Партия трубы в скотобойной симфонии

Илья Выхованец

Партия трубы в скотобойной симфонии

Вступление

Далёкое прошлое, год 2014 до их эры. Николай Гоголь давно мёртв, и даже при жизни онанизм не был ему свойственен. Города разрослись и слились в единое целое, границы стран размылись, и государственная власть потеряла свой авторитет, превратилась в церквеобразный элемент общества с юридическими законами, соблюдающимися добровольно, как раньше соблюдались заповеди, и патриотическими символами, носящимися как знаки отличия на видных местах. Реальная власть перешла к компаниям, ограниченная только их финансовыми возможностями протянуть щупальца новых, комфортнейших рабочих условий в соседние районы, кварталы, жилые комплексы, этажи, коммунальные квартиры-поселения. Создан новый вид формы материи – информационная, и вокруг всех обитаемых планет, начиная с Земли, возведены Маяки – искусственные спутники, генерирующие информационное поле. Оно заменило Интернет, доступ к нему можно получить из любой точки, находящейся внутри инфополя. В физических серверах больше нет необходимости, вся информация существует взаимосвязанно и едино в информационном поле. Сейчас никто больше не владеет компьютерами, телефонами, машинами, паспортами, банковскими картами – все необходимые данные хранятся на чипе-татуировке, вживлённом каждому горожанину в костный мозг; в любой момент любой человек может подключиться к любой доступной бланк-технике: компьютеру, телефону, машине любого рода, которые без числа разбросаны по пангородам всей вселенной, – и зайти в любой из своих аккаунтов с тем же удобством, как будто это личная техника. У этой системы нет минусов: доступ к содержащейся на чипе-татуировке информации третье лицо может получить только с сознательного позволения гражданина – носителя чипа, и число грабежей, мошенничества, воровства снизилось до рекордных показателей за всю известную историю человечества. Конечно, теперь грабители используют новые методы – гипноз, хакинг сновидений, внушение, доведение до безумия информационными рекламами-вирусами, но высокая квалификация, необходимая злоумышленнику для подобных операций, снизила число этих операций до вышеупомянутых рекордных показателей.

Существует всего один небольшой минус: информация, привязанная к личности, изменяется вместе с личностью, а меняющаяся информация меняет инфополе, изменения же в инфополе изменяют информацию, привязанную к личности, а та изменяет личность. Безумие ретранслируется само собой, вирусы сводят с ума, разрушающийся аккаунт разъедает душу, распадающаяся душа образует информационный призрак. Впрочем, подобные случаи редки.

Бо́льшая часть вышеизложенной информации читателю, вполне возможно, уже известна. Совершенно точно всем известен год, о котором я собираюсь рассказывать, – 2014 год до их эры. И если кто-то может подумать, что интересующие меня события произошли лишь по случайности в этот знаменательный год, я скажу сразу: это будут те самые критические недели, после которых мир вышеописанный стал миром ныне известным, и будут они иметь самое прямое отношение к источнику этой перемены. Но я коснусь темы малоосвещённой, расскажу о человеке, чья роль была ключевой, хоть и не по его воле, в том, как сформировалось известное нам сейчас информационное пространство, а также загляну немного в тот мир, который мог бы достаться нам вместо нынешнего, если бы не существовало этого человека.

Глава 1. Ювента

Этот человек – Бадралцэцэг Молох-Цимлянский, или просто Молох. Он был трубач, в начале этой истории работавший и живший в Байкале. Этот район, где многоуровневые улицы проходили между многоуровневыми реками разбитого на части некогда озера Байкал, считался, благодаря количеству экологизирующих станций, курортным. Впрочем, Молох был из тех людей, что всюду ищет чернейшую, прокуреннейшую дыру, и сейчас он находился на нижних уровнях, в баре у подземной запруды, где давал концерт вот уже вторые сутки.

Наконец выходные, выделяемые своим работникам соседней компанией «Ксионк», стали подходить к концу, гуляющие постепенно уходили отсыпаться, и бар пустел. Молох, оставшийся последним из своего музыкального трио стоять на ногах, доиграл последнюю партию и стал складывать трубу в чехол.

Он понял, что не расслаблял спину вот уже пару часов. Рубашка промокла и порвалась на локте, хотя Молох не мог уже припомнить, как это могло произойти.

Его трио заплатили четыре часа назад, последние партии он доигрывал уже по своему желанию. За это Молоха здесь любили – трубач он был далеко не самый лучший, но когда впадал в раж, его сложно было остановить.

Полный бармен, который успел начать смену, сдать её и принять новую, пока Молох играл свой концерт, добродушно глядел на его сборы.

– Новую пассию себе нашёл, Молох? – мимоходом спросил он.

Бессонным мозгом Молох не сразу понял, что он имеет в виду, дела вчерашнего дня казались историей прошлого века. Но потом в голову постепенно вернулся образ Ювенты, темноту похмельно-пьяного рассудка разрезала светящаяся кайма, обрамляющая её шевелюру, когда она сидела перед Молохом, заслоняя головой огненно-красный светильник, в нос попытался пробраться аромат её духов, несмотря на свою ненавязчивость, каким-то образом доминировавший над застойными, тяжёлыми запахами этих мест.

Он отвернулся от бармена, пряча глупую улыбку.

Тот снова спросил:

– Ну, скажи мне, ты ведь ей позвонишь хотя бы?

Молох всё ещё ничего не ответил, но дурацкая мальчишеская улыбка, не сдерживаясь, уже растягивалась по лицу.

– Кобель! – также с улыбкой бросил бармен вслед, когда Молох уже направился к выходу.

Воздух снаружи сложно было назвать свежим, и всё же он трезвил, как может трезвить солнечный свет.

Молоху нравились эти нижние уровни – в основном пустынные, здесь были только автоматизированные цеха, немногочисленные жилые дома специалистов, работавших на тех цехах, пара заведений, подобных этому. Освещение здесь не менялось в зависимости от дня и ночи, как на верхних уровнях, между зданиями оставались просторы, как долины между горами, а сами здания напоминали замки или те же горы, – массивность была их технической необходимостью, так как первостепенно это были не жилые или рабочие помещения, а колонны, поддерживавшие уровни выше.

Молох направился к метрополитену, чтобы подняться домой. Жил он на средних уровнях, в малоприятном монотонном районе-муравейнике, откуда уже три года надеялся съехать.

У самой станции «Новонью-йоркская» шумели водопады. На три квартала во все стороны простирались надомные сады, но дальше начинались те спальные витиеватые районы, которые изменялись во всех точках земного шара только на незначительные, незаметные детали, так что, перенесись человек по случайности из ЖК «Натрий-64», где жил Молох, в какой-нибудь «Цветок Амброзии LXXVI» где-то в южной части Африки, мог бы подумать, что просто завернул за угол.

Здесь уже не было шумных цехов, по улицам не ходили то жаркие, то прохладные ветра, которые такие цеха пускали, не было звёздной россыпи белых ламп, освещавших нижние уровни. На трёхсотметровой высоте потолок был перекрыт информационными панелями, транслировавшими небо с поверхности, сейчас закатно-сумеречное, а работали здесь в основном в офисных дворцах компьютерных компаний.

Заметив в конце улицы один из таких дворцов, усаженный рядами информантов, которые в своих металлических шлемах казались армией стальных опят, Молох снова вспомнил о Ювенте. Она работала инфоинженером в «Ксионке».

Его привлекало в ней не только то, как её ноги выглядели в кожаных штанах, хотя и это был образ, определённым образом беспокоивший Молоха. Его привлекало то, что, занимая начальственную должность, в свой выходной она спустилась в место вроде «Утренней звезды», что она не оставила бокал мартини недопитым, хотя уже едва сдерживала рвотный порыв, и то, как она, удовлетворив тот порыв, остановилась перед туалетным зеркалом, шатаясь, и перекрасила губы помадой. Впрочем, чем больше Молох думал об этом, тем больше понимал, что привлекало его и то, как она чихала, и то, как расплачивалась по счёту, даже та салфетка, которой она вытерла губы перед уходом, теперь отдавалась в его памяти сердечной сладостью.

– Чёрт, – более того, теперь популярная музыкальная группа «Заря эпохи», которую он до этого презирал, но которую любила Ювента, казалась ему не такой плохой; даже «Ксионк» с его деспотическими замашками, – олицетворение того бездушного капитализма, что, по мнению Молоха, язвой распространился по обществу, – даже его образ как-то потеплел, стал в чём-то милым в молоховской голове просто оттого, что Ювента работала там.

«Влюбился, сволочь, что ли?» – думал Молох, опять ощущая эту дурацкую улыбку на губах.

Они договорились встретиться через два дня, и Молох провёл их, вопреки своему обыкновению, отсыпаясь, трезвея, наведываясь в баню, выпаривая и выглаживая свой единственный костюм.

Он должен был зайти за ней в её квартиру. Квартира находилась на пару уровней выше его, где надомные сады распространялись куда обширнее.

Дом Ювенты как раз был одним из заросших. Это было профессиональное общежитие, в каких проживало большинство постоянных работников «Ксионка». Фойе здесь было выложено плиткой Пенроуза, окна застекляли витражи с мифами о программистах, а стены настолько плотно заставляли информанты, сидевшие друг у друга на плечах в пурпурно-чёрных цветах компании и полированных шлемах, что самих стен и не было видно.

Молоху пришлось за столом консьержа отчитываться о цели визита, дожидаться, пока его найдут в списках приглашённых, а до квартиры Ювенты его вёл коридорный.

Первые сорок этажей, видимо, были заняты жилплощадью попроще, а его подняли выше, где на британский манер квартиры каждого этажа соединялись не коридором, а внешней террасой, несколько затенённой искусственно опыленными, вечноцветущими лианами.

По рекламным экранам гуляли информационные ветра, нанося свои жутковатые интерпретации человеческих образов. После открытия дверей лифта Молох увидел, как проекция на доме напротив как раз исказилась под одним из порывов такого ветра: рекламирующая шампунь девушка побледнела, улыбка сползла с её губ, и когда она провела пальцами через волосы, желая продемонстрировать их шелковистость, те клоками потянулись, оторвавшись, за её руками, а потом зазмеились в них, как ком тонких тёмных червей.

Благодаря многослойности охранной системы, жильцы здесь могли оставлять свои квартиры незапертыми, и такой оказалась квартира Ювенты. Коридорный, проявляя вежливость, всё же постучал дверным молоточком. Молоха несколько раздражали его чопорные манеры, и он распахнул дверь, будто был здесь уже неоднократно.

– Ничего, меня ждут, – сказал он, но осёкся, едва заглянул внутрь. – Боже милый…

– Сучий потрох, – вторил коридорный, увидев то же самое.

Входная дверь открывалась сразу в гостиную, и там, среди разорванных штор, разбитых тарелок, сожжённой техники, сидела, издавая неразборчивые стоны, Ювента. Она была занята тем, что грызла собственную руку, на которой в некоторых местах уже проглядывала кость. Вторая рука была пока цела и занималась тем, что вбивала кухонный нож в пол, затем выдёргивая его оттуда. Откуда-то из волос на макушке стекала кровь, она собралась на подбородке и, начав запекаться, образовала там мерзкую желеобразную сосульку, трясущуюся при каждом вздохе Ювенты, но так и не отпадающую.

– Как это, как это?! – глупо забормотал Молох.

Он подбежал к ней, схватил за плечи, с трудом пытаясь собраться с мыслями, что следует делать в такой ситуации. Он не раз видел передоз, пару раз белую горячку, но это было чем-то другим.

Ювента бессмысленно посмотрела на него, из горла её раздалось:

– Наташа Ростова, Пушкин… Пушкин…

– Эпилепсия?.. – робко предложил коридорный, со страхом глядя на девушку.

Молох взглянул на него, как на идиота.

– Ну, или нет… – сказал тот, – пойду, позвоню кому-нибудь…

Молох ещё раз заглянул в опустевшие глаза Ювенты и окликнул коридорного, бывшего уже в дверях.

– Постой! У тебя нет бланк-телефона?

– Вот, а что ты думаешь? – тот подошёл, протягивая раскладной служебный аппарат.

Молох не хотел, чтобы то, что он думал, оказалось правдой, и потому промолчал. Он позвонил на номер Ювенты, но тот оказался отключён от сети.

– Что такое? – спросил коридорный, глядя на мрачного, как-то за секунду осунувшегося Молоха, который, поднявшись на ноги, даже пошатнулся.

Прежде чем ответить, он огляделся ещё по квартире в слабой надежде, что вокруг просто нет техники, к которой чип-татуировка Ювенты мог бы подключиться, но нет, здесь был и телефон, и компьютер, и станция умного дома, которая, скорее всего, была настроена на принятие вызова в любой точке квартиры.

– Она отключена… – всплеснул руками Молох.

Коридорный только непонимающе глядел на того.

– Дечипирована… это Лукиево безумие…

– Да ну! Это же случай один на миллиард…

Молох снова посмотрел на него, как на идиота, и вышел на террасу.

Глава 2. Ювента мертва

Вскоре здесь уже были представители трёх следственных комитетов: корпоративного от «Ксионка», районного и добровольного, члены которого ещё по старой памяти называли себя «Следственным комитетом Российской Федерации», – начались торги за право расследовать дело.

Районные следователи не имели здесь большого интереса и участвовали только для своей статистики, следователи «Ксионка» хотели забрать это дело себе только для того, чтобы узнать, что его подоплёка не касается чести компании: если это их действительно не касалось, они перепродавали дело в другую фирму, а если касалось, раскрывали, оставив результат в тайне. Интуитивно Молох доверял только СК РФ, хотя вообще старался взаимодействовать с национальными следователями как можно меньше: эти люди работали за минимальную плату и почитали себя рыцарями в некотором роде, блюли какую-то свою честь, верность президенту и прочим идеалам, но в действительности это были не столько рыцари-монахи, сколько воинствующие гусары, считавшие любые средства приемлемыми, если речь шла о раскрытии дела.

Молох не успел сбежать сразу, и теперь ему пришлось дожидаться окончания торгов, чтобы дать показания.

В это время он сидел на диване перед большим экраном на противоположной стене. Стараясь не смотреть на следы крови на полу, оставшиеся после Ювенты, он разглядывал фоновую заставку на телевизоре. Это была смоделированная картина, выглядящая как фотография: небольшой в масштабе всего пейзажа фрегат вплывал в огромную волну, вздымающуюся так высоко, что почти нельзя было видеть неба, а сквозь водяную толщу проглядывал своего рода мегаполис, зубчатый городской ряд с одним карьером-улицей в центре, он как бы вздымался вместе с волной с морского дна и будто находил на фрегат вместе с ней. Вода переливалась глубокой зеленью, а город отливал красно-жёлтым огнём по своим улицам и домам, и как бы через туман, водяную дымку проглядывало его освещение. Чем больше Молох разглядывал город, тем больше деталей находил, и ему постепенно начинало казаться, что это как раз город реален, а не фрегат, вплывающий в него, – и так что корабль находится ещё на завидном месте.

Торги за следствие выиграл СК РФ, и высокий лейтенант Бум с костистым лошадиным лицом прямо здесь, среди беспорядка Ювентиной квартиры, стал допрашивать Молоха.

Чтобы быстрее покончить с этим, тот всё рассказал откровенно и не стал спорить, когда Бум с недоверием отнёсся к идее о дечипированности Ювенты.

– Вы знаете, какой шанс такого заболевания? – спросил он.

– Один к миллиарду?

– Где-то так, да. И вас это не смущает?..

– Меня смущает, что красивейший человек, которого я когда-либо знал, доведён до состояния домашней скотины. Остальное, признаться, меня мало интересует. Вы не могли бы не курить здесь?

– Не думаю, что хозяйка будет возражать. Вот это видели?

Он достал из кармана целлофановый пакет для улик, где находилась пара стеклянных шприцев и несколько прозрачно-жёлтых капсул для них.

– Нет, что это?

– Научное название – «Гипернитродифенгидрамин», в народе известен как «Зомбификатор». Знаете почему?

– Нет.

– А догадаться не можете?

– Нет.

Лейтенант Бум посмотрел на него долгим взглядом.

– Ваша барышня увлекалась чем-то потяжелее табака, и, возможно, её состоянию есть более простейшее объяснение, чем Лукиево безумие.

– Здорово… Теперь я свободен?

Молох поднялся.

– Я с вами свяжусь, – сказал ему Бум на прощание.

Ответом тому был только вялый взмах руки.

Молоху действительно сначала не было большого дела до того, от чего сошла с ума Ювента. Он был убеждён, что это Лукиево безумие, по той причине, что видел его уже несколько раз. В его детстве, в заводских общежитиях в индустриальном муравейнике Горнопосельск, шансы заразиться таким безумием были совсем не один к миллиарду, как здесь теперь. Тем не менее большинство заражений происходили как раз среди любителей подпольных развлечений.

Тогда был распространён какой-то дешёвый стимулятор, который вводили прямиком в костный мозг, он позволял не спать вообще около пяти дней, а то и неделю. Какие-то воротилы пользовались этим, чтобы вводить клиентам вирус, предоставляющий им контроль над всей информацией в чипе-татуировке. По щелчку пальца они выкачивали все ценности и оставляли чип изгнивать, натыкаясь в своих процессах на самого себя, что приводило как раз к так называемому безумию Луки.

За этой болезнью, кажется, так и не смогли пронаблюдать в лабораторных условиях, и информации о ней у нас осталось столько же, сколько было у врачей позапрошлого средневековья о бубонной чуме. Даже это имя – «Лукиево безумие» – неофициальное название, происхождение которого неясно. Кто-то говорил, что Лукием или Лукой звали первого больного, кто-то отсылал к апостолу Луке, который был врачом, – эта болезнь, мол, даже святейшего доктора довела бы до безумия. Молох, например, всегда больше верил в самую малоправдоподобную версию о том, что она названа по исковерканной форме имени «Люцифер» – Люциферово безумие, потому что больные, отсечённые от чипа-татуировки, чувствовали себя бессмысленными и отделёнными от Бога-Сети, как Люцифер себя чувствовал, низринутый с неба, а муки их, как это выглядело со стороны, были подобны адским.

Вряд ли Ювента стала бы вводить себе что-то в спинной мозг, да и странно было бы, если инфоинженер из «Ксионка» стала покупать свои дозы в вонючих подворотнях, где только и можно найти плод подобных афер.

Как бы то ни было, неприятно смотреть на человека в таком низком положении, до какого может довести Лукиево безумие. Десятикратно это неприятно, если этот человек тебе небезразличен.

Но если ты ещё и в некотором роде обменялся жидкостями с этим человеком, то разговор о неприятном как бы переходит в другую плоскость. Молох не знал, можно ли заразиться Лукиевым безумием, а тем более от только одного поцелуя. Казалось, эта болезнь должна вести себя иначе, чем простуда или грибок. И сейчас он не мог вспомнить среди страшных историй о безумии, – а ведь слышал он их в детстве достаточно, и были они все разной степени фантастичности, – всё равно ни одной он не мог припомнить, чтобы кто-то заразился безумием даже через секс или через чих в метро. С другой стороны, всё-таки никто так до сих пор и не понял, как безумие работает, так что, в общем-то, могло оно каким-то образом быть и вирусом, и новым штаммом чумы, и спорами инопланетного растения. Молох возвращался к этой мысли не раз и не два, но сам себя он успокоил тем, что его беспокойство происходит из суеверного страха перед безумием Луки, которое с детства жило в нём, как и во всех людях, сталкивавшихся с загадочной болезнью лицом к лицу.

На пару дней после посещения квартиры Ювенты Молох поселился на дне бутылки. Когда Бум снова вышел с ним на связь, он был в каком-то баре-ресторане около своего дома на средних уровнях. Сейчас он уже неплохо напился и впал буйство, в порыве которого захватил место у рояля и кричал дурным голосом, плохо аккомпанируя на инструменте:

– Я сошёл в морг святого Иакова… Видел свою милую там… Чёрт побрал её…

Он намеренно плевал на то, что думают люди вокруг, но втайне надеялся быть замеченным, быть даже битым или выгнанным, ему хотелось сломать что-то подороже, как бы закричать разрушением.

– Она лежала на металлическом столе… Так бледна, так тиха, так хороша!..

Он орал намеренно гадко, без рифмы и ритма переводя слова древней песни.

– Когда умру, похороните меня в моих туфлях из крокодила… Наденьте на меня мою шляпу с фазаньим пером, а на грудь повесьте золотую медаль… – он закашлялся, – чтоб ребята знали, что я умер, стоя на своём…

Казалось, Молох не фальшивил только тогда, когда голос его срывался, а всё-таки почему-то он уже допел последний куплет, присочинил ещё пару строк от себя, довыл весь оставшийся в лёгких воздух, а всё ещё не был выгнан.

Шатаясь, он встал из-за рояля. Только теперь он огляделся и понял, что, вообще-то, никто на него и не смотрит, не обращает внимания среди зарослей комнатного укропа. Не сразу он понял, что столики огорожены сетками лоз укропа, специально выведенного для звукопоглощения: он не слышал никого из посетителей в других кабинках точно так же, как никто из них не слышал его.

Его как будто унизили этим. В этот момент Молох понял, что только на публику и работал, до самой песни ему как будто и дела не было, а потому как будто и не чувствовал он ничего, а только пытался чувствовать, пытался натянуть маску скорби, хотя сам не понимал зачем.

– Грязное животное… – сказал он сам себе.

Он подчеркнул мысль новой порцией вина за своим столиком и как раз теперь услышал свой писклявый рингтон из-под кресла. Покопавшись там рукой, он достал почему-то обугленный и расцарапанный, но всё ещё работающий бланк-телефон, подключившийся к его чипу-татуировке. Звонил Бум с новостями, ему хотелось поговорить лично, и Молох сказал, где находится.

К тому моменту, как лейтенант приехал, Молох успел впасть в ту полную апатию, которая часто следовала за порывами хмельного буйства у него.

Бум заказал себе пиво и сказал:

– Откуда ты знал, что это Лукиево безумие?

Молох ответил не сразу:

– Всё-таки оно?.. Н-да… – он сделал неопределённый жест, – видел, там… в детстве у нас многие болели… Она мертва?.. Я имею в виду… Когда она умерла?

– Семь часов назад… Перед этим расковыряла насквозь себе пупок и попыталась перегрызть вены. Её удержали…

– Идиоты…

Бум запнулся, и слово Молоха повисло в воздухе.

– Да, неприятное дело… Послушай, что ты знаешь о работе Ювенты в «Ксионке»?

Молох пожал плечами.

– Что она была инфоинженером, больше ничего… у нас не было времени… на неловкие паузы, которые можно было бы забить болтовнёй о подобных вещах…

Бум оценивающе смотрел на него какое-то время.

– Дело в том, что, видимо, в «Ксионке» узнали о чём-то… О работе, которую она вела в своё свободное время. «Супруга» Сократа Сугробина – что-нибудь слышал о подобном?

Молох неопределённо повёл плечами, упёршись взглядом в столешницу. Можно было понять, что это название никак не отозвалось в нём.

– Это что-то вроде программы. Что-то вроде вируса, но очень своеобразного… это, видимо, не вполне известная технология… Вряд ли кто-то случайно мог набрести на «Супругу», даже целенаправленные поиски могли бы потребовать многих ресурсов, которые не могли быть у одного программиста… Да об этой программе и знают очень немногие… Суть в том, что у программы есть только разрушительные свойства, её невозможно изучать, – так, по крайней мере, говорят мои специалисты… Так вопрос: зачем она понадобилась Ювенте?.. Н-да?.. Н-да, так вот…

Бум как будто несколько пытался заинтересовать Молоха, как будто всё дожидался от него реакции или какой-то эмоции, отчасти, быть может, и проверяя, не соучастник ли Ювенты Молох в её гипотетическом преступлении, но тот едва ли обращал внимание, и Бум несколько терял свой ритм всякий раз, когда кидал взгляд на Молоха.

– Так вот, да… Так-то её, быть может, и не намеренно убили, вряд ли кто-то действительно смог заполучить Лукиево безумие… в пробирке… Скорее, просто внедрили к ней вирус каким-то образом… Через наркотик, наверное. А вирус уже разрушил чип-татуировку, так что безумие как-то само народилось… Н-да, неприятная история… Но о чём же я хотел сказать. Ну да… Дело, в общем, закрыто… Скорее всего, Шурик Большой, Ситаврия Здзиславская или ещё какая-то шельма из «Ксионка» заказали эту историю. Я бы поставил на этих двоих – непосредственное начальство Ювенты. До них мне не добраться и на ружейный выстрел, да мне и так пригрозили увольнением. Уж не знаю, кто на какие рычаги понажимал…