Партия трубы в скотобойной симфонии

В перила террасы был вмонтирован модуль умной рекламы. Заметив, что Молох смотрит в одну точку более пяти секунд, модуль развернул перед ним голографическую проекцию. Там заплясал старичок в шляпе, успевший за три секунды прорекламировать три фирмы. Его конечности неестественно удлинялись до тех пор, пока не отпали, дав место другим, больше походящим на конечности ящерицы, а вместо глаз моргали два как бы рта миног.

Он затараторил, дублируя свои слова цветастыми надписями, появляющимися вокруг него:

– В дорогу с… мирный… Пилюлями «Ксион-Опам», – глаза его заменились двумя схематично нарисованными синими Бафометами, символами «Ксионка». – Засни… милый… чтобы не просыпаться! – без запинки шляпник переключился на рекламу ритуальных услуг, почему-то одеваясь в цветы. – Мило, мало… жизни мало… Приходите, вас не стало…

Это был самый гадкий тип рекламы, когда цвета и формы подбирались специально в соответствии с инфонейронными ритмами наблюдателя, примерно вычисляемыми по движению глаз и физиогномическим характеристикам. Из-за этого реклама приобретала гипнотический эффект, и, даже когда наблюдатель отводил глаза, какое-то время у него оставалось зудящее желание вернуться к ярким соцветиям и пухлым формам.

И в мирное время такая реклама была гадкой, потому что заевшей пластинкой оставалась проигрываться где-то на подкорке мозга ещё долгое время, теперь же Молоха чуть не вырвало, ведь к обычной назойливости этих образов добавлялись штормовые ритмы.

Только силой оторвавшись от неё и проморгавшись какое-то время, Молох понял, что почему-то здесь транслировалась реклама «Ксионка» – компании, не имевшей особенной сферы влияния в этих краях. Оттого он вспомнил о Ювенте.

«Кто-то, кажется, ещё о жёлтом платье при мне упоминал, как на её фотографии…» – смутно припомнил он детей на сигаретном автомате. Он, впрочем, отмахнулся от этих совпадений, посчитав, что, как это бывает, видит образ своей милой во всякой луже.

Отойдя от угла, где ему навязалась реклама, он случайно оказался рядом с двумя девушками и подслушал их разговор. Первая жаловалась:

– …чёртов имплант так и не починила, уже третий день блевать тянет…

– Какой имплант?.. А, Шал-Лайл?..

«Шал-Лайлом» была фирма имплантов дополненной реальности.

– Да он… Притом я же отключила его от Интернета, но всё равно какая-то дрянь… это даже не шторма, а как будто кто-то мне в голову залез…

– Так почини.

– Да ведь денег нет. Я в фонде Штерна, а эти кретины, которые там всем руководят, не смогли, видите ли, «челюсти» предвидеть. Второй день пытаются поднять, с минуты на минуту все восстановят…

Второй день: «с минуты на минуту»?

– А ты не сможешь мне занять? Я даже спать нормально не могу.

– Да займу, чего уж там…

– Спасибо, как эту срань поднимут, я тебе верну…

Её подруга теперь ещё больше повернулась лицом к Молоху, и тот увидел укоренившиеся воспаления у неё под глазами, своего рода потёки туши, как если бы она недавно плакала, а тушь её была розоватого цвета. От привычки они уже легко сходили с её лица, да и она маскировала их макияжем, но всё же можно было понять, что она работает тестировщиком тех психосоматических консолей, которые используют на скоте для плодородности. Такие отметины отличали людей этой профессии. Он заметил, что она была в водолазке с высоким воротом и длинным рукавом, – тоже мода, известная за тестировщиками: чтобы скрывать шрамы от кровопусканий и инъекций.

Первая девушка продолжила:

– Мне порой кажется, что я с ума схожу. Вчера я перестала небесные панели видеть, вместо них только темнота…

– Так их и выключили.

– Да? – Девушка показалась озадаченной. – Ну нет… это что-то большее… Там как будто пустота надо мной, и чем больше я туда смотрю, тем больше мне кажется там. Но это я не внутри её вижу, а у меня в голове возникают образы… Причём такая жуть, какие-то кошмары…

Девушка запнулась на долю мгновения, а потом заговорила чаще, будто решилась сказать что-то важное и хотела договорить, пока подруга её не перебила:

– Я говорила, что в детстве боялась глаз? Точнее, видела их повсюду, во всякой форме, которая бы напоминала глаз, и мне всё казалось, что за мной кто-то наблюдает. У меня подозревали шизофрению, но в итоге это был просто детский страх, надо было только в терапевтическую игру играть. Так я и избавилась от этого, стала общительней, а теперь всё опять вернулось, но это что-то совершенно другое. Мой бывший, Лю Цинь, с его «не на помойке себя нашёл», начальник с прошлой работы, мачеха. Я где-то замечаю глаз, – ну, то есть что-то, напоминающее его по форме, – и мне всё время кажется, что это кого-то из них или ещё кого-то. Смотрят, ожидают, осуждают. И я не могу от этого избавиться: если я нахожусь в комнате, где уже увидела один такой глаз, то не могу уже там находиться. В своей квартире я уже штук тридцать нашла… А теперь… теперь… – девушка посмотрела наверх, на небесные панели, скривив лицо в выражении горечи и отвращения, – теперь я вижу два огромных глаза вместо неба…

– Да уж… – протянула её подруга, – ну, сходи, почини имплант, я тебе дам… хотя это странно, конечно, если ты Интернет отключила…

Девушка покачала головой:

– Я уже не знаю, если эти сволочи из фонда не распердятся, я просто пойду и потребую, чтобы они меня в гибернацию положили бесплатно. Я серьёзно опасаюсь, что с ума сойду, истерики начнутся…

– Ты знаешь, ты сейчас об этом рассказала, и я вспомнила, что у меня тоже дополненная реальность рехнулась… У меня же есть модуль с питомцами, он тоже стал глючить… Я его уже отключала, отключала, а он сам собой возвращается, притом, что Пышка, что Пончик ходят на двух лапах в форме – чьей бы ты думала? – «Ксионка», и так всякий раз падают на что-нибудь поострее то головой, то животом… Растекаются по всей квартире… Однажды я домой вернулась, а у меня в ванне как бы океанический водоворот, но только он состоит из их частей: кишки, глаза, – вопила на всю квартиру… Я понимаю, что это голограммы, и им на самом деле не больно, но всё равно жутко… И ведь я тоже от Интернета их отключила, и сам модуль… Он, наверное, к станции умного дома подключён, и та сбоит…

Первая девушка заметила, что Молох вслушивается в их разговор, и смотрела на него какую-то секунду. Замолчав, подруга проследила за её взглядом. Молох не смог быстро найтись и выдал только:

– Хорошая погода, да?

Обе они посмотрели на него, как на придурка, но Молох успел уйти первым.

«Снова „Ксионк“…» – думал он о только что услышанном.

Неоднократное упоминание «Ксионка» в местах, где эта компания не имела филиалов, потому имело значение, что шторма, подбирающие образы, которые встраивали затем в искажаемый сюжет, не брали случайное изображение со всего Интернета, а действовали более эргономично: скажем, если они хотели испоганить телепередачу в квартире 16-12, имплантируемые органы они брали из телепередач со всего блока 16; если передача шла в 14:00, днём, органы они брали из ночной передачи, идущей в 02:00. Это, конечно, я говорю очень грубо, в качестве примера, если бы их логика была так проста, то человечество легко справлялось с ними, но логика у них была, их творения имели определённую рифму, их действия были продуктивны, не трудозатратны, собственно, потому их творения и производили такой эффект, впечатление, будто то, что они являют, могло бы существовать в теории, но, упаси боже, чтобы существовало. Как бы то ни было, если человек видел определённую порнографию, демонстрируемую «челюстями», он мог вынести, что кто-то в определённом радиусе смотрел порнографию подобного рода. И когда Молох увидел символ, напоминающий клеймо «Ксионка», он мог понять, что где-то поблизости кто-то использовал технику или программное обеспечение этой компании. Из-за того же, что эти символы он встречал часто, он мог вынести, что техника или программное обеспечение «Ксионка» используется где-то поблизости довольно активно. А ведь Бум оговорился Молоху, что «Ксионк» заинтересовался расследованием смерти Ювенты, и если корпоративные следователи напали на тот же след, по которому шёл Молох, то они могли установить слежку или готовить какой-то план относительно местного дилера. Молох понимал потому, что следует сбавить шаг и действовать осторожнее, корпоративные следователи всех коммерческих компаний вообще были известны своим пренебрежением к законам как к человеческим, так и, как говорится, к божьим. Впрочем, в котелке похмельного трубача заваривался суп не только из страха.

Где-то у лифта он видел базарные помещения и теперь решил прогуляться туда.

Вскоре он нашёл их: короткий широкий коридор с узкими столешницами по стенам упирался в маленькую дверь. Там была трёхэтажная комната, где по углам и по стенам сидели по всей высоте на приваренных рамах боты-поварята со своими котелками, жаровнями, сковородами, печками. Свет был только внизу, у дверей, а они сверкали сверху глазками-фонариками, готовые взяться за готовку. Пол у терминалов, где можно было заказать еду, был залит горелым жиром, чаем, различного рода массами, – следы моментов, когда у ботов происходило замыкание.

Молоху были знакомы подобные уголки ещё с его детства в индустриальных районах. Здесь можно было заказать блюдо почти любой национальной кухни, и любое блюдо на вкус будет как любое другое. Молох знал наверняка, что, хотя через терминал нельзя купить спиртное, где-то здесь можно отыскать человека – это всегда был живой человек, а не робот и не автомат, – который продавал бы алкоголь.

Молох заказал обед не глядя и присоединился к ужинающим. У столешниц стояло мало людей, обед ночной смены был ещё не близок, и присутствовали в основном те, кто закончил дневную смену или имел вовсе выходной, и теперь на закате дня собрался с товарищами выпить и закусить где-то в отстранении от общества. Все были люди ручного труда, те, кто продолжал привычный ритм и в недели шторма. Это место, хотя прямо за углом был лифт, оказалось как бы тихим закутком как раз потому, что было в двух шагах от того, чтобы быть оживлённым суетой: всё здесь просматривалось слишком хорошо для любого случайного прохожего, и потому ни влюблённые, ни наркоманы не могли бы уединиться здесь. Тут негде было присесть, не было тени, и потому это место досталось тем людям, которым наплевать на взгляды, тень, стул, которым для комфорта нужна только столешница в двадцать сантиметров шириной.

По привычке Молох полез в телефон покопаться в новостях. Ему было недостаточно двух упоминаний «Ксионка», для верности он хотел найти хотя бы третье, но ему всё не везло. Не раз и не два штормы приносили образы голубого океана, ещё несколько раз туманного города – эти образы повторялись регулярно и, в отличие от остальных, были удивительно нейтральны, даже приятны порой. Почему-то, глядя на них, он опять вспомнил о Ювенте, хотя этого объяснить уже не мог, как будто было что-то, связанное с океаном и туманом, что он видел в её квартире, но он не был уверен.

Символики «Ксионка» всё не было видно. Молоху казалось, что сам выдумал какую-то чепуху, сам об неё запнулся и теперь застыл в нерешительности, не зная, ломиться ему к дилеру силой, врать, что придёт в голову, или вообще возвращаться домой. Его раздражало это до омерзения. В одну сторону или другую, но следовало совершать решительные шаги.

Он отложил телефон и наконец-то решился выпить, он знал, что в степени его похмелья выпить ему придётся прилично, пока алкоголь не перестанет быть лекарством и станет средством увеселения, но ничего иного, чтобы встряхнуться, он сейчас не мог придумать.

Однако как раз теперь он расслышал разговор трёх мужчин неподалёку. Это были как раз люди, отдыхавшие на выходном, выпивавшие и беседовавшие в стороне. Они обсуждали какие-то житейские, квартирные вопросы, скучные вещи, веселившие их только потому, что были они пьяны, но Молох из их разговора понял, что мужчина в сером плаще с грубыми руками, – видимо, ассенизатор, наверняка носил пистолет у бедра, – жил в двадцать восьмом блоке, в том же, где жил дилер.

Молоху не нужно было стараться, чтобы расслабить мышцы лица до состояния, в котором они находятся у пьяного, он только припомнил, как говорит, когда выпьет, и подошёл к этим трём со своим поддончиком из рисового вторсырья.

– Хгражда-дане! А, хграждане… Эт самое, я подслушал, вы из моего блока… Я, то есть… недавно переехал…

Троица была уже весёлой, да и, видимо, в принципе пребывала в хорошем настроении из-за своих грядущих выходных, и его приняли радушно, с интересом глядя на трубу у него на плече, которую он с собой так и носил.

– А! Сосед! Здорова! Давай, будем знакомы.

Ему сразу протянули крахмаловый стаканчик с чем-то серо-коричневым в нём.

– Ни-ни-ни! – испугался Молох. – Вы что, я трезвен-ник!

Для доказательства он сделал выразительный жест своим поддончиком.

От ассенизатора исходил характерный запах: токсичные воды забивались в поры, приводя верхние ткани к неизлечимому гниению. Ассенизатор явно пытался скрывать этот запах помадами, но, когда он пробивался, Молоху было сложно оставаться в роли.

– Я, вот что… у меня сосед какой-то… Эт самое… В двадцать восемь – тридцать второй… Я не могу понять, у него, что ни день, то оргии… Я же по ночам работаю… вот… Мне днём надо спать… А он гудит… А как ни зайду… его нет!..

Ассенизатор со знанием дела посмотрел на него:

– Двадцать восемь – тридцать два? Ты что-то путаешь, туда только вчера три мужчины заехали. Я от них ни шороху пока не слышал, да и что слышать-то? У нас же стены…

Он выразительно постучал по лбу.

– А! Стоп… – Молох делал большие глаза, пошатываясь. – А! Нет, стоп… Я сказал «двадцать восемь»? Двадцать семь! Ёлки, так это я не у вас… Это я раньше в двадцать восьмом жил… в этом… в «Трёх башнях-14»… так это я не у вас.

Мужчины понимающе кивали.

– А если у тебя шумят, то это у тебя стенки прохудились, – экспертно продолжил ассенизатор, – там какой-нибудь богач, наверное, две квартиры соединял, перегородку снёс, а потом восстановил задешево, когда сдавать решил… в аренду… Делают так. А от застройщика стены у нас шума не пропускают, разве что ты по ним отбойным молотком будешь елозить… Так что смело можешь вызванивать предыдущего собственника, пусть восстанавливает, как было, всё это дело известное…

– Ой! Ну, спасибо вам, мужики, спасибо…

Молох стал откланиваться.

– Что, не выпьешь, что ли, даже?

– Да нет, хватит мне… Я же трезвенник!..

Молох распрощался и нетвёрдо пошёл в сторону лифта со своим поддончиком.

Он утвердился в своей мысли и спешил действовать по этому убеждению, пока не нашёл в нём изъяны, которыми уж, наверное, оно было наполнено. Квартира, в которой жил дилер Ксюшка Туфелька, имела номер 2848, а в квартиру прямо под ней, 2832, только вчера заехали три мужчины, от которых не было слышно ни шороху. Молох видел в них следователей «Ксионка», установивших слежку за Туфелькой.

Вообще-то, он свёл всего два совпадения к одному желательному для него самого выводу, и шанс, что это действительно было так, был где-то один к сотне. Впрочем, хотя за Туфелькой следил и не «Ксионк», план Молоха всё же сработал, так что не мне его критиковать.

«Ловкость рук, и никакого мошенничества, – мысленно готовил себя Молох, – ловкость рук… мошенничества – нуль… ловкость…»

Он постучал в квартиру 2848 и сразу попробовал ручку двери. Оказалась незапертой.

– Э-ге-гей! Хозяева! – крикнул он в коридор. – Героином здесь…

Он запнулся, увидев двух мужчин, стоявших неподвижно в дальнем от него углу главной комнаты.

Они смотрели на что-то, в темноте тускло светящееся, но невидное Молоху. Мужчины стояли неестественно неподвижно, и Молох прошёл в комнату, стараясь не смотреть прямо по направлению их взгляда.

Мужчины: один – щуплый, с длинным лицом и в кубинских сапогах – дилер Туфелька, второй – раза в два был больше первого и на голову выше, имел осанку гориллы, кучерявую бороду и лысую голову.

Молох смог понять, что смотрят они не в компьютер и не в телевизор, лишь по тому признаку, что телевизор висел на левой стене, сразу после прохода на кухню, а компьютер стоял в правом углу, куда Молох напряжённо пытался смотреть, чтобы не встретиться взглядом с гипнотическим образом. Там что-то переливалось, – переливалось в том роде, в каком роде штормы осциллировали, – но было что-то ещё, что-то сверх того. Молох мог угадать человеческую фигуру, стоявшую как будто на возвышении в углу, будто висевшую даже в углу на самом потолке, но в таком уже виде, что и сам потолок в том месте должен был бы подниматься, а стены уходить вглубь, вдаль. Его не покидало странное ощущение, что двое мужчин и фигура каким-то образом общаются, хотя в комнате стояла тишина.

Правая стена сразу после многосложной компьютерной станции была заставлена развлекательными аксессуарами – музыкальными и игровыми, а по низу её валялся разный хлам: пара дорожных сумок, пластмассовые коробки, какой-то мусор и три бензиновых канистры.

Эти канистры стояли как-то отдельно, всё остальное, даже на шкафу, лежало абы как, но эти три были сгруппированы и приставлены к стене.

Молох прочитал гравировку: «СевШокОйл». Она была сделана ручным штампом, и, хотя Молох не имел справочной осведомлённости, он предположил, что «СевШокОйл» – маленькая компания.

В этом случае ему приходилось только предполагать, ничего наверняка он не мог бы сказать, и сейчас он поставил на то, что в этих канистрах Туфелька забирал свой товар у поставщика. Но этого ещё было мало.

Припоминая разговор девушек на общем балконе, он стал искать какой-нибудь голографический модуль, проектор или нечто подобное, чтобы отключить гипнотизирующую фигуру. Это оказался модуль с питомцем, висевший на стене над телевизором. Молох хотел взглянуть на фигуру прямо перед тем, как она исчезнет, но у него не получилось обернуться вовремя, и он только увидел нечто вроде сворачивающегося взрыва: сотни всполохов, щупальцеобразных конечностей, вытянутых лиц простирались и удлинялись, только чтобы устремиться к центру, завернуться в спирали, а потом схлопнуться, – это произошло в какую-то долю секунды. Единственный оформленный образ, который Молох заметил, было что-то вроде жёлтого халата, в него была одета изначальная фигура.

Мужчины как-то осели, их затрясло, с характерным звуком здоровяк обгадился в штаны, а Туфелька, шатаясь, как пьяный, едва переставляя ноги и держась за стены, насколько возможно быстро устремился на кухню, и его вырвало в раковину.

По телу здоровяка пробегала дрожь, как будто он только вернулся с дикого мороза в тепло. Он упал на четвереньки, и болезненный смех, мешающийся со слезами, стал прорываться из него.

– Неприлично, господа, надо разумно подбирать дозы… – пожурил их Молох, предположив, что он наблюдал эффект какого-то сильного наркотика, наложившегося на наблюдение за особенно острым всполохом «челюстей».

Он включил свет и отошёл обратно в коридорный проём.

Лысый мужчина с трудом поднял голову на Молоха, но ничего не смог сказать.

Когда из кухни, всё ещё шатаясь, вышел Туфелька, он, щурясь на трубача, хрипло спросил:

– Ты кто?

– Привет из компании «СевШокОйл»!.. – ответил Молох, продолжая свой шутовской тон и делая нечто вроде реверанса.

Потребовались долгие секунды, чтобы в голове Туфельки сложились какие-то шестерёнки.

– Тебя Шокриль прислал?..

Молох не стал отвечать, как будто ответ был очевиден.

– Дурная работа с госпожой Хоролилиевой, что вы скажете? – сказал он.

Второй мужчина наконец нашёл в себе силы и добрался до ванной, чтобы сменить грязное бельё.

Туфелька как будто не услышал Молоха, а только тупо уставился в пол.

– Ксюха, у тебя запасных штанов нет? – приглушённо донеслось из ванной.

Туфелька всё ещё не шевелился. Молох пошёл к комоду под телевизором и среди вещей внутри его нашёл мешковатые спортивные штаны, которые могли бы подойти крупному мужчине. Он отнёс их к двери в ванную.

– Крест… – позвал Туфелька, – так это теперь будет расходиться по всему Интернету?

Крест не ответил. Через минуту он вышел из ванной, говоря сам себе:

– Помирать в чужих штанах, вот уж здорово…

– Крест… – снова позвал Туфелька.

– Да. – Резко и твёрдо ответил тот. – Будет.

– Мне нужно покурить… – пробормотал дилер и направился к шкафу с его игрушками.

– Тебе, быть может, пару дней жить осталось, не хочешь их, может, в трезвом рассудке провести для разнообразия? – окликнул его Крест.

– Чёрта с два…

В общем-то, Молох уже получил имя их поставщика – Шокриля, но ему уже было интересно, что у них здесь происходило.

Заметив на себе тяжёлый взгляд Креста, он сказал:

– Не знаю, что здесь у вас происходит, но Шокриль меня позвал сказать вам, что «Ксионк» спустил своих псов. Они должны быть уже близко к вам. Босс улетает с Земли где-то в четвёртом часу утра, берёт вас с собой, если интересно.

Туфелька нервно рассмеялся. Он воскликнул хрипло и с каким-то глубокосидящим ядом:

– Вот так щедрость от этого пня! Подумать только! Он что, сам своих травок объелся со стресса? Старый скот! Говноед! Ведь он мне эту работу предложил… Чёрт бы меня… – голос его уже дрожал, тревожимый подступающими слезами, – чёрт бы меня… капсулку подложи… своей постоянной клиентке… какая же я сволочь! Старый хер! Как милосердно с его стороны!

Туфелька рыскал по своему шкафу, слепо шаря руками, возвращаясь по нескольку раз на одно и то же место, явно забыв уже, что и ищет.

– Да успокойся ты, присядь… – тоже хрипло, но с какой-то мягкостью посоветовал ему Крест, – если бы не ты, так кто-нибудь другой её сделал… Ты только бы не знал, что происходит вокруг…

– Это что, должно мою совесть очистить? – взвизгнул Туфелька, прыжком обернувшись.

– Только помочь встретить реальность лицом к лицу, – прочеканил Крест.

Туфелька посмотрел на него долго и с ненавистью, затем развернулся обратно к полкам.

Повисшее молчание опять прервал Молох:

– Ну, что могу сказать… Может, в нём искра человечности во мраке сгустившихся над нами туч проглянула?..

Крест стоял уже какое-то время, прислонившись плечом к стене и склонив голову.

– Лети с ним, Туфелька… не такой ты плохой человек…

Но Туфелька уже впадал в какое-то помутнение.

– Ты не знаешь, что я за человек! Да чтоб мне провалиться! Как это вообще могло получиться! Как я мог оказаться в центре этого всего?..

Он взял такой тон, будто собирался ещё долго говорить, и Молох его перебил:

– «Ксионк» у нас под дверью. Берите свою копию татуировки Хоролилиевой и рвём когти!

– Откуда у нас-то копия?.. – устало начал Крест, но уже после слов о «Ксионке» под дверью они все поняли, что в комнате что-то изменилось.

Это открылась дверь. Вошедший открыл её так медленно и тихо, что об этом можно было понять лишь по тому, что в квартиру стали проникать звуки из внутреннего двора.

Молох, ожидая худшего, сделал движение в сторону кухни, но прямо между ним и проходом оказалась тумба, об которую он споткнулся и на которую сел.

– Всем стоять, – произнёс мягкий женский голос.

Обернувшись, Молох увидел высокую женщину в плаще. На поясе вместо бляхи красовался значок инквизиции.

Молоху не доводилось ещё сталкиваться с этой организацией, но он был наслышан о её методах, так что истошно завопил:

– Следственный комитет! Лейтенант Бум! Не стрелять!

Это заставило инквизиторшу сбавить на секунду шаг.

Крест только поднял руки и стал отступать вглубь комнаты, а Туфелька в это время всё же нашёл что-то у себя в шкафу, но только это был не наркотик. С каким-то странным хохотком, происходящим из глубины живота, он вышел к коридору приговаривая:

– Я-то не такой человек! Я-то!

И стал стрелять из небольшого ручного пистолета в сторону двери. Угадав его намерение, инквизиторша упала на пол, доставая собственное оружие из-за пояса и стреляя в ответ. Крест что-то закричал, но результатов той стрельбы, тех криков Молох уже не видел, потому что, повалив тумбу, проскочил в кухню, а оттуда врезался в окно и, разбив его, вывалился наружу на торговый автомат на общем балконе, а там, скатившись с него, помчался прочь.

Хватаясь за плечо, на которое упал, он нырнул на лестничный пролёт, взбежал на этаж выше и по террасе – общему балкону стал обходить кратер, желая выйти с другой стороны жилого комплекса.

Он не мог удержаться от смеха, думая о том, сколько ставок он сделал в своей голове и насколько ему о другом следовало думать. Ему на ум всё приходила фраза, подходившая больше его настроению, чем по смыслу к ситуации: «тяжело прийти к спасению, так же тяжело, говорят мудрецы, как пройти по лезвию бритвы», – так он себя чувствовал, будто пробежался по лезвию и выскочил с другой стороны.

«За это можно даже и выпить», – подумал Молох уже внизу, как бы похлопывая себя по плечу.