Партия трубы в скотобойной симфонии

Молох всё ещё не реагировал. Бум помолчал, затем закончил:

– Ну, такая история… Мысли? Жалобы, предложения?.. Н-да, я так и думал…

После паузы он ещё добавил:

– Шутка ещё, знаешь, в чём? Они, кажется, в итоге и не достали этот фрагмент, тот образ «Супруги». Мне сегодня утром позвонил кто-то, предпочетший остаться инкогнито, как говорят. Он предложил мне поработать в отдельном порядке – продолжить следствие как частный сыщик… Не знаю, на самом деле, как это понимать. В «Ксионке», пожалуй, следователи никогда не славились своей прозорливостью, а всё-таки привлекать детектива из другой конторы… А впрочем, если эта «Супруга» действительно имеет какую-то ценность, то, быть может, это и другая компания заинтересовалась. А то и частное лицо… ладно… чёрт с ним… Ввязываться в это ещё… Всё равно никакого правосудия здесь уже не восторжествует…

Подошёл автоматизированный официант, Бум заказал себе ещё одно пиво. Молох тупо глядел в полупустой стакан, к которому давно уже не притрагивался.

– Кстати, у неё осталось завещание, – больше для поддержания разговора обмолвился лейтенант.

Только теперь Молох поднял глаза.

– И что там?

На его лице что-то отобразилось, будто он надеялся, что Ювента как-то и о нём обмолвилась в завещании.

– Да так, указания, как поступить с имуществом, ничего особенного. Видимо, их всех в «Ксионке» заставляют завещания писать… Уж не знаю зачем. Квартиру младшему брату, он на фронте в Бразилии. Все деньги матери… Ну, это без разницы, потому что деньги и документы на чипе-татуировке, а тот… Ну, чёрт его знает где… Моё предположение было бы, что тот, кто выполнял заказ на убийство, украл и данные, узнал об их ценности и решил спрятать, чтобы продать подороже…

Он снова умолк, а затем несколько усмехнулся, вспомнив о чём-то.

– Забавно, что последним пунктом в завещании она попросила взять какую-то фотографию, на которой она в жёлтом платье с букетом, из облачного хранилища и повесить её в холле одного из электромонастырей Исидора Гиспальского. В юности она была там послушницей, мечтала стать одним из архитекторов Интернета. Ты помнишь же этих сумасшедших, которые думали, что в этих информационных штормах можно найти новые горизонты человеческого прогресса? Или не застал?.. Этот же Сократ Сугробин тоже был оттуда выходцем. Тоже мечтал об укрощении штормов, новом, светлом информационном будущем. В итоге сошёл с ума и сгинул в тюрьме… В итоге они все только с ума посходили… Хотя не Ювента… Ювента Хоролилиева… Инфоинженером вышла… инфоинженер в «Ксионке», – нон пенис конина… Да, всё больше понимаю, почему она была тебе так симпатична… Всё! Ладно… Давай, ладно, в её память…

Бум поднял бокал пива, и Молох, хотя двигаться ему очень не хотелось, вторил.

Лейтенант допил оставшиеся полстакана и поднялся.

– Ну, бывай, – сказал он, – выкарабкивайся поскорее с этого дна стакана и живи дальше… Если что, держим друг друга в курсе, да?

Молох нехотя кивнул.

Бум уже сделал пару шагов к выходу из закутка, но Молох его окликнул.

– Послушай, кстати… а ты не знаешь… – он говорил медленно, пьяно, – это самое… Лукиево безумие… Оно от человека к человеку… передаётся?.. Там, через слюну… воздушно-капельно?..

– Да ну! – Бум уверенно махнул рукой. – Выбрось из головы. Чтобы заразить человека, нужна прямая инъекция… Ну, скажем, выдумали эти изверги – кто бы там безумие ни распространял – что-то новое, но это же не вирус… ну, то есть… – он понял, что сам не понимает, что это, – в общем, выбрось из головы! Давай, не пропадай…

С этим он ушёл.

Его уверенность не убедила Молоха, но его мысли очень скоро опять улетели к чему-то другому.

Когда через пару часов вышел на тёмную улицу, он приобрёл какое-то твёрдое спокойствие, которое к человеку может прийти только через горе.

Терраса ресторана, находившегося на пятидесятом этаже, выходила на площадь, сейчас выглядящую Колизеем, где зрители были миллионными огоньками домов вокруг, а по центру сновали тысячи неразличимых фигурок. Все они, с их электродвигателями, были бесшумны, но Молох всё равно не сразу понял, хотя и почувствовал, что необычного в этих фигурах: не было автомобилей – только боты-курьеры, ремонтники и прочая мелочь. Это было странно, обычно ночная жизнь в пангороде отличалась от дневной только освещением, а сейчас будто все одновременно взяли выходной.

По другую сторону перил на небольшом выступе над пропастью сидели гаргульями информанты. Сейчас, видимо, была как раз полночь, потому что один из них стал осторожно шевелиться и поднялся, опираясь нетвёрдо о перила, – начавшиеся сутки были у него выходными.

Наблюдая за его движениями, Молох подумал, что им, наверное, должны что-то вкалывать, – в этих краях у информантов выходной был раз в месяц, всё остальное время они сидели недвижимо, прикармливаемые смесью через трубочку корпоративными кормильцами. Человек в обычных обстоятельствах, наверное, терял бы контроль над мышцами, или те бы просто атрофировались после такого долгого бездействия.

Почти минуту информант не мог перелезть через перила, и Молох помог ему.

– Спасибо… – слабо просипел тот, только разминая все члены, включая голосовые связки.

Он снял свой шлем, придававший ему, тощему, вид птицы, и огляделся. Ещё после минуты он сказал:

– Чёрт… неудачно выходной пришёлся…

Молох его не понял, но понимающе пожал плечами. Информант поплёлся прямиком в ресторан, откуда вышел Молох.

Отстранившись мыслями от своего бурлящего страдания, он внезапно понял, что втайне от себя всё это время с особенным удовольствием фантазировал о том, как будет ходить ещё дни и многие недели мрачным и величественным, молчаливо сидеть где-то в тени. Его будут расспрашивать о том, что случилось, а он будет загадочно полуотвечать: «Свет жизни моей потух…» или «В этом мире умерла последняя искра божьей красоты…».

Во внезапной ясности, которая сходит только в глубочайшем опьянении, Молох неожиданно понял, отчего ему хотелось кричать и ломать, привлечь внимание, – он напускал себя скорбь, потому что на самом деле её не чувствовал, а знал лишь номинально, что чувствовать её ему следует.

«Всё ложь…» – подумал он, проникаясь к себе глубоким отвращением. Ведь всё-таки Ювента нравилась ему, он давно не встречал никого, подобного ей, с ней было действительно интересно, с ней он чувствовал, что есть что-то другое, большее, мир, ему неизвестный, но для него привлекательный, хотя бы сам её ум был таким миром. Вот так обойтись с её памятью: исковеркать её образ ради развлечения своей скуки – это было что-то скотское, как ему казалось теперь.

На фоне этой мысли он вспомнил о последней воле Ювенты – повесить её фотографию в холле электромонастыря, где она обучалась. Это было, конечно, не каким-то великим свершением в её честь, но, насколько он понял Бума, никто не собирался заниматься выполнением этой части завещания, так как вряд ли кто-то знал хотя бы о самом местонахождении фотографии, и Молох твёрдо решил сделать для Ювенты хотя бы это.

Он позвонил Буму. Тот ответил удивлённым голосом.

– Ты сказал, Ювента попросила повесить её фотографию в электромонастыре Исидора Гиспальского. В каком именно? Их же сотни.

– Сейчас гляну… электромонастырь с красивым номером «777». А что, решил эту фотографию отыскать? Ты же понимаешь, Ювента, скорее всего, её на облачном хранилище держала или где-то вроде того, а доступ туда возможен только с чипа-татуировки. Если даже тот, кто убил Ювенту, скопировал данные с татуировки, – а я отмечу, что это очень большое «если», – мы понятия не имеем, где его искать. Если у него хоть капля мозгов, он уже на другой планете.

– Ничего, найду.

Бум усмехнулся в телефон.

– Ну, ладно, что уж… давай, удачи.

– Спасибо.

Говоря с Бумом, он бессознательно смотрел вперёд, на площадь, и его постепенно накрывала тошнота, которую он по ошибке приписывал алкоголю. Только теперь он понял, что причиной тошноты было то же, из-за чего живая гаргулья посетовала на «неудачный выходной», – информационный шторм стал завихряться, стали появляться «челюсти».

«Челюсти» были инфометеорологическим явлением, крайней степенью штормов. Своё название они получили от того, что на рекламе, которая простирается объёмно перед глазами каждого обывателя, в период таких штормов часто начинают появляться как бы язвы, раскрывающиеся на рекламных моделях, их товарах, пейзажах, подобно челюстям. Если постараться, можно было разглядеть и зубы на таких челюстях, но вглядываться никому особенно не хотелось, потому что в условной глотке их постоянно находилось нечто неприятное, как искажённые лица, оскорблённые религиозные и государственные символы, порнография или просто размазанные, насыщенные цвета, всегда отдающие чем-то неестественным, какой-то жизнью, благоухающей в том роде, как благоухает она в куче навоза, – как бы недра Интернета вскрывались и перемешивались друг с другом, реализуя безумный план слетевшего с катушек неизвестного искусственного интеллекта. Но это могло бы быть и ничем особенным для искушённого современного общества, если бы не ритм: челюсти всегда налетали на образ резко, расправлялись в нём, большие и маленькие, мелькая своим похабным и бессмысленным нутром, и эти образы впечатывались в глаза и заставляли думать о том, о чём тебе и не хотелось думать, а если бы ты и решил продолжить смотреть на челюсти, то очень скоро почувствовал бы тошноту и головокружение из-за вот этого специфического ритма – переливчатого, как будто беспрерывного, но вместе с тем и отчётливого.

Впрочем, то лишь только внешняя сторона, видная широкому обывателю, из-за чего явление и получило название, но проблема была и в том, что делали «челюсти» с внутренними операциями Сети. Многие компании теряли деньги из-за того, что за них заключали сделки, о возможности которых они и не предполагали; банки, государства – всем приходилось продумывать каждый шаг, а порой всё равно терпеть потери.

Существовали способы обхода и защиты от «челюстей», но это в любом случае было крупномасштабной неприятностью. Странно было то, что налетели они так быстро: штормы начались всего два или три дня назад, а «челюсти» обычно могли предсказать за месяц или и того больше.

Впрочем, для людей вроде Молоха, существующих как бы на окраине социальной жизни, это всё не имело значения. Его все так же ждали завтра в баре с его трубой, очередную его депрессию «челюсти» могли только развлечь.

Глава 3. Уроборос

На следующий день, проклиная свой высокотехнологичный век, про себя называя его «будущим из жопы», за то, что человечество осваивает звёзды, но всё ещё не умеет лечить похмелье, Молох шёл в «Утреннюю звезду». Хотя на всякий случай он взял с собой трубу, от концерта он отвертелся и только хотел расспросить о «Зомбификаторе», в который, по лучшему на настоящий момент предположению, Ювенте подсыпали яд.

Бармен был на втором этаже, а внизу оставшиеся двое из трио Молоха играли вместе с приглашёнными музыкантами. Со скрытой завистью Молох увидел, что такой состав публике нравится гораздо больше.

Он обратился к бармену:

– Могу я с тобой поговорить наедине?

Тот тоже был не в духе. Рядом на пол рухнул парень с растопыренными во все стороны волосами и задёргался, как в припадке.

– Танцует, наверное, – предположил бармен.

– Так что, поговорим?

К ним подбежала худая, как щепка, девушка, чью юбку можно было принять за ремень, и будто пожаловалась Молоху:

– Угостите барышню выпить!

Она была настолько пьяна, что её глаза казались косящимися в разные стороны.

– Я тебя тумаками угощу… – по-отечески пригрозил ей бармен.

Девушка попыталась показать язык, но вместо этого получилось что-то вроде плевка, и слюна потекла у неё по подбородку.

– Алло! Меня слышно?! – крикнул Молох через музыку.

– Да пошли, чёрт тебя, я всё равно уже час курить хочу. Только настрою эту чёртову машину.

Он повернулся к автоматическому официанту и со всей силы пнул его в бок ливреи.

– Человек! Коньяку! Дважды! – отозвался официант.

На этом настройка машины закончилась.

– Будущее из жопы… – прокомментировал бармен.

Он целый вечер пытался с ним сладить, но официант наливал на любой заказ зелёный вермут, а попытку оплатить его принимал за оскорбление.

На улице бармен первым стал жаловаться:

– Чёртовы «челюсти»! У меня эти боты в локальной сети, почему их-то задело! Это какая-то настоящая буря. Людей на улицах нет, банки закрыты… Чёрт знает что…

Он явно чувствовал, что Молох пришёл со своими проблемами, и пребывал в том настроении, когда чужие проблемы решать очень не хочется.

– Ты знаешь, что такое «Зомбификатор»? – спросил Молох прямо.

– Слышал, да… О! Глянь, вот им хорошо…

Он указал на механистов, с цистерной подъезжавших к подземному озеру.

Механисты считали улучшающие человеческую плоть имплантаты великим божественным благом, но Интернет – дьявольским злом, так что не пользовались им. В подобные времена они действительно чувствовали себя наиболее комфортно.

Цистерну пустили прямо по камням, чтобы не делать крюк по дороге, и она комично прыгала на своих четырёх высоких колёсах. В один момент она подпрыгнула слишком высоко и, приземлившись, начала заваливаться. Один из механистов выпрыгнул из кабины и подхватил её, десятитонную, на полпути. Она остановилась, но вернуть на место сил у него не хватало. Подбежал второй. Оттуда раздалось:

– Але!

Цистерна встала на место.

– Оп!

Механисты поехали дальше.

– Глянь! Глянь! – комментировал бармен.

– Я отстану, как только ты мне скажешь, у кого его можно купить, – устало проговорил Молох.

Только теперь бармен посмотрел на него.

– Зачем тебе? Не тяжеловато?

– Не для меня, для друга.

– Очень нужно?

– В петлю лезет болезный.

Бармен покачал головой, понимающе улыбаясь.

– Ладно, есть пара человек… Я тебе скину адрес… А. Погоди. Как я тебе сброшу? Интернет, считай, упал. Если в чужие руки попадёт, со мной никто и словом больше не обмолвится.

– На бумаге напиши.

Молох достал блокнот с ручкой.

– Ёлки… – усмехнулся бармен, – я со школы ручкой не писал. Ты что, и правда, из прошлого тысячелетия, как о тебе говорят?

– Не рудимент, а рыцарь.

Бармен всё же записал ему три адреса известных ему людей.

Перед уходом Молох оглянулся напоследок на «Утреннюю звезду». Почему-то ему казалось, что он сюда больше не вернётся, и, если подумать, он был и не против, что ему нашли здесь замену и не будут скучать. Сейчас он вспомнил: утренней звездой был раньше Люцифер, – ему символичным показалось, что он начинает подъём от чёрта выше, ведь тот электромонастырь, где училась некогда Ювента, находился на самой поверхности, под небом.

Молох попытался отмахнуться от этого символизма, объясняя его себе похмельем, но как-то он действительно иначе себя чувствовал.

Он пошёл к метро, подниматься по адресам наркоторговцев.

Первый адрес оказался бестолковым. Человек, встретивший Молоха, был укурком, который мог бы продать ящик «Зомбификатора» и милиционеру, если бы тот вежливо попросил. Человек искренне пытался припомнить Ювенту по фотографиям, но, извиняясь, ничего не вспомнил.

Молох вышел от него сонный, похмелье брало своё. Ему надо было выспаться или выпить, но мог бы потребоваться трезвый рассудок, и ему казалось как-то несерьёзно и обесценивающе для его миссии отправиться сейчас спать в тёплую кровать.

Ещё один адрес он оставил на потом, потому что тот торговец не встречался ни с кем лично, всё передавал через курьеров или тайники, надо было ещё придумать, как до него можно было бы добраться.

Скрестив пальцы, в одиннадцатом часу ночи Молох вошёл в огромный кратер жилого комплекса «Уроборос-90», где находился третий адрес. Это всё ещё был один из нижних уровней, здесь жил либо пролетариат, либо асоциальный элемент.

Огромный круглый дом, бывший горным хребтом этого жилого комплекса, заключал в себе несколько кварталов многоэтажных домов, не достигавших потолка уровня. Сейчас транслируемое небо было беззвёздно, и Молоху казалась некая заключённость, безвыходная герметичность в этом месте, как будто они все находились внутри астероида, несущегося через пустоту без звёзд, без галактик.

Но здесь было и отчасти свободнее, чем на уровнях выше: наверное, было это связано с малым количеством информантов. Там, наверху, они сидели повсюду, на парапетах, перилах, у стен, складываясь друг с другом в пирамиды. К их неподвижным фигурам легко было привыкнуть, наблюдая их каждый день, а всё-таки это были живые люди, и, всякий раз натыкаясь на них глазами, нельзя было почувствовать себя в одиночестве.

Он пошёл по главной улице, отчасти потерявшись здесь. Едва он начал переходить дорогу какого-то переулка, прямо на пешеходном переходе его сбила поздно начавшая тормозить машина. Молох упал, и машина быстро объехала его, наскочив на тротуар. Кажется, водитель специально приоткрыл окно, чтобы Молох мог слышать его заливистый смех.

Молох, хромая, отошёл к стене дома, и к нему подбежала женщина с лицом, очень вызывавшим доверие.

– Всё хорошо? С вами всё в порядке? – обеспокоенно причитала она.

Только Молох хотел её успокоить, как почувствовал, что её руки шарят у него где-то в районе внутренних карманов пиджака. Он даже не стал её останавливать, потому что, кроме бланк-телефона, как все цивилизованные люди, никаких ценностей с собой не нёс. Он только стал долго смотреть ей в глаза.

– Ну ладно, хорошо… – пробормотала женщина, разочаровавшись что-то найти.

Притом с этим она не ушла, а лёгким подталкиванием стала отсылать Молоха, как будто вежливо выпроваживала разговорчивого гостя на пороге.

«Ну и манеры у них здесь, – думал Молох, хромая прочь, – хоть проснулся немного, и за то спасибо»

Неоновые вывески сверкали так обильно, что перспектива сбивалась, повороты и дороги сложно было заметить, казалось, он идёт сквозь взвесь неона под чёрной бездной неба, где только дроны со своими посылками и камерами крутились, как вороньё над полем битвы – или без неба, как мухи над люминесцирующим в гниении дерьмом.

От этой свалки у него начинала болеть голова.

«Надо поесть сахару, – думал Молох, – сахар помогает при похмелье. Нет, сначала к дилеру, дилер что-нибудь даст. Нет, нельзя, лучше сахару. Тогда сначала сахару…»

Не знаю, откуда он взял эти сведения про сахар, но когда он съел пирожное с кофе в уличной пекарне на колёсах, он действительно смог взять себя в руки и начать искать адрес.

Дилер жил в стене кратера, в подпотолочных этажах. Подняться туда можно было так же свободно, как пройти по улице, но здесь уже начинались общности, полуплеменные сообщества, и чем у́же они были, тем больше неприязни Молох чувствовал во взглядах.

На больших планах эвакуации, вывешенных, как карты отделений в больнице, и исписанных, и изрисованных, план помещений казался прост, геометрически правилен, но в итоге очень сложно было сориентироваться в коридорах и общих помещениях, которые из-за многочисленных торговых и игровых автоматов, кластеров бланк-техники и парковочных мест для ботов и мобильных средств передвижения казались сливающимися в единую, вечно ширящуюся или сужающуюся кишку, какой представляется порой ночная улица, переполненная людьми.

Всякий этаж, то есть остановка лифта, включал два этажа квартир. Входы в те квартиры были как бы с двориков или залов с антресолями по второму этажу. Тёмно-синие стены с рельефом чешуи и лёгкой позолотой, перила и ступени под камень производили впечатление величественной старости, а вместе с этими антресолями поднимались образы отелей и салунов из фильмов о древнем Западе. Впрочем, правильнее сказать, такое впечатление осталось бы, не будь здесь людей: сейчас, когда Сеть по большей части сделала ручкой, люди оставались дома без работы и успели заскучать без неё, их монотонные домашние развлечения не могли удержать внимания третьи сутки, и эти высокие коридоры освещали своими многочисленными неоновыми цветами отдающие тоской лица, казавшиеся в чём-то мертвецкими. Молоху казалось, что именно в таких толпах созревает нередко та бессмысленная, жёлчная ненависть со скуки, которая перерастает в жутчайшие события, когда даже зачинщики чешут в затылке и не могут понять, с чего, собственно, всё началось.

Поднявшись на этаж, где жил искомый дилер, Молох несколько потерялся, оглядывая этот народ, эти помещения. Он подошёл к сигаретному автомату, оглядывая ассортимент, не находя того бренда, который обычно курил. Прямо на этом автомате, между прутьев, поддерживающих антресоль второго этажа, сидели два ребёнка. Мальчишка, помладше, по-обезьяньи качался на завитке арматуры, а более мудрая девочка сидела по-турецки, пусто глядя вниз на Молоха.

– У нас телевизор стал показывать про мир животных. Какие идиоты до сих пор смотрят про мир животных? – последнюю фразу девочка взяла, видимо, от родителя.

– Мы смотрим. Там интересно. Ты знала, что раньше кошки носили жёлтые платья и ходили на четырёх лапах?

– Чепуха, только люди раньше ходили на четырёх лапах. У нас про это реалити-шоу было. А почему ваш мир животных у нас показывают?

– Я не знаю, у нас тоже показывают не то, что мы хотим. Комедии… – последнее мальчишка сказал важно, будто только недавно узнал это слово, – ты видела ту комедию, где люди женятся, заворачиваются в куколку, а потом появляется паук с двумя лицами?

– Наверное, всё перемешалось, поэтому дома и скучно теперь.

– Так всегда теперь будет? Это конец света…

Девчонка тяжело вздохнула и тоже, очевидно, цитатой от взрослых подытожила:

– «Челюсти»…

– Чего не спите, детвора, не поздновато? – весело спросил Молох.

Оба ребёнка посмотрели на него, как на заговоривший пень, – толпа взрослых явно смешалась для них и стала общей неодушевлённой массой, которой нет дела до них, а потому и им до неё не было дела.

Купив каких-то сигарет, Молох отошёл в единственное тихое место, где бы его не толкали, – в угол коридора, под бок автомата с напитками, – и закурил. Он видел сейчас квартиру, где жил дилер: 2848. Дверь казалась самой обыкновенной, даже дверь прямо под ней была более обшарпана, и не поймёшь, что проживает асоциальный элемент.

Впрочем, прямо сейчас из квартиры дилера вырвалась девушка в явно расстроенных чувствах. Она кричала что-то внутрь квартиры, и её слов Молох не разобрал, но ответ ей расслышал отчётливо:

– Да, прощай…

Это было сказано как-то холодно и отчётливо, и как будто бесчеловечностью веяло от этой фразы, хотя и неясен был контекст. Всё же девушку, которую явно связывали с отвечавшим мужчиной долгие отношения, этот холод шокировал, так что слёзы высохли в момент у неё на лице. Она закрыла дверь и устремилась прочь.

К Молоху подошла пожилая тётка сварливого вида и молча показала куда-то, даже не глядя в том направлении, Молох мог понять, что там висит знак, запрещающий курение. Тоже молча он показал на потолок, где шелестела, как сухая листва, клапанчатая сетка вентиляции, покрывающая где-то треть всей площади потолка как в коридоре, так и в общем зале. Такая вентиляция могла, казалось, вытянуть из тебя табачный дым ещё до того, как ты его выдохнул.

Но тётка недовольно покачала головой и отошла, а через полминуты подошёл работник ЖК с угрозами штрафа, бессловесно истекающими у него из глаз. Молох затушил сигарету, выбросил в урну и вышел на общий балкон – огромную террасу, тянущуюся по всей окружности кратера, – чтобы покурить легально.

Где-то виднелись клумбочки, маленькие садки тех обеспеченных жильцов, кто мог себе позволить роскошь ухода за живым растением. Взрослая молодёжь, кажется, бездельничала здесь так же, как те дети в зальчике: тешила себя бессмысленными разговорами и пыталась скоротать время до того момента, когда что-то интересное начнётся или скуку можно будет снова закармливать информационным потоком.

Только одна четвёртая квартир того блока, из которого вышел Молох, имела окна, они выходили сюда. Во многих блоках окон не было вовсе – бетонные коробки.

«А когда-то, возможно, люди не могли представить окно, из которого не видно настоящего неба, – пришла ему в голову странная мысль. – Неужели мы в своём прогрессе действительно только сходим всё ниже, и нет ни спасения, ни надежды на него?» – ему саморазумеющимся казалось, что эти безоконные жилые комплексы были будущим всего жилья, точно так же как его жилой комплекс древним людям казался бездушным средством к выживанию.

Отсюда было всего четыре этажа до потолка уровня. Если снизу представлялось, что информационные панели просто выключены, то здесь создавалось впечатление, что они именно транслируют черноту, более того, что именно бездна, а не информационные панели нависли над домами.

Что-то штормовое, озонировано свежее, трезвящее и тревожное казалось Молоху в окружении. Он и не мог сказать, дело в месте, в настроении людей вокруг или в этих «челюстях».