Партия трубы в скотобойной симфонии

На выходе из ЖК его опять сбила машина.

Глава 4. Астрозаправочная станция

Молох предположил, что, хотя и удалось ему выбраться безопасно с территории «Уробороса», всё же инквизиторы скоро бы узнали, кто он и чем занимается. По его рассуждению, ему не следовало возвращаться домой, как и не следовало искать убежища в «Утренней звезде». Не придумав ничего лучше, он позвонил Буму и сообщил, что произошло, прося убежища. Тот согласился легко, и вскоре Молох был у него с набором нового дешёвого белья, чтобы переодеться после похмельного, нездорового дня.

Бум встретил его в своей квартире с синяками, несколько кривой от нанесённых, видимо, ему побоев.

– А тебя кто достал? – спросил Молох тем тоном, который подразумевал, что и у него был анекдот для рассказа.

– Тёмная дрянь, старина. Буду с тобой откровенен: если бы дело не обернулось таким образом, я бы никогда не позвал тебя к себе, ты часть дела, вполне можешь быть подозреваемым… Но, пожалуй, нет… Я всегда следовал принципу следователя: не доверяй даже себе, но в этой катавасии больше не приходится иметь оснований, а следует играть в ставки, и ты – моя лучшая из них…

Квартира Бума выдавала в нём холостяка: одна большая комната, просторный, но объединённый санузел, в приличной степени грязная кухонька с минимальным набором посуды для готовки, сотейник и чайник. Здесь был маленький кухонный стол из жмых-винила, напоминавший ломберный, и несколько стульев, у стены стояла техника, немногим превосходящая ту, что можно было взять на стендах общественной бланк-техники.

– Удивительным образом я понимаю, о чём ты, – ответил Буму Молох, – но у тебя-то что случилось?

Хотя с первого взгляда Молох невзлюбил Бума, сейчас он чувствовал к нему необъяснимую симпатию, некоторое родство душ с ним.

– Дерьмо. «Ксионк» просто хер нам сунул… Неважно… Мы в чистом поле теперь с тобой… Впрочем, не знаю, со мной ли ты… они всё забрали, расследование, улики, все гранты, всё что угодно…

Бум замолчал, невидяще уставившись взглядом в пустоту. Только теперь Молох догадался, что тот был пьян.

– А лицо-то тебе кто разукрасил?

Бум ответил не сразу, после нескольких секунд молчания, и когда заговорил, то так, будто и не слышал вопроса, а говорил сам с собой:

– Пятнадцать тысяч лет человеческой цивилизации, пять тысяч лет христианской истории, две тысячи лет звёздных диалогов, и где мы оказались? Падаль… город падальщиков, мир живодёрни… Рождаемся и умираем, скидываем свои бессмертные души на конвейер переработки отходов, чтобы в навозе наших останков народилось новое поколение скота на убой…

Он был таким человеком, который окаменевал внешне тем больше, чем сильнее внутреннее переживание мучило его, и теперь он говорил монотонно, а лицо его выражало крайнюю степень скуки, но что-то жгло его в лёгких, и он не мог усидеть на месте. Он пошёл зачем-то в ванную, включил воду и стал фыркать, вымывая лицо ледяной водой, но не останавливаясь в своём сложнопонимаемом откровении:

– Сунь им руку помощи, вытянешь обратно скелет обглоданный… х-пф… Обернись спиной, жди выстрела… хф-ф… Сложи ручки и стань глиной для чужого бесчеловечного творчества или рви глотки и… тьфу!.. низринься туда, откуда нет спасения, где сам себя возненавидишь… агх-ф… для чего? Сам не поймёшь… тьфу!.. х-тьфу!..

– Ты ужасный пессимист! – крикнул Молох ему, но Бум не ответил.

Он вышел из ванной и предложил Молоху выпить. Тот не отошёл от последнего своего загула, но согласился. Бум всё ещё смотрел на него, будто тот был плодом его воображения.

Только разделив остаток виски, Молох смог добиться того, что Бум наконец-то увидел его, а только после ещё одной бутылки, которую ему уже пришлось купить самому, он смог по кусочкам узнать историю.

Ранним вчерашним утром, пока Молох не разлепил глаз и лежал без сознания у себя в квартире, национальные следователи вместе с Бумом обнаружили безумного старого программиста, бредившего легендами цифрового мира. Тот забрёл в квартиру Ювенты, чтобы «почтить память о её печальной душе». Когда его привезли в штаб Следственного комитета, он потерял всякую связь в своих словах, не мог сказать, как он миновал охрану общежития, где жила Ювента, объяснить, кто он сам такой. В своём бреду он распространялся о какой-то демонической невесте…

– Хотя нет, – с отвращением поправился Бум, – «Супруге» – дед намеренно делал акцент на этом слове…

Он говорил о какой-то жуткой «Супруге», бороздящей пустоту со своим стадом тысяченогого скота.

– Или она пасла их… или пыталась догнать… «сквозь космическую степь»…

Но нельзя было понять, в чём суть, в чём жуть «Супруги», какое она может иметь отношение к Ювенте, её смерти, какое вообще значение для хоть кого-то она может иметь, даже если воспринять бред всерьёз. Бума не интересовала его история – не по своей сути, только в той детали, что Ювента в последние дни своей жизни работала над программой с кодовым названием «Супруга», а этот дед рассказывал об инопланетном божке с тем же прозвищем. Впрочем, Бум не смог добиться никакого пояснения этому совпадению.

Почему-то, однако, именно та история заставила всю политическую ситуацию измениться. Пришли люди в чёрном, контракт на проведение расследования был аннулирован, «Ксионк» забрал все полномочия на информацию о следствии себе, и о дальнейшем ведении дела – даже ведётся оно до сих пор или закрыто вовсе, Бум уже не знал.

Ему, конечно, это всё не понравилось, но его претензии никто не слушал. А на драку он нарвался сам из расстроенных чувств, и это, оказывается, и не имело никакого отношения к делу Ювенты.

Конечно, можно было понять, что безумный старик имеет какое-то значение, даже если Бум не смог распознать его сразу, но теперь тот не знал, где его можно было бы искать.

А с информацией, которую узнал Молох, Бум разобрался ещё в ту же ночь, находясь уже в состоянии, когда ему приходилось зажмуривать один глаз и подносить экран телефона почти вплотную к лицу, чтобы понять, что там изображено. Шокриль – Зизи Авель Шокриль – был владельцем заправочной станции на границе пустоши в Прибайкалье.

Молох криво, но со всем тщанием, на которое был способен, записал это всё в своём блокноте, а затем отключился на кресле у Бума.

Но хотя и глубок, и темён был его сон, то не была та бессознательная пропасть, куда он обычно проваливался напившись. Перед ним вставал ворох безумных видений, и он будто понимал что-то, но что-то такое, что хотел бы сразу забыть. Он видел империю безумца, царя без царицы, горящего неутомимой страстью к чему-то, чего никогда и не имел, и изнывающего в этой страсти, и закармливающего ту жажду жестокостью, изощрёнными пытками, конструирующего машину с тысячью деталей, каждой из которых нужна тысяча жизней для поддержания одного дня её работы, но чья цель – всего лишь потреблять миллионы жизней ежедневно. И он не знал, сам ли он тот безумец без своей Ювенты, или это весь мир – та инфернальная машина неизвестного творца; или неважны ни империя, ни царь, а важна только его супруга. И неясно было, будет ли супруга избавлением или соответствием мужу в его жестокости, и в нахождении её всего лишь замкнётся цикл и останется навек во вращении в своей бесконечной флуктуации насилия и той лишь надежды, что тщетна. И представлялась ему Ювента в свадебном платье, но была она невестой не ему, а огромному, дьяволообразному Луке, и почему-то, когда спрашивали её, берёт ли она его в мужья, она отвечала «да», а когда священник несколько раз спросил, есть ли у кого-то возражения, из-за которых брак не может состояться, никто не слышал протестов облитого кровью и хрипящего Молоха где-то на задних рядах свадебного зала.

А затем он внезапно вспоминал, как два года назад его вырвало на туфли девушки, которая с ним хотела познакомиться, и ему хотелось глаза себе выцарапать.

За те шесть часов, что он проспал, ему казалось, он раз десять вставал напиться воды, и будто больше лежал бессонный, молясь и извиваясь. И наконец, он понимал, что было это за мучение, – Лукиево безумие. Он всё же заразился от Ювенты.

«Да ну! – сказал тогда Бум. – Не бери в голову, это невозможно!» – так он тогда сказал. И Молох вспомнил это, и рассмеялся, как сумасшедший, сквозь свой бред, а потом успокоился и только подумал, что надо будет, как появятся силы, уйти от лейтенанта, чтобы не зарезать его, когда безумие полностью заберёт контроль над его телом.

Но затем он полностью проснулся, выпил рюмку виски и понял, что это был только нервный припадок от перенапряжения и истощения тела и ума этим долгим пьянством.

– Яичницу будешь? – спросил Бум, уже бывший у плиты.

– Я бы сырыми пару яиц выпил…

– Это правильно. Я их сырыми не терплю, а ты выпей.

Когда Молох уже окончательно пришёл в себя, то вспомнил, что вчера установил, куда ему следует идти дальше, – к Шокрилю на заправочную станцию. Сначала он опасался, что Бум вздумает идти с ним, не желая доверять расследование гражданскому, но тот отправил трубача, даже не перекрестив его в дорогу, и из-за этого Молох проникся подозрением, что тот знает что-то особенное.

Перед поездкой он вышел на балкон Бума покурить. Эти последние дни оказались для него напряжёнными, даже истощающими, а последняя ночь явилась пиком того напряжения.

После подобных периодов беспрерывного, судорожного напряжения человеческая душа нередко может выпасть в то бессильно расслабленное состояние, как будто все эти мыслительные и чувствительные нервы, сжимавшиеся в ком, не могут больше выдерживать своих позиций и распадаются, расползаются, кто куда придётся, как ком спаривающихся змей расползается отдельными индивидуумами, истощёнными после оргии и желающими заняться, наконец, своими личными делами.

В такое состояние сейчас впал Молох. Мысли забирались в те углы душевного чердака, куда он давно уже не заглядывал, которые он давно уже забил для себя досками, и о существовании которых уже забыл.

Противоположный дом, на который сейчас он смотрел, был тоже усеян информантами: на резных рамах ресторанной террасы, среди статуй, на парапетах, – сидели они, неподвижные, как будто взирающие сверху вниз на суету под ними.

Молох не был потомственным гражданином, к каким, очевидно, относилась Ювента. Его предки тоже были информантами: людьми без ничего, которые не могли себе позволить снять или купить жилплощадь, не могли позволить образование, чтобы получить хорошую работу, не могли позволить вырастить ребёнка. Таким людям нет иного выхода, только поступить в какую-то корпорацию в качестве микросхемы, арендовать свой рассудок для корпоративных дел. Раз в месяц – выходной, в который можно было бы погулять, а затем обратно в форму живой гаргульи. За пять поколений такой жизни фамилия могла собрать за собой состояние, на какое один человек мог бы прожить приличную жизнь или, по крайней мере, получить образование, работу, жилплощадь.

Впрочем, где пять поколений, где восемь, а где и двенадцать – это зависело от щедрости компании. В тех краях, откуда был родом Молох, обычно гражданин выходил в десятом колене, таким был и он, хотя и его наследство было не самым обильным.

Вот, теперь он думал об этом: девять человек прожили всего около двух лет сознательного существования от рождения до смерти, если считать, что жили они по дню в месяц, – всё для того, чтобы он теперь плутал, бездельничал, не имел образования и не желал его получать. Он полагал, что можно просто от этого отвернуться. Он говорил себе: они отдали жизни для меня, а не для своего представления обо мне, так лучшее, что я могу сделать, – это прожить жизнь по-своему. И всё же он чувствовал себя в чём-то очень бессовестным, бесчеловечным. Какая-то ответственность всё же лежала на нём, и он не мог от неё просто отвернуться.

«Так дальше пойдёт… – думал теперь Молох, – так ведь и я просто сдам своё семя обратно в «ДиАйЭм», народится в их инкубаторах ещё одна живая гаргулья, и ещё десять колен, пока кто-то путный не выйдет… Господь меня помилуй… Только у Него могла бы найти милость на такую сволочь…»

Улицу медленно стал застилать душный сухой туман, Молох не был в этом районе раньше, но мог предположить, что неподалёку находится какой-нибудь камнеобрабатывающий или подобный цех, который мог бы распространять в периоды очистки клубы пыли по всей близлежащей области.

Молох думал: «Прав Бум – мир живодёрни. Да, я сволочь. А если бы совесть имел? Стал бы ассенизатором, сантехником, тестировщиком технологий для скота. Для чего? Мой вклад – капля в море, но с сотней других могли бы обеспечить квартирный блок. Для кого? Из тысячи обывателей будет один программист. Его вклад – капля в море, но с сотней других они создадут программное обеспечение для большего комфорта обучения. Для чего? Одна программа – капля в море, но если они будут работать большой компанией, то вместе сложат нечто, способное донести до ребёнка основные математические принципы. Для чего? Одна математика – капля в море, но вместе с философией, логикой и музыкой они могут сложить программу воспитания гармоничного человека. Для кого? Для человека, выращенного в комфорте и в достатке, не удручённого существованием в тяжёлом и суетливом мире, где существую я. И что он сделает? Один – ничего, но из тысячи таких может появиться кто-то, кто, помимо наличия хорошего воспитания и беззаботной молодости будет иметь в себе ещё и нечто гениальное или по высшему озарению будет одарён идеей в чём-то невиданной, и он сможет создать что-то оригинальное. Для чего? Чтобы человечество прошло ещё один наномиллиметр в своём развитии… Чёрт возьми, и это ведь ещё оптимистическая статистика… Мир-живодёрня. Мы только скот на убой, чтобы жил кто-то другой…»

Он с досадой затушил сигарету, попрощался с Бумом и отправился дальше.

Заправка находилась уже на два уровня выше от «Уробороса-90», Молох вспомнил свою мысль, что будто от чёрта к небу он восходит в этом расследовании.

И всё-таки становилось как будто только темнее. Заправка была на одной из астрономических пустошей. В десятом классе школы Молох открыл для себя существование алкоголя, и потому так и не узнал о том, каким же образом космические корабли путешествуют к другим галактикам, отправляясь из-под земли. Он знал, что путешествия возможны только с этих пустошей, знал, что пустоши появились сами собой, а не были изобретены человеком, знал, что их появление было связано с тем моментом, когда Интернет перестал основываться на серверах и проводах, а стал отдельной энергетической сферой, но всё остальное для него было чем-то вроде: очень сложные корабли, которые строят очень большие умы, отправляются в загадочные пустоши и через процесс тирьямпампамции появляются на других планетах.

А ведь когда-то он и сам хотел быть космонавтом, путешественником, мироходцем.

Он вспомнил об этом теперь, когда сошёл со станции метро «Угольная» и оказался прямо на городской черте: справа панели транслировали дневное небо, улицы были светлы, дома возвышались оживлёнными огнями, рекламами, садами, а слева не было ни информационных панелей с небом, ни домов, ни садов, только каменные колонны и паутины металла под потолком, что поддерживали верхний уровень, и ещё полоса редких электрических огней вдалеке – хребет оградительной стены, означавшей границу самой пустоши.

«Космонавтика – вот это была поэзия, наука, рок-н-ролл. А не то, чем я занимаюсь», – думал Молох.

Туда вела только одна огромная трасса, блестевшая полосой фонарей вдалеке. Молох взял напрокат крытый мопед, чтобы доехать. Сейчас в сторону пустоши как раз отправлялся караван из восьми кораблей, чьи огромные корпуса напоминали по форме жуков. Вблизи, правда, становилось видно, что тела их не сплошные, а, как у ежа, представляют собой во все стороны расходящиеся штыри, соединённые по своим концам проводами или струнами, переплетающимися так хаотично, что и неясно было, на какую глубину уходят штыри, есть ли там, внутри, сплошной корпус, или это и вовсе только шипы и струны.

Они, казалось, медленно ползли по колее трассы, но когда миновали Молоха, стоявшего уже на дорожке вдоль обочины, его едва не снесло ветром их движения. Гул проводов едва не оглушил его, а от напряжения, окружавшего корабли, у него волосы встали дыбом, и какой-то животный ужас обуял его на минуту, хотя он не смог бы сказать, чего именно боялся. Он уже и остановился, так как с трассы нельзя было сойти, ведь по краям её были только скалы, он решил развернуться и забыл, зачем ехал, и хотел только оказаться где-то подальше отсюда, а всё остальное было безразлично.

Но корабли миновали, ужас отступил, и Молох остался онемевший и всклоченный курить на обочине.

«Вот это рок-н-ролл. Вот это жизнь…» – подумал он, имея в виду, что космонавты-то именно с подобными машинами и работают. И работают ежедневно.

Впрочем, он заметил, что это были пассажирские, частные корабли. Кто-то богатый спешно покидал Землю.

Молох ехал медленно и только через час достиг ворот. Он уже и забыл, насколько огромны эти пустоши. Со стороны это представлялось просто темнотой с неопределёнными огнями – вдалеке, но не в недосягаемости. А теперь он ехал и ехал, город позади мельчал, небо, жизнь оставались за спиной, а он погружался в темноту, и стена с воротами как будто и не приближалась.

Когда он подъехал к самой станции, бывшей как бы вратами на пустошь, то невольно замедлился, несколько придавленный её масштабом.

Чтобы не ограничивать высоту пропускаемых кораблей, заправочная станция была построена без крыши, и это придавало ей вид замка в руинах. А всё-таки это был замок: станцию строили ещё в те времена, когда архитектура была видом искусства, а не инженерного дела, элементы здания имели свои символические значения, шпили и стены украшались статуями, сюжетами из мифов об учёных и космонавтах, на главных воротах значилась надпись, бывшая когда-то сатирическим перефразированием, а теперь имевшая вполне буквальное значение: «В терниях – звёзды».

Молох в школьное время был однажды на экскурсии в одной из подобных станций. Она походила на эту, основное сооружение там тоже было отлито из чёрного металла, статуи высечены из камня, а внутри был вполне ординарный интерьер с мозаичной плиткой Пенроуза на полу и витражами на высоких окнах отделов кафе и магазинов для пассажиров и экипажа. На той станции по две стороны от самой трассы находились две огромные как бы статуи, стилизованные под космонавтов в их доспехах и округлых шлемах, мужчина и женщина. Или, быть может, правильнее: была фигура мужеобразная и фигура женообразная. У каждой было по десять длинных рук, и оперировали ими по полсотни человек на статую. Это были ремонтные автоматоны, с помощью которых производилось обслуживание космических кораблей, проходящих через станцию.

Сейчас Молох долго пытался найти проход внутрь, но только слепо тыкался в стену. Наконец в резной стене появился прямоугольный разрез, кусок стены отворился, и к нему вышла высокая пожилая женщина-механист с имплантами вместо правой руки и ноги и прямой гордой осанкой.

Она спросила, что ему надо, и он объяснил, что ищет владельца станции, Шокриля.

Оказалось, что этой станцией владеет не Шокриль, да и вообще не человек, а институт, и в любом случае начальство следует искать не здесь, а в городе.

Впрочем, женщина, быть может, со скуки, быть может, оглядев жалкий молоховский вид, прониклась участием к нему и расспросила его поподробнее. Тогда путаница разрешилась: Молох посчитал, что на границе пустоши АЗС может быть только астрозаправочной станцией, но неподалёку, так же на предместьях пустоши, проходило старое автомобильное шоссе, где могла быть и другая АЗС – автомобильная заправочная станция.

Теперь Молоху пришлось возвращаться к городу и искать въезд на то шоссе. На обратном пути мимо него проехал ещё один конвой, уже из дюжины разнокалиберных космических кораблей, несущих на боках символы различных фирм. Молох не мог знать масштаба собиравшегося шторма, не мог связать бегство сильных пангорода с происходящей на улицах неразберихой, но всё же тревожное чувство захватило его тоже от вида этих конвоев.

Эта задержка оказалась ключевой, так как, доберись он до автозаправки хотя бы на двадцать минут раньше, то мог застать ещё Шокриля, и всё могло повернуться по-другому.

Глава 5. Ярмарка

Заправочная станция была в районе складов – безоконных угловатых сооружений, однотипных и серых, редкоосвещенных, пустых, без рекламы, неоновых вывесок и украшений, к которым привыкает невольно человеческий глаз в пангороде; так что это место показалось Молоху каким-то могильником.

В этих складах фамилии хранили материальную часть своих наследств, пространство здесь сдавалось кубическими дециметрами, и многие ячейки не были открываемы веками, из-за чего не было смысла и держать штатных работников. На весь город складских помещений нередко приходился один дежурный, проживавший, как и все, в жилых комплексах, а порой и имевший другую работу, а сюда приезжавший только по записи на встречу.

Заправка была встроена между двумя кубами складов, её козырёк, горевший синим пламенем, казался здесь свечой единственной жизни, а жилое помещение хозяина, единственного работника станции, стояло зачем-то на сваях, прислонённое к голому боку складского куба.

Молох оставил свой мопед в стороне от заправочных колонок и зашёл внутрь.

Здесь никого не было, и он стал заказывать в автомате кофе, чтобы как-то занять себя.

Все стены, потолок были затянуты и перетянуты электропроводкой, так грубо сделанной, что она должна была быть самодельной. Один угол, где был проход из-за прилавка в торговый зал, занимал какой-то терминал, запутанный в проводах, как обезьяна шевелюрой. Сейчас оттуда раздался неопределённо женственный, неестественный голос:

– Приветствуем вас в заправочной станции «СевШокОйл»! Чем могу служить?

Совсем не под стать бодрости интонации из спутанных проводов ожившей статуей отделилась скелетообразная фигура – автоматон, служитель станции. Он походил на дистрофичного старика без кожи, если бы все подкожные жилы, мускулы и вены были заменены поеденным коррозией металлом и резиновыми трубками. Только у него почему-то было большое круглое лицо с глазами, светящимися тусклым молочным светом. Молоху показалось, глаза эти пытались убаюкать своим взглядом.

На такой старой станции, которой управлял один старик, вполне можно было ожидать самую разную технику, и всё-таки что-то Молоху здесь не понравилось, и он медлил в ответах и действиях.

– На какой колонке стоит ваш транспорт? – спросил автоматон.

Кофейный автомат звякнул колокольчиком, сообщая о готовности напитка.

Молох взял стаканчик, стал размешивать сахар. Он решил ответить только после того, как закурит сигарету и сделает первый глоток.

– Я не вижу вашего транспорта ни у одной колонки. Вы желаете чего-то другого?

У автоматона в голосе послышались нетерпеливые, раздражённые нотки, совершенно несвойственные таким простым роботам. Как раз теперь, когда эти нотки прозвучали, Молох смог понять, что его смущало перед этим в голосе того: он как будто пытался подражать убаюкивающей младенца матери, но при этом не вполне мог сымитировать тембр, и голос его ломался, или, наоборот, можно было подумать, что его речевой аппарат неисправен и постоянно норовит выправить куда-то не туда уходящий тембр, но из этого получается нечто плавучее, мелодичное, безэмоциональное. Теперь, когда раздражение автоматона проступило, Молох подумал, что робот походит на человека, каким-то образом притворившегося роботом, но теперь не выдерживающего роли.

Молох подумал: «Нет, это не моё умозаключение, это пустоши внушили мне какую-то паранойю. Робот как робот».

Но он почему-то всё же нервничал. Он не закурил и не выпил кофе, а ответил сразу:

– Я ищу хозяина станции, господина Зизи Шокриля.

Робот издал странный звук, через секунду после этого Молох уже думал, что это было движение воздуха где-то в полости шкафа или шорох проводов, но в момент, когда он его услышал, ему показалось, что робот хохотнул.

Молоху показалось, что робот смотрит не вполне на него, а куда-то над его головой, как будто именно там находилось что-то, способное вызвать веселье. Но, обернувшись, он увидел ничего особенного – провода на потолке, сходящиеся в тёмном углу.

Впрочем, робот больше не произнёс ничего, и Молох попытался стряхнуть эту странную паранойю, которая будто зябким ветром пробиралась в этом месте ему под одежду.

Он допил кофе, докурил, постоял какое-то время без дела, но ниоткуда не раздавалось признаков жизни.

Он подошёл к прилавку, где у кассы был старомодный звоночек с кнопкой. Неизвестно, для чего он был нужен, ведь Зизи Шокриль был стариком, и явно обслуживанием клиентов здесь занимался только этот робот. Ради шутки Молох всё же звякнул в колокольчик.

– Приветствуем вас в заправочной станции «СевШокОйл»! Чем могу служить? – так же мягко и переливчато повторил робот. Теперь, впрочем, Молоху показалось что-то в интонации того, будто междустрочно автоматон пытался сказать: «Пошёл к чёрту».