Безгласные

Он лежал на спине, и первое, что он ощутил, – тепло и тяжесть у своего плеча. Диана спала, повернувшись к нему лицом. Её черные волосы растрепались по подушке, скрывая часть щеки. В рассеянном сером свете утра её лицо, лишённое привычной жесткой сосредоточенности, казалось моложе и беззащитнее. Дыхание было ровным, почти неслышным.

Осторожно, чтобы не потревожить, Игорь приподнялся на локте. Он смотрел на неё, и в голове, ещё не занятой планами и анализом, промелькнула тихая, чужая мысль. Мысль о том, как неестественно тихо он провёл ночь, не ворочаясь в одиночестве на своём матрасе. О том, как это простое, вынужденное тепло было… правильным. Она уже не просто напарница. Она – якорь. Точка отсчёта в этом безумном мире. И это было страшнее любой встречи с тварью на скотобойне, потому что за это можно было бояться по-настоящему.

Он бесшумно поднялся с дивана, натянул на себя футболку и подошёл к окну. Улица была та же: мокрая, серая, безнадёжная. Но сегодня это не вызывало привычного сжатия в груди. Была задача.

Игорь двинулся на кухню. Действовал методично, почти машинально: включил воду, умылся ледяной струёй, чтобы окончательно прогнать остатки сна. Потом достал сковороду. Яйца, бекон, ломтики чёрного хлеба. Движения были уверенными, даже бережными. Приготовление завтрака стало странным ритуалом, молчаливым ответом на её вчерашнее «ложись сюда». Он варил крепкий кофе в старой турке, и горьковатый, насыщенный аромат постепенно вытеснил из квартиры запах сырости и вчерашнего табака.

Накрыл на стол: две тарелки, две чашки. Просто, без изысков. Но в этой простоте была какая-то невероятная, почти забытая нормальность.

Он вернулся в комнату и сел на край дивана рядом со спящей Дианой. Не тряс её за плечо, а просто положил руку на её предплечье, поверх одеяла.

– Диана. Просыпайся.

Её веки дрогнули. В глазах, когда они открылись, на долю секунды мелькнула дикая, звериная настороженность – рефлекс охотника, живущего в вечном ожидании удара. Но взгляд тут же нашёл его, сфокусировался, и напряжение спало, сменившись усталым вопросом.

– Что-то случилось?

– Да, – сказал Игорь, и его губы тронуло подобие улыбки. – Случился завтрак. И кофе. Вставай, пока не остыло.

Она приподнялась, потянулась, прислушиваясь. Из кухни доносился знакомый запах. Её тёмные глаза внимательно изучили его лицо, как бы сверяя что-то.

– Ты приготовил.

– Ага. Английский.

– Спасибо, что не английское прощание. – Диана устало улыбнулась, и её улыбка осветила комнату, словно луч солнца прорезался сквозь черноту туч.

Никаких лишних слов, никаких благодарностей. Но в том, как она потянулась, как её плечи расслабились на секунду, читалось то же самое странное облегчение, что чувствовал он. На мгновение – только на это мгновение запаха кофе и тёплой еды – город за окном переставал существовать. Были только они, тихая кухня и тишина, которую не нужно было заполнять словами. Они оба знали, что это затишье – временное. Но сейчас его было достаточно.

Тихий завтрак закончился так же быстро, как и начался. Чашки были пусты, тарелки – чисты. Та минутная передышка, созданная запахом кофе и теплом еды, растворилась, как пар над кружкой. Город снова стал реальностью, давящей и неумолимой.

10

– Списки, – сказала Диана, отодвигая тарелку. Её голос был снова собранным, острым. – Всё, кто официально числился на бойне за последние пять лет. Не только уволившиеся. Все. И те, кто их нанимал, кто подписывал ведомости.

Игорь кивнул, доедая последний кусок хлеба.

– И архив больницы. Особенно приёмный покой в районе вокзала. Если «сгорели от дряни» или «спились», должны быть следы. Вызовы скорой, постановки на учёт.

Они работали молча, синхронно, как две шестерёнки одного механизма. Игорь с помощью связей и цифровых следов добывал неофициальные данные. Диана, с её холодным аналитическим умом и знанием бюрократических лабиринтов, искала слабые места в официальных документах. Её ноутбук снова гудел, экран освещал её сосредоточенное лицо.

К вечеру картина, всё ещё неполная, начала приобретать зловещие очертания. Обнаружилась не просто «текучка». Увольнение или исчезновение каждого старого работника бойни приходилось на период после очередного убийства, но до того, как дело хоть как-то попадало в поле зрения даже самых равнодушных участковых. Кто-то действовал на опережение, методично выжигая любую потенциальную память.

А потом Диана нашла его. В списке сотрудников трёхлетней давности. Человека, которого, согласно больничным листам, не должно было быть на смене в ту ночь. Но его подпись стояла в журнале учёта входа на территорию. Фёдор Бойко, слесарь. Через два месяца после того дела он «добровольно» уволился и, согласно базе данных, уехал к сестре в соседний регион. Только сестра, как выяснил Игорь через час нервных звонков, три года как умерла, а сам Фёдор Бойко в том городе на учёте нигде не стоял.

– Призрак, – прошептала Диана, тыкая пальцем в строчку на экране. – Первый призрак, который не стёрли до конца.

– Адрес его последней прописки? – Игорь уже натягивал куртку.

– Заброшенный район, старый деревянный барак. Но, Игорь, там уже наверняка…

– Пусто. Конечно. Но земля помнит. И стены иногда помнят.

11

Они поехали с наступлением настоящей, непроглядной темноты. Дождь не утихал, превращая разрушенные улицы на окраине в чёрные, блестящие топи. Барак, покосившийся и почерневший от времени, стоял в глубине пустыря. Внутри пахло тленом и забвением. Луч фонаря Игоря выхватывал пустые бутылки, клочья старой ветоши, обвалившуюся штукатурку. Казалось, время стёрло здесь все следы.

Но Диана, с её почти звериным чутьём, замерла у печи-буржуйки, ржавой и холодной. Её взгляд упал на неправильную кладку в основании – несколько кирпичей отличались от других оттенком копоти и сколами.

Они выломали их. За ними была не ниша, а словно чья-то отчаянная попытка замуровать память. Плотный, засаленный пакет из-под молока, набитый до отказа бумагами.

Это был не дневник. Это был архив. Личные документы Фёдора Бойко, тщательно, с педантичностью простого человека, собранные и спрятанные: трудовая книжка с первой записью о приёме на скотобойню двадцать пять лет назад, несколько потускневших фотографий, справки. И – официальное извещение о несчастном случае. Его отца, Василия Бойко, тоже слесаря, работавшего на той же бойне. Датировано двадцатью пятью лет назад. Сухой канцелярский язык: «падение с платформы», «тяжёлая черепно-мозговая травма», «смерть по прибытии в больницу».

Но к этому листку, аккуратно подколотому скрепкой, было приложено другое. Листок в клеточку, испещрённый тем же корявым почерком, что и подпись Фёдора в трудовой. Это были не наблюдения. Это была исповедь сына, десятилетиями копившая горечь.

«Отца убили. Он что-то узнал про цех №3. Про «особый убой», – писал Фёдор. – Он сказал начальству, что это против Бога и совести. Но завтра его нашли. Говорят – поскользнулся. Но сапоги у него были новые, на рифлёной подошве. И свидетелей нет. Все молчат. Я тогда молодой был, испугался. Но запомнил. Они убрали того, кто говорил. А цех №3 работает. И ночами туда «живой груз» возят. Не скот… »

Игорь выдохнул, и его дыхание превратилось в облачко пара в холодном воздухе барака. Луч фонаря дрожал на пожелтевшей бумаге.

– Двадцать пять лет, – тихо проговорил он.

Диана взяла в руки извещение о смерти. Холодная, официальная бумага была тяжелее камня.

– Они убивали людей… а свидетель стал неудобен, – сказала она, и её голос звучал приглушённо в темноте.

Они молча собрали бумаги. Это была не улика к конкретному убийству. Это было обвинение целой эпохе. Неприметный барак на окраине вдруг стал склепом, хранящим тайну, которая оказалась старше их обоих, вместе взятых.

Выйдя на промозглый ветер, они осознали это с новой, леденящей силой. Они больше не охотились на монстра. Они вскрывали гробницу, в которой монстр жил долго, комфортно и оберегаемо системой, уходящей корнями в прошлое. Тишина вокруг теперь звучала иначе – она была глухой, вековой, как шум крови в ушах, когда понимаешь, что стоишь не на краю пропасти, а уже давно внутри неё, и стены этой пропасти сложены из костей и молчания многих лет.

12

Обратная дорога была молчаливой. Город за стеклом машины казался теперь не просто мрачным, а пропитанным историей, и каждая тень, каждый фасад хранил в себе эхо старых, никуда не девшихся преступлений. Дождь, струившийся по стеклу, был похож на грязные слёзы.

Они заехали в круглосуточный магазин у их дома – железную клетку с тусклым светом и вечно недовольной продавщицей. Было уже за полночь. Диана молча взяла с полки бутылку дешёвого красного, подошла к кассе. Продавец, женщина с потухшим взглядом, даже не взглянула на часы. Она просто пробила покупку, взяв за неё наценку в пятьдесят процентов. Нарушение закона было здесь такой же мелкой, бытовой монетой, как и всё остальное. Игорь наблюдал за этим, и его лицо ничего не выражало. Просто ещё один штрих в картине всеобщего распада.

В квартире они снова оказались в своём мире, островке света, запахов и собственных мыслей, отгороженном от внешней тьмы. Игорь снял куртку, всё ещё пахнущую сыростью и плесенью барака. Диана разлила вино по тем же неказистым бокалам. Алкоголь был терпким, грубым, но он горел в горле, возвращая ощущение реальности.

Они сидели за кухонным столом, и между ними лежала папка с бумагами Фёдора Бойко, как незваный, мёртвый гость.

– Конвейер, – начала Диана, вращая бокал в пальцах и глядя на тёмное содержимое. – Он написал правильно. Это не ритуал. Это производственный процесс. Просто назначение конечного продукта… менялось.

Игорь отпил, поставил бокал с глухим стуком.

– В девяностые на таких точках сводили счёты. Быстро, эффективно и… экологично. Все отходы производства утилизировались тут же, через стандартные цепи. Кости в костную муку, остальное… – Он не договорил. Понятно было и так.

– Значит, цех №3 изначально был бандитским крематорием и мясорубкой на потоке, – Диана говорила холодно, отстраняя ужас. – А потом… что-то изменилось. Масштабы сократились. Но процесс остался. И знание о нём.

– Знание – это товар, – хрипло сказал Игорь. – Особенно такое. Им могли поделиться. Или продать. Старые бандиты сошли со сцены, стали чиновниками, дельцами. А инструмент остался. Удобный, проверенный, абсолютно незаметный. И у новых хозяев появились… другие потребности. Не просто избавиться от тела. А что-то с ним сделать. Или получить что-то.

– Отсюда и «особый убой», – кивнула Диана. – Отец Фёдора увидел не просто убийство. Он увидел изменение технологии. И его убрали, как технолога, вышедшего за рамки договора. А сын двадцать пять лет боялся и собирал пазл, который не мог сложить.

Она взяла в руки потрёпанное извещение о смерти.

– Мэр… Полиция… Они не просто прикрывают случайные убийства маньяка. Они охраняют инфраструктуру. Частную, теневую, но работающую на благо системы. Чистка неугодных. Утилизация. А теперь, возможно, и что-то ещё, более специфическое. Они совладельцы. Или арендаторы. И Семёнов – не привратник. Он управляющий этим филиалом ада. Семейное дело, судя по срокам.

Они замолчали. Гул города за окном теперь казался не просто шумом, а голосом этой системы – равнодушным, монотонным, поглощающим всё.

– Мы не можем это потянуть, – произнёс Игорь, глядя прямо на неё. Это была не трусость, а трезвая оценка. – Это не банда. Это часть власти. Глубоко въевшаяся, как раковая опухоль.

Диана допила своё вино и медленно поставила бокал.

Они сидели в своей кухне, за столом с пустой бутылкой и папкой, полной смерти. За стенами спал город, не подозревая, что два его усталых, израненных жителя объявили войну не призраку, а самой его гнилой, многовековой сути. И в этот раз вино не стёрло вкус дня. Оно стало горьким причастием перед долгой, беспощадной охотой.

Это противоречие висело в воздухе их кухни тяжелее, чем запах дешёвого вина. Они выстроили логичную, чудовищную цепь: бандитский конвейер, превратившийся в отлаженную систему прикрываемых убийств. Но их изначальная цель – существо, снимающее кожу в случайных местах – в эту стройную схему не вписывалось. Оно было хаотичным, словно диким зверем, выпущенным на ту же территорию, но жившим по своим, нечеловеческим законам.

– Не сходится, – скрипяще прошелся Игорь ладонью по лицу. Усталость давила на виски свинцовыми гирями. – Их метод – стерильность, порядок, утилизация. А это… это дикарство. Почти художественное. Беспорядочное.

– Если только… – начала Диана и замолчала, отведя взгляд в темноту за окном. – Если только это не часть того же процесса. Побочный эффект. Или… – Она не нашла слов. Мозг, перегруженный фактами, архивами и образами, отказался выдавать логичные конструкции.

– Или это порождение боли и страха, копившегося десятилетиями на этой скотобойне, – мрачно предположил Игорь. – Которого система не может контролировать. И чьи выходки им тоже приходится скрывать, чтобы не привлекать лишнего внимания к месту.

Мысли начали путаться, накладываться друг на друга, превращаясь в белый шум. Они упирались в стену не фактов, а собственного истощения.

– Всё, – резко сказала Диана, вставая и забирая пустые бокалы. – На сегодня хватит. Голова не варит. Будем жевать одну и ту же жвачку до рассвета, а толку – ноль.

Игорь хотел было возразить, продолжить нащупывать нить, но его собственное тело взбунтовалось: веки слипались, мысли плыли. Он видел, как у Дианы под глазами залегли тёмные, почти синие тени. Следы дня, который длился бесконечно.

– Ладно, – сдался он, и в этих словах была не слабость, а тактическое отступление. – На свежую голову.

Они молча приготовились ко сну. Ритуал был уже почти привычным. Игорь снова потянулся к своему матрасу, но Диана, уже распустив волосы, просто кивнула в сторону дивана.

– Не надо возиться с этим, – сказала она просто, без подтекста. – Просто ложись.

На этот раз они легли одновременно, снова спиной к спине, но позы были менее скованными, как будто тело уже начало принимать эту новую конфигурацию сна. Свет был погашен, и комната погрузилась в густой, душный от дождя мрак.

Но сон не приходил. Игорь ворочался, в его голове снова и снова проигрывались кадры: стерильный цех, дрожащие строчки в блокноте, и поверх этого – жуткие фотографии из первых архивов, не связанные с бойней. Две правды, которые отказывались становиться одной.

Он почувствовал лёгкое движение за спиной. Диана повернулась. Не к нему, а просто на другой бок. Её рука, ища удобного положения, случайно легла ему на плечо, и на мгновение замерла – не как ласка, а скорее как якорь, точка контакта с реальностью в этом водовороте мыслей.

– Перестань, – тихо сказала она в темноту, и он понял, что она чувствует его напряжение, его бессонную работу мозга даже через спину. – Завтра. Сейчас просто закрой глаза и успокойся.

Это был приказ. И, как ни странно, он подействовал. Игорь сделал глубокий, медленный вдох, сосредоточившись на тепле её ладони на своём плече, на звуке её ровного дыхания где-то позади, на монотонном шёпоте дождя за окном. Две нестыкующиеся правды, система и монстр, майор Семёнов и снятая кожа – всё это медленно начало тонуть в накатывающей волне усталости. Они отступили, чтобы перегруппироваться. Чтобы завтра, с холодной и безжалостной ясностью, снова попытаться соединить несоединимое. А пока что в тесной вселенной дивана было только тепло, тяжесть и тишина, которую они делили пополам.

13

Они проснулись одновременно, от единого порыва утреннего холода, пробившегося сквозь щели в раме. Но осознали это не сразу, постепенно, как возвращение в реальность после глубокого ныряния. Голова Дианы лежала на сгибе его плеча, его рука была закинута поверх её руки, ладонь раскрыта рядом с её лицом на подушке. Дыхание спуталось в один ритм.

Никто не дёрнулся, не отпрянул. Была лишь секунда оцепенения, наполненная гулом пробуждающегося сознания.

«Как так получилось?» – пронеслось у каждого в голове отдельным, почти паническим вихрем.

Слишком близко. Слишком… лично. Граница, столько лет охраняемая шутками, профессиональной сдержанностью и отдельными спальными местами, была пересечена во сне.

Тихо, стараясь не нарушить хрупкое перемирие утра, они расплелись. Диана первой скользнула с дивана, не глядя на него, и направилась в ванную. Игорь остался лежать, прикрыв глаза, прислушиваясь к звуку воды и к странной, новой тишине внутри себя. Было неловко. Но тепло. И от этого тепла становилось ещё более тревожно.

Пока Диана умывалась, Игорь поднялся, на автомате двинулся на кухню. Действия были теми же: сковорода, яйца, хлеб, кофе. Но в них появилась какая-то непривычная внимательность. Он не просто готовил завтрак. Он готовил ЗАВТРАК. Следил, чтобы яичница не подгорела, чтобы тосты были хрустящими, не сухими. Руки помнили каждое движение, а мысли витали где-то между вчерашним расследованием и теплом, только что ушедшим из-под его руки.

Они сели за стол. Избегали прямого взгляда. Брались за вилки почти одновременно. Первый же кусок, первый глоток кофе открылись им по-новому. Еда не была волшебной. Она была простой. Но вкус её был… ярче. Глубже. Кофе обжигал приятной горечью, а не просто был горячей жидкостью с кофеином. Молчание за столом было уже не тягостным, а почти комфортным, наполненным не невысказанными опасениями, а чем-то иным. Каким-то общим знанием, которое не требовало слов.

– Кофе… неплохой, – наконец произнесла Диана, не поднимая глаз от тарелки. Голос её был чуть хрипловат спросонья.

– Да, – коротко согласился Игорь. – И яйца вроде… удались.

Это были ничтожные фразы, пустые. Но произнесённые в этой новой тишине, после той ночи, они значили что-то другое. Слова стали первыми шаткими мостками через новую, внезапно открывшуюся между ними пропасть – не опасности, а близости.

Они доели, и обыденность начала постепенно возвращаться, натягивая на себя старую, привычную кожу. Но под ней уже что-то изменилось. Зёрно сомнения и тепла было посеяно. И теперь, собираясь в новый день, чтобы снова идти по следам монстра и системы, они знали, что делают это уже не просто как напарники. Как союзники, связанные чем-то гораздо более сложным и хрупким, чем общее дело. А это делало их одновременно сильнее и уязвимее, чем когда-либо прежде.

Тарелки были вымыты, крошки сметены. Ритуал нормальности был соблюдён, но обыденность уже не ложилась на плечи привычным грузом. Что-то сдвинулось, и обратной дороги не было.

Они перешли в комнату, где включили телевизор. На экране, как насмешка, сиял своим ухоженным лицом мэр города. Он говорил о «новых рабочих местах», «благоустройстве» и «светлом будущем», жестикулируя на фоне явно специально построенной для съёмок аллеи. Его голос, гладкий и фальшивый, заполнял комнату, контрастируя с мрачными мыслями, витавшими в воздухе.

Диана стояла у окна, спиной к экрану, но её плечи были напряжены от каждой лживой интонации. Игорь рассеянно вертел в пальцах потухшую сигарету, глядя в пустоту.

– Начинать нужно с него, – резко оборвала тишину Диана, обернувшись. Её взгляд был направлен не на Игоря, а на улыбающееся изображение мэра на экране. В её руках уже лежали две небольшие, тёмно-бордовые книжечки с гербом. Не лицензии фольклористов. А удостоверения.

Игорь нахмурился.

– Прямая атака на мэра? Это самоубийство. У него броня из протоколов, юристов и связей. Мы даже близко не подойдём.

– Начинать нужно с него, – сказала она тихо, но так, что каждый звук резал воздух. – Но не как граждане. Как сотрудники.

Игорь медленно взял своё удостоверение. Кожаная обложка была холодной и знакомой. Они прятали эти корочки годами, используя лишь самые глубокие слои прикрытия. Выход с ними в свет к местной власти был шагом отчаянным.

Идея висела в воздухе, дерзкая и опасная. Но в ней был ход. Не силовой, а психологический. Встряхнуть дерево на самой верхушке и посмотреть, какие твари посыпятся первыми.

– Сейчас мы – призраки, которые копаются в грязи. А с этими – мы официальное лицо системы, которое задаёт вопросы. Другого языка он не понимает. Он привык, что на его уровень поднимаются только с равным статусом. Мы дадим ему этот статус. Посмотрим, дрогнет ли его маска, когда на пороге встанет не городской сумасшедший, а капитан ФСБ. – Она говорила ледяным, аналитическим тоном, но Игорь видел в её глазах ту же решимость, что была у него самого. Это был прыжок в бездну, но прыжок расчётливый.

Она подошла к ноутбуку и открыла сайт городской администрации.

– Протокол, – пробормотала она, уже мысленно переключаясь. – Официальный запрос в администрацию. О согласовании проверки объектов городской инфраструктуры на соответствие нормам антитеррористической защищённости. С упоминанием скотобойни как потенциально уязвимого объекта. Формальный предлог. Суть он поймёт сразу.

– Это провокация, – тихо констатировал Игорь.

– Это разведка боем, – поправила Диана, захлопывая крышку ноутбука. Её глаза встретились с его взглядом. В них не было безумия. Был холодный, выверенный расчёт. – Мы застряли. Система замкнута. Нужно вставить в неё клин. Или выманить её главаря на свет.

Игорь молча смотрел на неё, а на заднем плане мэр с телеэкрана продолжал вещать о «процветании». Этот контраст был настолько жутким, что по спине пробежали мурашки. Он вдруг осознал всю глубину её отчаяния и одновременно силы. Она готова была играть с огнём, зная, что они оба могут сгореть.

– Ладно, – сдался он, отводя взгляд. Но если почувствуем хоть малейшее усиление давления, сворачиваемся. Идём в глухую оборону.

– Договорились, – кивнула Диана.

Они оба понимали, что «глухой обороны» против такой системы не существует. Но теперь у них был план. Пусть безумный, пусть рискованный. И в этом плане было странное облегчение. Они больше не реагировали. Они начали действовать.

А на экране, словно ничего не зная о буре, которую только что навлекли на его голову, мэр улыбался во весь рот, обещая городу светлое завтра. Завтра, которое Диана и Игорь теперь были полны решимости отменить. Они сменили кожу охотников из тени на мундиры дневных следователей. И эта новая кожа жгла, но давала силу. Теперь игра велась на его поле, но по их, внезапно объявленным, правилам.

14

Сменив свою машину на чёрный, неброский седан, они остановились у подъезда мэрии – здания из жёлтого кирпича, которое старалось выглядеть солидно, но напоминало скорее зуб, поражённый кариесом. Диана и Игорь вышли одновременно. На них была не привычная походная одежда, а строгие, тёмные костюмы, куплённые в спешке сегодня утром. Они смотрелись в них совершенно чуждо, как волки, натянувшие на себя овечьи шкуры.

Они прошли через рамки, предъявив корочки дежурному. Тот взглянул, глаза его округлились на долю секунды, и он почти физически отпрянул, пропуская их дальше с немым кивком. Система узнала своих. Или тех, кто притворяется своими.

В приёмной, пахнущей дешёвым кофе и страхом посетителей, их ждала не секретарша, а сразу помощник мэра – подтянутый мужчина с глазами, как у стерляди. Он улыбался, но в уголках его рта пряталась тревога.

– Капитан Орлов, капитан Соколова? Прошу, Сергей Викторович вас ждёт. Не ожидали, что вопрос антитеррористической безопасности вызовет такой… оперативный интерес федералов.

Они молча прошли за ним по длинному, щегольски отремонтированному коридору. Ковёр глушил шаги, на стенах висели безвкусные картины с видами города, которых в реальности не существовало.

Кабинет мэра был большим, залитым холодным светом люстр. За массивным столом сидел тот самый человек с телеэкрана. Вживую его улыбка была ещё фальшивее, а глаза, быстро оценивающие их с головы до ног, – холодными и живыми, как у змеи.

– Коллеги, какая неожиданная честь! – заговорил он, не вставая, лишь жестом приглашая сесть в кожаные кресла перед столом. – Чем могу помочь нашим славным органам?

Диана села, положила папку на колени. Игорь остался стоять чуть поодаль, у окна, занимая позицию для обзора.

– Сергей Викторович, спасибо, что нашли время, – начала Диана, её голос был ровным, бесстрастным, казённым. – Речь идёт о плановой проверке ряда объектов, потенциально уязвимых с точки зрения защищённости. В списке, среди прочего, городская скотобойня. Нам потребуется ваше содействие в обеспечении доступа и предоставлении документов по персоналу и графику работы за последние пять лет.

Она сделала небольшую, искусственную паузу, глядя прямо на мэра.

– Понимаем, объект специфический. Но, как вы знаете, современные угрозы могут использовать любые инфраструктурные бреши.

Лицо мэра не дрогнуло. Но его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались, костяшки побелели.