Доска у моста была первой. В прошлой жизни это называлось открытостью. Здесь это назвали дерзостью, а через неделю стали приходить смотреть.

Караванщики, которые не умели читать, просили писца прочитать им доску вслух. Писец читал. Капитаны с моря, которые не знали здешних мер, приходили к доске до того, как сойти с корабля на причал. Перекупщики у ворот кричали, что мост сбивает цену. Мост не сбивал цену. Он её показывал. Это разные вещи, и перекупщики это понимали лучше всех.

Старый караванщик, который сидел со мной в тени в первый день, пришёл со своим ладаном на третьей неделе. Сел за стол, посмотрел на доску, на весы, на меня. Прищурился.

— Северянин вернулся, — сказал он писцу. — Тёмный только.

Писец не понял. Я понял.

* * *

Дауда я взял на мост на второй неделе.

Мне нужен был человек над грузчиками, которых мост нанимал за дирхам в день. Прежний старший был человеком Фуада и уехал с ним. Надсмотрщик в синей рубахе с пристани Хакима просил это место для своего зятя. Я сказал ему, что подумаю. Потом пошёл на пристань и сказал Дауду, что теперь он старший над грузчиками моста. Шесть динаров в месяц вместо дирхама в день.

Дауд посмотрел на меня.

— Хаким знает?

— Хаким сказал: мост — мой. Люди моста — мои.

Дауд кивнул один раз. На следующее утро он стоял у склада моста, и грузчики, которые месяц назад смеялись над немым, носили тюки молча.

Надсмотрщик в синем рубахе пошёл к человеку в сером. Я видел это с галереи. Человек в сером выслушал его и ничего не сказал. Хаким ничего не сказал тоже. Он держал слово: мост — мой.

* * *

В конце месяца я сел с Маджидом за дальний стол и подвёл черту.

Пятьсот сорок. Против двухсот девяноста в прошлом году за тот же месяц. Капитаны, которые раньше продавали мимо книги, теперь продавали через книгу: человека Фуада на причале больше не было, а доля, которую раньше брали в кошель, ложилась в сундук моста. Караванщики, которые раньше везли ладан к перекупщикам у ворот, везли его к доске. Новых сделок за месяц — на треть больше. Новых капитанов — одиннадцать.

Двести пятьдесят прироста за месяц. Пятая часть — пятьдесят. Моих. Плюс тридцать жалованья.

Восемьдесят динаров в месяц. Джафар когда-то платил мне три. Теперь мне платили в двадцать шесть раз больше, и я знал, сколько из этого — за то, что я делаю, и сколько — за то, что я делаю это у всех на виду.

Маджид закрыл книгу. Он больше не писал ровно. В его строках появились помарки, исправления, пометки на полях. Честные книги.

— Хозяин будет доволен, — сказал он.

— Хозяин уже доволен, — сказал я. — Хозяин не доволен, когда доволен я.

Маджид не понял. Он был хорошим писцом.

* * *

Мальчик прибежал на рассвете.

Я спал на крыше. Меня разбудил стук в дверь — не тремя ударами, как стучат писцы кади, а без счёта, кулаком, как стучат, когда не знают, откроют ли. Я спустился. За дверью стоял Дауд. Рядом с ним, держась за его руку, стоял мальчишка лет тринадцати, погонщик. Босой, в рваной рубахе, серый от пыли, с потрескавшимися губами.

— С пустынных ворот, — сказал Дауд. — Пришёл ночью. Один.

Я дал мальчишке воды. Он пил, пока не захлебнулся. Потом стал говорить.

Караван дома Хакима шёл из Сафры. Двадцать шесть верблюдов с ладаном, девять человек: погонщики, охрана, караванщик. Вёл старый Юсуф. Тот самый Юсуф, который в мой первый год на юге вёл караван Джафара в Сафру, со мной, с Тариком и с Даудом. Дауд стоял рядом и не шевелился.

На второй день пути, у чёрных камней, где когда-то укусила Тарика змея, из песков вышли всадники. Пятнадцать, может, двадцать. Быстро, со всех сторон. У охраны было четыре копья. У всадников — луки. Мальчишка упал за убитого верблюда и лежал под ним до вечера, в крови и в мухах, не дыша. Он слышал, как резали погонщиков. Как кричал Юсуф. Как всадники грузили ладан на своих верблюдов и смеялись.

— Они говорили по-хаджарски, — сказал мальчишка. — Как люди с дальних колодцев. И у всех кинжалы в кривых ножнах.

— Сколько убили?

— Всех. — Он сглотнул. — Восемь. Юсуфа последним.

Девять человек вышли из Сафры. Восемь остались у чёрных камней. Двадцать шесть верблюдов с ладаном ушли на восток. Около тысячи четырёхсот динаров по цене моста. Пятая часть прироста складов за следующий месяц — моя пятая часть — лежала теперь в песке вместе с Юсуфом.

Я считал, пока он пил вторую чашку. Двое у менял в Азмаре спрашивают про хромого. Пятнадцать в песках режут караван хромого. Двое — глаза. Пятнадцать — руки. Эмир Хаджара не посылал больше одного человека за моей головой, пока я был один. Теперь я был управляющим большого дома, и он послал отряд. Каждый мой шаг наверх стоил кому-то жизни. Сегодня — восьми.

— Что ещё? — спросил я. — Ты сказал не всё.

Мальчишка посмотрел на Дауда, потом на меня. Губы у него дрожали.

— Старший у них, — сказал он, — подошёл к Юсуфу, когда тот ещё был живой. Спросил, чей караван. Юсуф сказал: Хакима, из Азмара. Старший спросил: а кто теперь у Хакима управляющий? Юсуф сказал: Мансур.

Он замолчал.

— Дальше, — сказал я.

— Старший засмеялся, — сказал мальчишка. — И ударил. А потом сказал своим, громко, чтобы все слышали. Я лежал под верблюдом и слышал. — Он перевёл дыхание. — Он сказал: если кто живой остался, пусть передаст хромому. Эмир помнит.

Глава 8. Финики

Хаким выслушал про караван молча.

Он сидел в меджлисе, у окна на гавань, и смотрел на воду, пока я говорил. Двадцать шесть верблюдов. Ладан из Сафры, около тысячи четырёхсот по цене моста. Восемь человек у чёрных камней. Юсуф последним. Эмир помнит.

Когда я кончил, он долго не отвечал. Мальчик принёс чай. Хаким взял чашку и не стал пить.

— Юсуф водил мои караваны одиннадцать лет, — сказал он. — Ни разу не потерял верблюда. — Он поставил чашку. — Эмир Хаджара дорого платит за твою голову, Мансур. Моими деньгами.

— Я знаю.

— За всадниками в песок я никого не пошлю. Песок большой. Пятнадцать всадников в нём — как пятнадцать песчинок. — Он посмотрел на меня. — Но двое в городе. Ты знаешь?

— Четверо, — сказал я. — Двое пришли с караваном три недели назад. Ещё двое — неделю назад. Живут в караван-сарае у пустынных ворот. Платят хаджарским серебром. Спрашивают у менял, на какую ногу я хромаю, и сидят по вечерам у колодца медников.

Хаким чуть поднял бровь.

— Откуда?

— Мой старый учитель слепой. Слепые хорошо слышат. А грузчики моста носят воду в караван-сарай. — Я помолчал. — Я хочу их убрать.

— Бишр...

— Не Бишр.

Хаким посмотрел на меня долго. Тем взглядом, которым смотрел на косточку финика в первый вечер.

— Почему?

— Потому что Бишр работает по окончании, — сказал я. — Каждая его ночь ложится строкой в его книгу. Я не хочу, чтобы у него была книга толще моей. И потому что это люди, которые пришли за мной. Не за твоим домом. За мной.

Это было правдой наполовину. Вторую половину я не сказал: книга Бишра лежала не у меня, а у Хакима.

— Что тебе нужно от меня?

— Одно. Чтобы завтра никто в твоём доме не спрашивал, где управляющий был ночью. И чтобы никто не спрашивал, почему четверо хаджарцев в караван-сарае не проснулись.

Хаким взял чашку. Отпил. Чай был горячим, и пар поднимался над его бородой.

— Делай, — сказал он. — Я ничего не слышал.

Он отвернулся к окну. Разговор был окончен. Мне только что дали разрешение убить четверых человек тем же тоном, каким разрешают натянуть новое полотно над площадкой у моста.

Хаким получал всё, ничего не делая. Если я уберу их — я спас его дом от лазутчиков эмира, которые грабят его караваны. Если они уберут меня — он избавится от управляющего, который за месяц нашёл то, что Хаким не хотел найти пятнадцать лет. А его шесть тысяч вернутся в дом по договору. Если умрёт — дому.

Я вышел из меджлиса. Бишр стоял у двери и смотрел на улицу.

* * *

Слепой Насир рассказал мне про них всё, что рассказали ему мальчишки, водоносы и хозяин караван-сарая, который учил у Насира грамоте своего сына.

Старшего звали Бурхан. Лет пятидесяти, сухой, с седой подстриженной бородой и широким серебряным кольцом на большом пальце правой руки. Таким кольцом натягивают тетиву. Говорил мало, платил за всех. Второй — Наджиб, молодой, быстрый, всё время смеялся. Третий — Ханиф, молчун с луком в чехле, который он не снимал даже за едой. Четвёртый — Усама, большой, тяжёлый, с руками, как у Дауда. Они снимали комнату над воротами караван-сарая, на втором этаже, с окном на дорогу в пески. По утрам уходили в город по двое. По вечерам сидели у колодца медников, в двух поворотах от моего дома, и смотрели на мою дверь.

— Ждут, когда великан перестанет ходить за тобой, — сказал Насир. — Великан уходит ночевать к Хакиму. Ты остаёшься один. Они пока считают.

— Сколько им ещё считать?

— Хозяин караван-сарая говорит — они заплатили до конца недели. — Насир пожевал губами. — Люди, которые платят до конца недели, собираются уйти в конце недели. С чем-нибудь.

* * *

Яд я купил на следующее утро, на своё имя, при свидетелях.

Лавка торговца зельями стояла в конце сука пряностей, за лавкой Юнуса. Тёмные горшочки на полках, связки сушёных трав, змеиная кожа на гвозде. Торговец, сухой старик в белом, взвесил мне на маленьких весах серый порошок и завернул в бумагу.

— Для крыс? — спросил он.

— Склады моста. Крысы прогрызают мешки с рисом.

— На мешок зерна — на кончике ножа, — сказал торговец. — Насыпать у норы, не на зерно. Не держи рядом с мукой. Не трогай мокрыми руками. — Он посмотрел на меня поверх весов. — Человеку хватит щепоти. К утру его нет. Сначала живот, потом сердце.

— Я не буду кормить им людей.

— Все так говорят, — сказал торговец. — Два дирхама.

Вечером я записал в книгу моста, своей рукой, под расходами за день: яд для крыс на склады, два дирхама. Маджид прочитал через плечо и кивнул. Хорошая запись. Честная. Всё, что записано в книге, — уже не тайна. А то, что не тайна, никто не ищет.

Половину порошка я насыпал у нор на складе моста. Утром Дауд вынес на причал три дохлые крысы, держа их за хвосты, и бросил в воду. Крысы были большие, с бурой шерстью. Порошок работал.

* * *

Финики мне прислал Хаким. В первую неделю после чистки моста, корзину, с мальчиком. Крупные, тёмные, почти чёрные, с медовым блеском на кожице. Из его загородного сада у колодцев, сказал мальчик, в часе от стен. Лучший сорт Азмара. Хозяин шлёт управляющему за работу.

Я выбрал двенадцать самых крупных.

Ночью, в кухне, при лампе, я вынул из каждого косточку. Тонким ножом, которым повар Юнусова шурина чистил рыбу: другого ножа в доме не было. Разрез — сбоку, вдоль, на ширину ногтя. В каждый финик — очищенный миндаль. Миндаль я перед этим обвалял в порошке, как обваливают в сахаре, и стряхнул лишнее. Серый налёт на белом орехе. В тёмной мякоти финика его не было видно совсем.

Руки я вытер тряпкой, тряпку бросил в очаг. Нож — туда же, в угли, до утра. Потом вымыл руки трижды, с золой, у колодца.

Двенадцать фиников с миндалём я положил на медное блюдо горкой, ровно, как кладут гостям. Рядом, с краю, — горсть простых, с косточками, из той же корзины. Двенадцать для них. Горсть для меня. В Азмаре гостю подают лучшее. Хозяин ест то, что проще. Это обычай. Обычай — это то, что люди делают, не думая. А то, что люди делают не думая, можно рассчитать.

Ещё я договорился с рыбником.

Рыбник на причале продавал жареную рыбу с лотка, по медяку за кусок. Днём, в жару, рыба, которую он жарил утром, лежала на солнце под мешковиной. Я дал ему дирхам и сказал: завтра в полдень у твоего лотка будут четверо из песков, хаджарцы. Отдай им всё, что осталось с утра. Даром, скажи, — от управляющего моста, в знак мира. Рыбник взял дирхам и не спросил ничего. Рыбники на причале не спрашивают. Они продают.

Пустынные люди не знают моря. Они не знают, что рыба, пролежавшая полдня на солнце в Азмаре, к вечеру становится ядом сама. Завтра город скажет: рыба. Город всегда говорит самое простое.

* * *

Приглашение отнёс водонос.

Мальчишка, который носил воду в караван-сарай, сказал Бурхану на словах: управляющий Мансур хочет говорить с людьми эмира. Без ножей. В вашей комнате, после вечерней молитвы. Он придёт один и придёт не с пустыми руками.

Бурхан, сказал водонос, засмеялся и ответил: пусть приходит.

Люди, которые охотятся, любят, когда дичь приходит сама. Это экономит им время. Они не думают, зачем дичь пришла. Они думают, сколько на ней мяса.

Дауд ждал меня во дворе караван-сарая, у корыта для верблюдов, с двумя грузчиками моста. Он сидел на корточках и чинил ремень, как человек, который ждёт караван. Я прошёл мимо него, не останавливаясь. Мы договорились днём. Если я не выйду до второй стражи, он поднимется. Если выйду — он ничего не видел.

Бишра со мной не было. Ночью Бишр спал у Хакима.

* * *

Комната над воротами была длинной и низкой. Ковёр на полу, вытертый до основы. Лампа на крюке. Окно на дорогу в пески, без решётки. Четверо сидели вдоль стен. Бурхан — напротив двери, спиной к окну. Наджиб и Усама — по бокам. Ханиф — у двери, с луком в чехле на коленях.

Ножи у всех были на поясе. Без ножей, сказал я. Они не услышали. Я тоже не ждал, что услышат.

— Мир вам, — сказал я.

— И тебе мир, хромой, — сказал Бурхан. — Садись.

Я сел на ковёр, посередине, туда, куда он показал. Поставил перед собой блюдо, снял с него платок.