Безгласные

– Скотобойня? – он изобразил легкое, снисходительное удивление. – Ну, разумеется, любые проверки на благо города мы только приветствуем. Хотя, должен отметить, объект старый, малорентабельный. Скорее, наоборот, стоит вопрос о его закрытии. Не думаю, что он представляет интерес… для вашего ведомства.

– Для вашего ведомства – он произнёс с едва уловимой интонацией, будто проверяя, настоящие ли они.

– Наше ведомство само определяет круг интересов, Сергей Викторович, – сухо парировал Игорь со своего места у окна, не отрывая взгляда от панорамы мрачного города. – Процедура стандартная. Запрос будет направлен официально.

Мэр медленно откинулся в кресле, сложив руки на животе. Его улыбка стала уже не гостеприимной, а расчётливой.

– Бюрократия, коллеги, бумажная волокита. Документы, конечно, соберём. Но, возможно, есть более… приоритетные объекты? Школы, больницы? Какой же резонанс вызовет ваша проверка скотобойни среди простых людей… – он развёл руками, изображая заботу о репутации.

Диана открыла папку и достала распечатку – сухой список дат, совпадающих с периодами исчезновений людей из архивов. Она не стала его показывать, просто положила на стол рядом с собой, чтобы он видел верхнюю строчку.

– Резонанс нас интересует ровно в той мере, в какой он угрожает безопасности. Наше внимание к объекту уже определено. Ждём вашего распоряжения, – её тон не оставлял пространства для манёвра. Это был не диалог, а ультиматум, облечённый в форму служебной записки.

В кабинете повисло тягостное молчание. Мэр перевёл взгляд с Дианы на неподвижную фигуру Игоря, потом на злополучный листок. Маска благополучия дала трещину. В его глазах промелькнуло нечто острое и хищное – не страх, а скорее ярость от того, что на его территорию вошли без спроса.

– Хорошо, – отчеканил он наконец, и его голос потерял всю напускную теплоту. – Помощник оформит все необходимые бумаги. В течение суток. Учтите только, объект аварийный. Соблюдайте меры предосторожности.

Это была не забота, а предупреждение. Или даже угроза.

– Меры предосторожности – наша профессиональная привычка, – сказала Диана, вставая. Она не стала протягивать руку.

– До свидания, Сергей Викторович. Ждём документы.

Они вышли из кабинета тем же бесшумным, синхронным шагом. За спиной они чувствовали его взгляд, впивающийся им между лопаток. Помощник проводил их до выхода, его лицо было теперь совершенно бесстрастным.

Только когда седан отъехал от здания, Игорь выдохнул:

– Он в курсе. И он злится. Очень.

– Да, – коротко согласилась Диана, глядя в боковое зеркало, где мэрия уменьшалась, как зловещая декорация. – Но теперь он знает, что в игре появился новый игрок с очень серьёзными фишками. И ему придётся либо подчиниться процедуре, либо начать лихорадочно заметать следы. В любом случае, он сделает движение. А мы его поймаем.

Они молча ехали по мокрым улицам. Они только что тряхнули самое высокое дерево в этом гнилом лесу. Теперь нужно было смотреть, какие твари и в каком порядке начнут с него падать. И быть готовыми к тому, что некоторые из них могут упасть прямо на них.

15

Тишина, опустившаяся в кабинет после их ухода, была особого свойства. Это была густая, звенящая пустота, как после внезапного залпа. Воздух, казалось, всё ещё дрожал от произнесённых слов:«Капитан Орлов. Капитан Соколова».

Сергей Викторович не шевелился. Его лицо, только что излучавшее сияние солнца, застыло маской. Улыбка съехала, обнажив привычную, жёсткую линию сжатых губ. Пальцы, лежавшие на полированной поверхности стола, медленно сжались в кулаки, пока костяшки не побелели, как мрамор.

– ФСБ, – произнёс он тихо сквозь зубы.

Не местная игрушка, не управленцы, которых можно было задобрить или припугнуть. А федералы. Присланные будто из ниоткуда, с холодными глазами и удостоверениями, от которых у дежурного полицейского побелели губы. Они вошли в его личную вселенную, в этот отлаженный мирок, где он был богом-распорядителем, и наступили сапогом на самое больное, самое тщательно замурованное место.

Мысли, обычно выстроенные в безупречный стратегический ряд, на мгновение понеслись вразнос. Паника? Нет. Не сейчас. Сейчас – адреналин, острый и холодный, прочищающий сознание. Его ум, отточенный годами боёв, начал молниеносно выстраивать новую реальность, камни обороны и контратаки.

Первое: понять, кто они. Призраки с настоящими корочками? Или же настоящие волки с санкцией самого верха?» Его рука сама потянулась не к обычному телефону, а к тяжёлому, немому аппарату в нижнем ящике. Ключ повернулся с мягким щелчком. Там был один номер. Человек в Москве, чья власть была другого, титанического масштаба. Их «дружба» стоила ему миллионов, но сейчас каждый рубль мог окупиться спасением. Вопрос будет облечён в светскую форму, но суть его пронзит насквозь: «У тебя в стае появились новые хищники. Твои ли они?» От ответа зависело всё. Если «да» – нужно готовиться к худшему, к капитуляции с наименьшими потерями. Если «нет»… Тогда это игра на выбывание.

Второе: давление и тень. Пока из столицы идёт ответ, нужно создать шум. Местному начальнику УФСБ, с которым он делил город на сферы влияния за закрытыми дверями, нужно срочно пожаловаться. Не прямо, конечно. Излить озабоченность: «федеральные товарищи, сами понимаете, своим рвением могут спугнуть дичь, спутать все карты, подорвать хрупкое спокойствие перед выборами…» Посеять мелкое, но едкое сомнение. Пусть в их собственном доме начнётся шёпот, перешёптывание, поиск виноватых.

Третье: контроль и очищение. Скотобойня. Сам звук этого слова теперь резал слух. Он даст им доступ. О, конечно. Через три дня. С сопровождением. И за эти три дня цех №3 должен перестать существовать. Не просто опустеть. Он должен быть стёрт с лица земли. «Внезапное обрушение кровли» из-за нарушений техники безопасности. «Случайный» пожар в ночь перед проверкой. Пусть приедут на дымящиеся руины, залитые водой и пеной. Семёнов получит приказ. И он его выполнит, потому что альтернатива для него куда страшнее.

Четвёртое: тишина. Все ниточки, слабые голоса. Тех, кого «уволили», но кто, возможно, ещё дышит где-то на обочине. Их нужно найти. Не здесь. В другом городе, на другой трассе. Пьяная драка. Потеря управления. Грустная хроника происшествий. Тишина должна стать абсолютной.

Пятое: жертва. Нужно приготовить подношение. Если волки будут жаждать крови, им нужно дать мясо. Не жирное, не ценное. Какого-нибудь старого психа с бойни, Василия какого-нибудь, с тёмным прошлым и больной головой. Материалы уже есть. Нужно лишь аккуратно подложить их на видное место, нашептать нужным блогерам, дать понять следствию – вот он, ваш зверь. Берите и уходите.

Он поднялся и подошёл к панорамному окну. За ним лежал его город. Серый, мокрый, послушный. Кормушка и крепость. А сейчас в его стенах завелись две крысы в дорогих костюмах, которые осмелились грызть фундамент.

Его отражение в стекле было спокойным, почти безмятежным. Только глаза, узкие и блестящие, выдавали внутреннюю работу. Ярость улеглась, преобразовавшись в холодную, безжалостную энергию. Он не позволит этому рухнуть. Не позволит каким-то проходимцам с федеральными нашивками разрушить то, что он строил годами.

Пусть делают свой ход. Он сделает десять. У него есть время, деньги и грязь на каждого в этом городе. Нужно лишь найти их слабость. У каждого она есть. Семья, долги, старый грешок. Найти и надавить.

А если и это не сработает… что ж. Город, к сожалению, небезопасен. Даже для капитанов. На тёмной улице, в пьяной перестрелке бандитских группировок, под колёсами фуры на скользкой трассе может случиться всякое. Трагическая случайность. Он позаботится, чтобы в сводках это звучало именно так.

Он повернулся от окна, его взгляд упал на пустое кресло, где сидела та женщина. В воздухе, казалось, всё ещё витал лёгкий, неуловимый запах чужака, железа и решимости.

– Игра начинается, коллеги, – беззвучно прошептал он в тишину кабинета. – Жаль, что вы даже не знаете правил. – И его лицо, наконец, исказилось в подобии улыбки – ледяной, тонкой и совершенно безжизненной.

16

Обратная дорога казалась уже не такой гнетущей. Седан плыл по серым улицам, но внутри его было плотное, почти осязаемое молчание, заряженное иным – не тревогой, а сдержанным, жгучим удовлетворением.

– Он испугался, – наконец произнёс Игорь, глядя в боковое зеркало, будто проверяя, не едет ли за ними хвост. В его голосе не было триумфа, скорее констатация факта, от которой на душе становилось и горько, и слаще.

– Видел его глаза. Когда ты назвала скотобойню. В них было не удивление, а… расчёт. Как у карточного игрока, которому внезапно сдали плохую комбинацию.

– Значит, попали в точку, – отозвалась Диана. Она смотрела в окно, но видела не улицы, а холодное лицо мэра. – Он не стал отнекиваться, не перевёл разговор на что-то другое. Он сразу начал торговаться о времени и условиях. Он знает, что мы пришли не просто так. И это уже победа.

Их взгляды на мгновение встретились в зеркале заднего вида. Никаких улыбок. Но в этом мимолётном контакте было что-то от удачно выполненной разведки боем.

Именно в этот момент они оба заметили их. Город за окном проходил вереницей теней. Люди на остановках, сгорбленные под мелким дождём, не разговаривали, не смотрели по сторонам. Они просто стояли, уткнувшись в асфальт или в экраны дешёвых телефонов, их лица были пустыми, словно выжженными изнутри долгой, бессмысленной зимой. Они двигались механически, как марионетки с перерезанными нитями. Зомби. Не метафора даже, а точное, зловещее определение. Система выкачала из них не кровь, а надежду, оставив лишь оболочку, способную на рутинное движение между домом и работой.

Контраст был ошеломляющим. Внутри машины – живое напряжение, ясная цель, почти головокружительное чувство, что они что-то сделали. А снаружи – море мёртвой, покорной плоти.

– Чёрт возьми, – тихо выдохнул Игорь, и в его руках, сжимавших руль, появилась новая сила. – Надо это отметить.

Диана кивнула, не задавая лишних вопросов. – Да. Надо. Поверни к «Гурману».

«Гурман» был не обычным магазином, а небольшим, дорогим супермаркетом в центре, куда все заходили раз в год, если не реже. Его витрины с яркими упаковками импортных товаров казались порталом в другой, несуществующий здесь мир.

Войдя внутрь, они почувствовали себя чужаками. Здесь пахло не дешёвым хлебом и хлоркой, а кофе, пармезаном и дорогим копчёным мясом. Музыка играла слишком бодро. Но сегодня они не чувствовали себя здесь лишними. Они были победителями, позволившими себе трофей.

Они взяли корзину, и их действия обрели несвойственную им легкомысленность, почти вызов.

– Стейки, – решила Диана, останавливаясь у охлаждённой витрины. Она выбрала два толстых куска мраморной говядины, цена которых равнялась обычному недельному бюджету на еду у половины людей. Однако Татьяна выделила им неплохой бюджет, и за что они были ей сейчас сильно благодарны.

– И хорошего красного, – добавил Игорь, направляясь к стеллажам с вином. Он взял не привычное дешёвое «шило», а бутылку с настоящей пробкой и сложной этикеткой.

– Спаржа, – сказала Диана, кидая в корзину пучок нежно-зелёных стеблей, которые выглядели как инопланетные растения на фоне их обычной картошки и гречки.

– Грибы. Сливочные. Для соуса.

– И десерт. Что-нибудь шоколадное.

Они не сговаривались, но действовали в унисон, создавая этот маленький пир из ничего. Каждый выбранный продукт был жестом: «мы живы, мы боремся, и сегодня можем себе это позволить». Они платили на кассе, и кассирша, привыкшая к скромным покупкам, на секунду удивлённо подняла бровь. Игорь отсчитал купюры без тени сомнения.

На улице, неся пакеты с их нелепой, роскошной добычей, они снова столкнулись с реальностью. Мимо, опустив голову, прошагал мужчина в потрёпанной куртке, его взгляд был устремлён куда-то в себя. Девушка на скамейке безразлично курила, не замечая дождя.

Но теперь этот контраст не давил. Он закалял. Они несли свои стейки и бутылку вина через этот пейзаж отчаяния, как знамя. Маленькая, личная победа в большой, грязной войне. Сегодня они будут есть, пить и помнить вкус жизни. Потому что завтра снова предстоит спуститься в ад. Но сегодня они позволяли себе быть просто людьми, которые могут хотеть чего-то хорошего. Последний луч перед долгой, беспощадной тьмой.

17

Приготовление ужина стало странным, немым ритуалом. Их маленькая кухня, обычно место для быстрых перекусов и чая, вдруг преобразилась. Игорь взялся за стейки, сосредоточенно растирая их солью и перцем. Диана, стоя у раковины, с непривычной тщательностью промывала хрупкие стебли спаржи. Их движения были синхронными, будто отрепетированными, между ними висело новое, электрическое напряжение.

Их локти соприкасались у тесной столешницы. Он передавал ей сковороду, и их пальцы встретились на ручке – не на секунду, а на долгую, осознанную паузу. Тепло его кожи прожгло её холодные пальцы. Диана не отдернула руку. Она подняла на него взгляд. В его небесно-голубых глазах, обычно таких насмешливых или сосредоточенных, она увидела то же самое, что чувствовала сама: усталость, ярость, и под всем этим – одинокий, глухой вопрос.

Она сделала шаг навстречу. Не случайно. Не поддавшись порыву. Это было решение, кристально чёткое, как удар клинка. Её руки, пахнущие зеленью и землёй от грибов, поднялись к его лицу. Она потянула его вниз и прикоснулась губами к его губам.

Это не был нежный поцелуй. Это был жест. Печать. Договор, скреплённый не на бумаге, а на плоти. В нём была вся горечь их дней, вся ярость против этого города, и вспышка чего-то непозволительно простого и человеческого. Игорь замер на мгновение, а потом его руки, сильные и грубые, обхватили её, прижали к себе, отвечая той же безмолвной яростной силой. Они стояли так посреди кухни, среди запаха сырого мяса и зелени, сбрасывая с себя тяжесть мира, который пытался их раздавить.

Потом они разъединились. Без слов. Они не требовались. Продолжив готовить, однако теперь тишина между ними была другой – густой, насыщенной, как воздух перед грозой. Каждое случайное касание теперь жгло.

Они накрыли стол в комнате. Выключили верхний свет, оставив только две толстые восковые свечи, купленные в этом же супермаркете. Их пламя отбрасывало дрожащие тени на стены, создавая внутри квартиры свой, отдельный, живой мирок. Диана разлила дорогое вино по бокалам. Звук льющейся густой, тёмно-рубиновой жидкости был торжественным.

Они сели друг напротив друга. Сначала просто смотрели на свои тарелки. На идеально прожаренные стейки, необычную зелень. Это был пир изгнанников. Праздник среди руин.

Диана подняла бокал.

– За маленькую победу, – сказала она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. – За то, что тряхнули это славное дерево.

– За то, что мы ещё живы, – добавил Игорь, и в его тоне была не бравада, а простая констатация, от которой стало горько и сладко одновременно. – И за то, что мы не стали такими, как они. – Он кивнул в сторону окна, за которым лежал спящий, мёртвенный город.

Они чокнулись. Звон стекла был чистым и звонким, как колокол в их маленькой крепости. Они ели, и еда была невероятно вкусной. Не из-за мастерства приготовления, а потому что была актом сопротивления. Каждый кусок, каждый глоток дорогого вина был плевком в лицо той системе, которая хотела видеть их загнанными, запуганными, питающимися крохами отчаяния.

Они почти не говорили о деле. Говорили о случайных вещах. О странном вкусе спаржи. О том, как сильно жжёт перец в соусе. Но каждый их взгляд через пламя свечей, каждое молчаливое понимание говорили о другом. Они скрепили свой союз. Больше, чем просто напарники. Больше, чем вынужденное доверие. Это была линия, которую они перешли вместе. И теперь, с этой новой, хрупкой и страшной силой внутри, двое гонцов смерти смотрели в будущее. Город тьмы ждал. Однако теперь они шли против него не просто как два охотника. А как одно целое. И это делало их опаснее, чем когда-либо.

Ужин кончился. Обычная тишина их вечеров теперь была наполнена мягким, тёплым гулом – отзвуком смеха, звоном бокалов, тихим шорохом одежды, когда они, убрав со стола, повалились на старый диван.

Телевизор снова был включён, но теперь они не вслушивались в него с мрачной сосредоточенностью. Какой-то старый, глупый комедийный сериал мелькал на экране, и они смеялись. Смеялись не над шутками, которые были плоскими и предсказуемыми, а над самой ситуацией: два взрослых, серьёзных человека, охотники на тварей и системы, уставились в ящик с дурацкими персонажами. Смех вырывался легко, почти по-детски, смывая остатки напряжения. Их плечи соприкасались, с каждым смешным эпизодом Диана всё больше прижималась к Игорю, а его рука, лежавшая на спинке дивана, опустилась, обвив её плечи.

Когда сериал закончился, они ещё какое-то время сидели в тишине, прислушиваясь лишь к мерному тиканью часов и собственному дыханию. Усталость, приправленная вином и непривычным ощущением безопасности, накрыла их тяжёлым, мягким покрывалом.

Они легли спать, не договариваясь. Просто встали с дивана и потянулись к постели. На этот раз не было неловкости, никаких вопросов. Устроившись под одеялом, притянулись друг к другу инстинктивно, ища тепла и опоры. Диана уткнулась лбом в его грудь, а он обнял её, прижав к себе так крепко, будто хотел защитить от всего мира. Спутавшиеся ноги, переплетённые руки – были похожи на двух уставших котят, нашедших в холодной норе единственный источник тепла. Дыхание выровнялось, сердца застучали в унисон. В этой тесноте было совершенное, хрупкое спокойствие.

За окном, в густой, непроглядной тьме, их маленькая победа уже переставала быть победой.

18

В это же время, в кабинете мэра, горел лишь один зелёный абажур настольной лампы, отбрасывая резкие тени. Сергей Викторович не спал. Он только что положил специальную,«чистую» трубку, по которой говорил с Москвой. Ответ был получен.

«Никаких Орлова и Соколовой в игре нет. И в центральном реестре на эту операцию – тоже».

Значит, они были волками-одиночками. Или, что ещё хуже, «ревизорами» из какой-то внутренней, никому не известной ячейки. Это меняло дело. С ними можно было играть без оглядки на высочайшее начальство.

Его пальцы пролистали записную книжку, остановившись на нескольких номерах. Первый звонок был в городскую управу, помощнику, который отвечал за коммунальные службы. Голос мэра был тихим, ровным, без эмоций:

– По объекту на Забойной, 13. Завтра, с раннего утра, отправляй аварийную бригаду. Пусть подготовят документы на срочный демонтаж ветхой кровли. Нужен шум, техника, оцепление. И найти причину – нарушения техники безопасности, что угодно.

Второй звонок был гораздо короче и содержал лишь одну фразу, сказанную в трубку после гудков: «Цех три. До рассвета. Чистота абсолютная.» Этого было достаточно.

Третий звонок он сделал самому Семёнову, уже не скрываясь.

– Твои «гости» были у меня. Они придут с проверкой через три дня. К их приходу на месте должен быть идеальный порядок, необратимая авария. Ты понял меня, майор? Твоя голова в этом туловище – самая заметная.

Он положил трубку и подошёл к окну. Его отражение в тёмном стекле было спокойным и безжалостным. Где-то там, в спящем городе, двое его врагов спали, обнявшись, радуясь своему маленькому триумфу. Мэр позволил себе тонкую, ледяную улыбку.

Пусть спят. Пусть наслаждаются последними часами покоя. Машина уже запущена. К утру от цеха №3 останется лишь дымящееся воспоминание, а все ниточки будут аккуратно обрезаны. А потом… он займётся ими самими. Найти слабость, надавить, сломать. А может, просто стереть с лица города, как стирают пыль со стола.

Внизу, в темноте, медленно проползла машина с затемнёнными стеклами, направляясь в сторону Скотобойни. План начал воплощаться в жизнь, тихо и неумолимо, как сходящий с гор ледник. А в маленькой квартире на другом конце района, прижавшись друг к другу, спали те, кто ещё не знал, что их завтрашний день уже отравлен ядом чужой воли.

19

Первые лучи утра, словно бледные нити, пробивались сквозь грязное стекло, рассекая пыльную мглу комнаты. Диана открыла глаза первой, хотя обычно всё было наоборот. На этот раз её сознание возвращалось не в пустоту одиночества, а в тепло. Тяжёлая, надёжная рука Игоря лежала у неё на талии, его дыхание ровной волной касалось её виска.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь к этому редкому, почти чуждому чувству покоя. Потом, с хищной осторожностью, начала высвобождаться из его объятий. Движения её были отточены тишиной, она скользнула из-под его руки, не потревожив ни единой складки одеяла. На мгновение задержалась, глядя на его спящее лицо. В расслаблении оно потеряло привычную жёсткую складку у рта, стало моложе, беззащитнее. Щемящее чувство, острое и незнакомое, кольнуло её под рёбра. Она отвернулась, натягивая халат.

На кухне царил привычный полумрак, однако сегодня её действия не были бездумно-автоматичными. Она варила кофе тщательно, следила, чтобы яичница получилась с идеально жидким желтком, которую она как-то раз в шутку назвала «правильным». Нарезала хлеб ровными ломтиками. В этой простой, будничной магии приготовления завтрака была своя тихая медитация, своё утверждение жизни против всего, что ждало за порогом.

С подносом в руках она вернулась в комнату. Солнечный луч, упрямый, несмотря на грязь окна, упал прямо на Игоря, золотя ресницы. Диана поставила поднос на тумбочку и присела на край дивана. Она смотрела на него ещё мгновение, словно пытаясь запечатлеть эту картину – мирного спящего воина.

Потом наклонилась. Её губы, сухие и тёплые, легчайшим прикосновением коснулись его лба, чуть выше бровей. Это был не порыв, а намеренное, почти ритуальное действие. Тихий выдох, знак, печать.

– Игорь, – позвала она шёпотом, едва слышно. – Просыпайся. Кофе готов.

Её голос, обычно такой ровный и твёрдый, сейчас звучал непривычно мягко, как шёлест страниц в тихой библиотеке. В этом простом действии – присесть на край, поцеловать в лоб – была вся беззащитность и вся сила их новой, защищённой территории. Она будила его не как напарника на задание, а как своего человека. В городе, где каждое утро могло стать последним, это было роскошью опаснее любой битвы. Но сегодня она позволила себе эту роскошь. Пусть спит, пока может. А она пока что будет стоять на страже этого сна, пусть даже всего несколько лишних минут.

Игорь открыл глаза не сразу – сперва ощутил тепло на лбу, будто солнечный зайчик продержался дольше положенного. Потом услышал тихий голос и почувствовал запах кофе – настоящего, крепкого. Он потянулся, и его пальцы коснулись её щеки, ещё прохладной от утреннего воздуха у окна. Кожа была мягкой, почти хрупкой под его шершавыми подушечками.

– Спасибо, – прошептал он, и слово прозвучало хрипловато, непривычно искренне.

Завтрак прошёл в тишине, но это была уже не та тягостная тишина двух солдат перед боем. Она была тёплой, наполненной случайными взглядами и лёгким, почти неуловимым касанием ног под столом. Казалось, в этой маленькой комнатке они построили хрупкий, но реальный островок чего-то настоящего.

Они уже собрались, настроение было сосредоточенным, почти деловым. Диана складывала в сумку планшеты и блокноты, Игорь проверял заряженные магазины и пистолет, который он заблаговременно почистил. Они мысленно уже были там, на бойне, готовые методично, сантиметр за сантиметром, обследовать злополучный цех №3.

И вот тогда, сквозь приглушённый гул города, ворвался другой звук. Пронзительный, многослойный вой, нарастающий, как крик раненого зверя. Сирены. Не одной, а нескольких машин – пожарных.

Они оба замерли, как по команде. Диана подняла голову, её пальцы застыли на молнии сумки. Игорь медленно подошёл к окну, отодвинул занавеску.

В сторону промзоны, туда, где угадывался силуэт старой бойни, неслись, мигая алыми вспышками, два пожарных расчёта. За ними – машина городской аварийной службы.

– Слишком быстро, – глухо произнёс Игорь, не отрываясь от окна. – И весьма организованно. Обычный пожар в промзоне начинают тушить через час, когда уже всё выгорит.

Диана подошла к нему, заглянула через плечо. Вдалеке, в сером небе, уже поднимался столб густого, чёрного дыма. Не обычного серого дыма от тления, а именно маслянисто-чёрного, как от горящей резины или пластика.

– Цех №3, – сказала она безо всякой интонации. Просто констатировала.

Их взгляды встретились в отражении стекла. В глазах не было паники. Было холодное, ясное понимание. И ярость. Тихая, глухая ярость, замораживающая всё внутри.

– Он не стал ждать трёх дней, – сказал Игорь, отпуская занавеску. – Он стёр его с лица земли сегодня же. Превратил в пепел.