Джанан: свет очей Мурада и наследница Кёсем

— Я знаю, мой падишах, — сказала Джанан. — Но я не могу иначе. Если я перестану понимать, я перестану быть собой. А если я перестану быть собой, то зачем мне жить?

Мурад посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Джанан перехватило дыхание. Это был не гнев и не подозрение. Это было узнавание. Словно он увидел в ней что-то, что искал всю жизнь и не находил ни в ком другом.

— Я прикажу, чтобы тебе дали охрану, — сказал он наконец. — И я прикажу, чтобы валиде удвоила бдительность. Тот, кто подложил яд, не остановится. И я не хочу, чтобы ты стала следующей.

Он повернулся и вышел, и дверь закрылась за ним с тяжёлым стуком. Джанан опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди, и она чувствовала, как к глазам подступают слёзы, но не позволяла себе плакать, потому что знала: если начнёт, то уже не остановится.

---

Позже, когда она уже собиралась лечь, в дверь снова постучали. На пороге стояла Лялезар-хатун, и её лицо было хмурым, а в руках она держала небольшой свёрток.

— Валиде прислала, — сказала она, протягивая свёрток. — Она сказала, что ты хорошо справилась сегодня и что она не забывает тех, кто ей верен.

Джанан развернула свёрток. Внутри был ещё один небольшой флакон с прозрачной жидкостью и записка, написанная чьей-то рукой. «Это ещё одно противоядие. Носи с собой. Оно может спасти тебе жизнь». Джанан подняла глаза на Лялезар, но та только пожала плечами.

— Не спрашивай меня, — сказала она. — Я всего лишь передаю то, что мне велели.

Джанан спрятала флакон в складках платья и села на кровать, чувствуя, как усталость наваливается на неё всей тяжестью. Она снова спасла Айше от яда, но теперь она была в долгу перед Кёсем, а Фария ясно дала понять, что ждёт от неё выбора. И где-то во всём этом был Мурад, который смотрел на неё так, словно видел впервые.

---

Поздно ночью, когда дворец уже погрузился в тишину, Джанан сидела у окна и смотрела на звёзды. Она думала о том, что произошло, и понимала, что её жизнь в Топкапы изменилась навсегда. Она больше не была просто лекаркой. Она стала женщиной, которую заметил падишах. И теперь от неё зависело не только её собственное будущее, но и будущее тех, кого она любила.

Она вспомнила о своих татуировках, которые сделала ещё в университете, и поёжилась. Две небольшие, почти незаметные, они были её маленьким бунтом против серой жизни, но здесь, во дворце, они могли стать приговором. Если кто-то увидит их в хаммаме, если кто-то заметит рисунок на коже, то её обвинят в шпионаже или в том, что она беглая рабыня с клеймом. Джанан знала, что рано или поздно это случится, и готовилась к этому разговору, но пока что она просто прятала их под одеждой и молилась, чтобы этот день наступил как можно позже.

Глава 9. Откровенный разговор с Мурадом

Прошло два дня после истории с отравленным шербетом. Джанан почти не выходила из комнаты с травами, и это было не только осторожностью, но и необходимостью: тело всё ещё медленно восстанавливалось после яда, и каждый приступ слабости напоминал ей о том, как близко она подошла к краю. Лялезар-хатун приносила еду и молча уходила, и в её молчании было больше участия, чем в любых словах, которые она могла бы сказать.

На третий вечер Джанан сидела на скамье у окна, растирая в ступке высушенные листья мяты, когда дверь открылась без стука и без предупреждения. Она обернулась и увидела Мурада. Он стоял на пороге один, без свиты и охраны, и это было настолько не похоже на него, что у неё перехватило дыхание.

Он был в тёмном кафтане, и лицо его казалось осунувшимся, а в глазах застыла та тяжёлая, давящая усталость, которую она уже научилась узнавать. Он не двинулся с места, словно ждал, что она прогонит его, и от этого ожидания у Джанан сжалось сердце.

— Падишахим, — произнесла она, поднимаясь и кланяясь. — Вы один.

— Я знаю, — ответил он, и голос его прозвучал глухо. — Я не должен быть здесь. Но в моих покоях слишком тихо, и я не могу остаться там. Эта тишина давит на меня, словно камень.

Он прошёл вглубь комнаты и сел на скамью у стола, и Джанан опустилась напротив, не сводя с него глаз. Несколько мгновений они молчали, и тишина между ними была другой — не давящей, а наполненной чем-то, чему она не находила названия.

— Ты знаешь, что я готовлюсь отдать приказ? — спросил он вдруг, и его взгляд стал тяжёлым. — О моём брате. О Баязиде.

Джанан почувствовала, как внутри всё сжимается. Она знала о Баязиде, слышала шёпот в коридорах, видела, как при упоминании его имени лица придворных становятся непроницаемыми. Но слышать это от Мурада было совсем другим.

— Я слышала об этом, падишахим, — ответила она тихо. — В гареме говорят разное, но я не знаю, что из этого правда.

— Правда в том, что он представляет угрозу для моего трона, — произнёс Мурад, и в его голосе не было гнева, только усталость. — Он мой брат, и он амбициозен. Он окружён людьми, которые хотят использовать его, чтобы добраться до трона. Его мать Гюльбахар тоже за этим стоит. Я не могу позволить себе ждать, пока они сделают первый шаг. Потому что если он сделает его, будет слишком поздно.

Джанан молчала. Она понимала логику его слов, но также понимала и другое: за этой логикой стоял страх. Тот самый страх, который она видела в его глазах каждый раз, когда он говорил о власти.

— Вы боитесь, — сказала она, и это был не вопрос.

Мурад резко поднял на неё глаза, и в них вспыхнул гнев.

— Я не боюсь, — отрезал он. — Я султан. Я не имею права бояться.

— Вы имеете право бояться, — ответила Джанан, и голос её прозвучал твёрдо. — Вы человек. И страх — это не слабость. Слабость — это когда страх управляет вами. А вы… — она помолчала, подбирая слова. — Вы можете управлять своим страхом. Но для этого вы должны признать его.

Мурад отвёл взгляд. Его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак, и Джанан видела, как напряглись мышцы на его руке. Несколько долгих мгновений он молчал, и тишина в комнате стала такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом.

— Ты говоришь так, будто знаешь, что такое страх, — произнёс он наконец, и его голос был тихим.

— Знаю, — ответила Джанан. — Я боюсь каждый день. Боюсь, что не смогу сделать то, что должна. Боюсь, что кто-то пострадает из-за меня. Боюсь, что вы… — она запнулась, и слова застряли в горле.

Мурад посмотрел на неё, и в его взгляде что-то изменилось. Гнев ушёл, уступив место чему-то более глубокому и более уязвимому.

— Что я? — спросил он.

— Что вы не позволите себе быть человеком, — сказала Джанан, и это была правда, которую она не могла скрыть. — Что вы будете нести всё в одиночку, пока не сломаетесь. И я боюсь, что не успею вас остановить.

Мурад молчал. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было столько всего, что Джанан не могла разобрать. Потом он медленно протянул руку и коснулся её лица, и его пальцы были холодными, но в этом прикосновении было столько нежности, что у неё перехватило дыхание.

— Ты странная, хатун, — произнёс он тихо. — В этом дворце все хотят от меня чего-то. Власти, денег, защиты. А ты хочешь только, чтобы я жил.

— Да, — ответила она. — Я хочу, чтобы вы жили, мой падишах. Не как султан, не как легенда, а как человек. Потому что вы нужны мне живым.

Мурад отвёл руку и посмотрел на свои ладони, словно видел на них что-то, чего не видели другие.

— Я приказал казнить стольких людей, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я отправил на смерть визирей, янычар, бунтовщиков. И каждый раз, когда я подписываю приказ, я говорю себе, что это необходимо. Что иначе будет хаос. Но по ночам… — он замолчал, и его челюсти сжались. — По ночам я вижу их лица и я не могу уснуть. А теперь ещё и брат Баязид со своей валиде…

Джанан встала и подошла к полке с травами. Она достала мешочек с валерианой, добавила несколько капель лаванды и залила смесь горячей водой. Когда настой был готов, она протянула чашку Мураду.

— Это поможет вам уснуть, — сказала она. — И это не яд. Я проверяла.

Мурад взял чашку и посмотрел на неё долгим взглядом. Потом поднёс к губам и сделал глоток. Джанан смотрела, как он пьёт, и чувствовала, как внутри всё сжимается от надежды.

— Горько, — сказал он, но в его голосе не было недовольства.

— Зато полезно, — ответила Джанан, и на его губах появилась едва заметная улыбка, которая, возможно, была первой настоящей улыбкой, которую она видела у него.

Он допил настой и поставил чашку на стол. Потом посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание.

— Я приду завтра, — сказал он. — И послезавтра. И каждый вечер, пока ты не скажешь, что я здоров. Ты знаешь, я запретил вино в столице. Я казню тех, кто нарушает мой приказ, однако сам пью, потому что это на время унимает боль. Я знаю, что это убивает меня, но не могу остановиться. Вокруг одни предатели. Брат покушается на мой трон, валиде не видит во мне правителя, люди в столице говорят обо мне всякое.

— Вино не остановит боль. Оно лишь усугубит ситуацию. Я вылечу вас, повелитель, — ответила Джанан. — А до тех пор я буду ждать вас каждый вечер здесь.

Мурад кивнул и поднялся. Он подошёл к двери, но на пороге обернулся.

— Хатун, — произнёс он, и его голос был тихим. — Спасибо.

И он ушёл, оставив Джанан стоять посреди комнаты с сердцем, которое колотилось так, словно пыталось вырваться из груди.

Глава 10. Тень Айше

Слух о том, что случилось в покоях Айше, не утихал, а, наоборот, обрастал новыми подробностями с каждым часом. Говорили, что хасеки была вне себя от ярости, что она требовала найти виновного и что Хаджи-ага лично допрашивал служанок, но никто не признавался. Джанан понимала, что это затишье перед бурей, и старалась держаться в тени, но тень в Топкапы была ненадёжным укрытием.

Перемены в настроении Айше она почувствовала раньше, чем услышала о них. Сначала это были мелочи: служанки, которые раньше кланялись ей при встрече, теперь отводили глаза; отвар для хасеки, который Джанан готовила каждое утро, возвращался нетронутым. Потом Лялезар-хатун, заглянувшая к ней с поручением, обронила как бы между прочим, что Айше провела весь вечер в покоях падишаха и вышла оттуда с покрасневшими глазами. Джанан ничего не ответила, но внутри у неё всё сжалось от нехорошего предчувствия. Она знала, что Айше не из тех, кто сдаётся, и что затишье в её покоях было не поражением, а подготовкой к новому удару.

Удар не заставил себя ждать на следующий день, когда Джанан вызвали в покои хасеки. Айше сидела у окна, и в её облике не было той холёной уверенности, которую Джанан видела при первой встрече. Волосы её были собраны наспех, а на щеках горели красные пятна, словно она только что плакала или кричала. При виде Джанан она поднялась так резко, что скамья под ней покачнулась.

— Ты, — произнесла Айше, и её голос сорвался на хрип. — Ты думаешь, что победила? Ты думаешь, что если падишах посмотрел на тебя один раз, то ты уже заняла моё место?

Джанан остановилась в нескольких шагах от неё и медленно склонила голову в поклоне. Она понимала, что любое слово сейчас может быть использовано против неё, но молчание было бы ещё опаснее.

— Султаным, — сказала она ровно, — я не претендую на ваше место. Я всего лишь лекарка, и моё дело — лечить, а не отнимать.

Айше усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Джанан почти почувствовала её вкус на своих губах.

— Лечить, — повторила хасеки, и её голос дрогнул. — Ты лечишь его от вина, от бессонницы, от страха. А я… — она запнулась, и на её глазах выступили слёзы. — Я была рядом с ним, когда он был ещё шехзаде. Я знала его до того, как он стал падишахом, до того, как эта корона превратила его в чужого человека. Я родила ему двоих детей. Я отдала ему всё, что у меня было, а он…

Она отвернулась к окну и смахнула слёзы тыльной стороной ладони, словно стыдясь их.

— Он больше не смотрит на меня так, как раньше, — продолжила она, и её голос стал тише. — Он приходит ко мне, потому что так положено, потому что я хасеки, потому что у нас дети. Но его мысли не со мной. Они с тобой.

Джанан молчала. Она понимала, что Айше говорит не для того, чтобы её услышать, а для того, чтобы выплеснуть ту боль, которую носила в себе слишком долго.

— Я не могу это изменить, султаным, — сказала она наконец. — Я не могу заставить падишаха думать иначе. Я могу только быть рядом, когда он позволяет.

Айше резко обернулась, и в её глазах снова вспыхнул тот самый огонь, который Джанан видела при первой встрече.

— Быть рядом, — произнесла она с горечью. — Ты думаешь, что быть рядом — этого достаточно? Ты думаешь, что сможешь удержать его? Он не удерживается. Он уходит. Всегда уходит. И ты останешься одна, хатун, с разбитым сердцем и воспоминаниями о том, как он смотрел на тебя, пока не нашёл кого-то другого. Ты же знаешь Фарию? Эта принцесса покорила его сердце, но теперь он тоже не смотрит на неё с теплотой. То же случится и с тобой, хатун!

— Возможно, — ответила Джанан, и это было честно. — Но я не могу отступить только потому, что боюсь боли. Если я отступлю, я предам не только его, но и себя.

Айше смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что Джанан не могла разобрать. Ярость, отчаяние, зависть и что-то ещё, похожее на усталое понимание.

— Уходи, — сказала она наконец, и её голос был холоден, как лёд. — Уходи и не возвращайся. И если ты думаешь, что я оставлю это так, ты ошибаешься. Ты пожалеешь о том, что султан Мурад пришёл к тебе тогда!

Джанан поклонилась и вышла, и когда дверь за ней закрылась, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди, и она чувствовала, что этот разговор был не концом, а началом чего-то гораздо более опасного.

---

Вечером того же дня Айше стояла в покоях Мурада и смотрела на него так, словно видела впервые. Он сидел за столом, заваленным картами и донесениями, и его лицо было усталым и отстранённым. Он почти не поднял глаз, когда она вошла, и это равнодушие было хуже любого гнева.

— Ты больше не приходишь ко мне, — сказала Айше, и её голос дрожал. — Ты не смотришь на меня. Ты не говоришь со мной. Что случилось, падишах? Что я сделала не так?

Мурад отложил перо и посмотрел на неё. В его взгляде не было тепла, но не было и жестокости — только усталость человека, который слишком долго несёт на себе груз, который его раздавливает.

— Ты ничего не сделала, Айше, — ответил он, и его голос прозвучал ровно. — Просто я больше не тот, кем был. И ты это знаешь.

— Я знаю, что ты изменился, — сказала она, и слёзы снова подступили к её глазам. — Но я не знаю почему. Я не знаю, что с тобой происходит. Ты закрываешься от меня, ты пьёшь, ты…

— Довольно, — перебил он, и в его голосе впервые за весь разговор появилась сталь. — Я не обязан отчитываться перед тобой. Ты моя хасеки, но это не даёт тебе права допрашивать меня. Помни, кто сейчас перед тобой.

Айше отшатнулась, словно он ударил её. Несколько мгновений она стояла неподвижно, глядя на него широко раскрытыми глазами, а потом медленно опустилась на колени и склонила голову.

— Прости меня, Мурад, — прошептала она. — Я не хотела тебя обидеть.

Мурад отвернулся и снова взялся за бумаги.

— Иди, — сказал он. — Мне нужно работать.

Айше поднялась и вышла, и когда дверь за ней закрылась, она прислонилась к стене и дала волю слезам, которые сдерживала всё это время. Она плакала не от обиды, а от чего-то более глубокого — от понимания, что потеряла его. Не сегодня, не вчера, а давно, может быть, ещё тогда, когда он взошёл на трон и стал тем, кого она не могла узнать.

---

Позже, в своих покоях, Айше сидела у стола и смотрела на чистый лист бумаги. Её глаза были сухими, а лицо — спокойным, и в этом спокойствии было что-то страшнее любых слёз. Она обмакнула перо в чернила и начала писать. Слова давались ей легко, потому что она вынашивала их в себе слишком долго. Она писала не Мураду и не Кёсем. Она писала людям, которые были недовольны политикой падишаха и которые искали любого повода, чтобы ослабить его власть.

«В гареме падишаха появилась женщина, — писала она, — которая имеет на него слишком большое влияние. Она чужестранка, и её прошлое покрыто тайной. Если вы хотите ослабить падишаха, начните с неё».

Она сложила письмо и запечатала его, а потом позвала служанку и велела передать его человеку, которого знала только она. Когда служанка ушла, Айше откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Она знала, что делает, и знала, чем это может для неё закончиться. Но она также знала, что не может просто сидеть и смотреть, как её место занимает другая.

---

Тем временем в другой части дворца, в покоях Гюльбахар-султан, шёл совсем другой разговор. Гюльбахар сидела напротив Синан-паши, и её лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый холодный огонь, который Джанан уже видела у Фарии. Синан-паша был одним из немногих, кто оставался верен ей, и она знала, что может на него положиться.

— Падишах готовит указ о Баязиде, — сказала Гюльбахар, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я слышала, что он советовался с шейх-уль-исламом о том, можно ли казнить брата без прямых доказательств покушения на трон.

Синан-паша нахмурился.

— Это опасно, султаным. Если падишах решится, никто не сможет его остановить. Он уже запер Касыма в покоях сумасшедшего Мустафы за то, что тот опозорил гарем, и теперь…

— Касым сам виноват, — перебила его Гюльбахар, и в её голосе не было жалости. — Он не должен был связываться с девушкой из гарема падишаха. Теперь он заперт с безумным Мустафой, и это его наказание. Но Баязид… — она сделала паузу, и её голос дрогнул. — Мой сын не виноват ни в чём. Он не предавал падишаха. Он просто родился шехзаде, и это его единственный грех.

Синан-паша молчал. Он знал, что Гюльбахар права, но также знал, что в этом дворце правда не всегда имеет значение.

— Что вы хотите, чтобы я сделал, султаным? — спросил он наконец.

Гюльбахар наклонилась вперёд, и её глаза сузились.

— Я хочу, чтобы ты был готов. Если падишах отдаст приказ о казни Баязида, мы должны быть готовы действовать. У нас есть сторонники среди янычар. У нас есть люди в Диване. Мы не можем позволить, чтобы мой сын погиб от рук этого кровавого тирана.

Синан-паша кивнул, но в его взгляде была тревога.

— Это может привести к гражданской войне, султаным. Если мы выступим против падишаха, империя погрузится в хаос.

— Хаос лучше, чем смерть моего сына, — ответила Гюльбахар, и в её голосе была такая решимость, что Синан-паша понял: спорить бесполезно. — Готовься. И будь осторожен. Если валиде узнает о наших планах, она уничтожит нас всех.

---

Джанан узнала об этих событиях позже, когда Лялезар-хатун, вернувшись с рынка, рассказала ей о том, что говорят в городе. Говорили о Касыме, запертом с безумным Мустафой, и о том, что его крики по ночам слышны даже в коридорах дворца. Говорили о Баязиде, которого падишах подозревает в измене султану, и о том, что Гюльбахар ищет союзников, чтобы защитить сына. И говорили о странной женщине в гареме, которая осмелилась перечить самому падишаху и которая, возможно, скоро поплатится за свою смелость.

Джанан слушала и понимала, что дворец превращается в пороховую бочку, и что рано или поздно искра попадёт в неё. Она не знала, кто именно подложил яд в шербет, о котором шептались служанки, но она чувствовала, что за всеми этими событиями стоит чья-то холодная, расчётливая рука.

Вечером она сидела у окна и смотрела на звёзды, и мысли её были тяжёлыми. Она думала о Мураде, о его усталости, о его страхах, о том, как он смотрел на неё, когда говорил о своих ночных кошмарах. И она думала о том, что теперь ей придётся не только лечить его тело, но и защищать его от тех, кто хочет использовать его слабость.

Она знала, что Айше не простит её. Знала, что Фария ждёт удобного момента, чтобы нанести удар. Знала, что Гюльбахар и Синан-паша готовят что-то, что может потрясти дворец до основания. И где-то во всём этом был Баязид, молодой шехзаде, который не сделал ничего плохого, кроме того, что родился не тем, кем нужно.

Джанан закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Она не могла остановить бурю, которая надвигалась. Но она могла быть рядом с Мурадом, когда она разразится. И это было всё, что она могла сделать на данный момент.

Глава 11. Пожар

Пожар начался на рассвете, и Джанан проснулась от запаха дыма, который был таким густым, что, казалось, пропитал даже каменные стены. Она выбежала в коридор и увидела, что слуги бегут в разные стороны, а где-то в глубине дворца слышны крики и треск горящего дерева. Огонь пришёл со стороны квартала Джибали, где стояли лавки и склады, и ветер нёс его дальше, к стенам Топкапы, и никто не мог сказать, где он остановится.

Лялезар-хатун появилась рядом так внезапно, что Джанан вздрогнула. Лицо женщины было серым от пыли, и в глазах застыл страх, который она даже не пыталась скрыть. Она схватила Джанан за руку и потащила её в сторону женской половины, говоря на ходу, что огонь уже перекинулся на хозяйственные постройки и что Хаджи-ага приказал выносить всё, что можно вынести, потому что если пламя доберётся до гарема, то спасать будет уже некого.

В коридорах царил хаос, которого Джанан не видела даже в самые тревожные дни. Служанки тащили сундуки и узлы, евнухи выводили наложниц, которые плакали и цеплялись друг за друга, а откуда-то сверху, с галереи, доносился голос Атике-султан, которая требовала, чтобы ей немедленно сказали, где Силахдар Мустафа-ага и почему его до сих пор нет. Гевхерхан-султан стояла рядом с сестрой, и её лицо было бледным, но она молчала, и в этом молчании было больше страха, чем в криках Атике.

Джанан не стала ждать, пока её куда-нибудь отправят. Она рванулась в сторону комнаты, где хранились дворцовые книги и записи, потому что понимала, что если огонь доберётся до них, то сгорят не просто бумаги, а память о людях, которые жили и умерли в этих стенах. Лялезар-хатун крикнула ей вслед, чтобы она остановилась, но Джанан уже не слышала её. Она бежала по коридору, затянутому дымом, и в какой-то момент ей показалось, что она задыхается, но она заставила себя идти дальше, потому что не могла позволить себе остановиться.

В комнате с архивами уже никого не было. Огонь ещё не добрался сюда, но дым был таким густым, что Джанан почти ничего не видела. Она схватила первую попавшуюся под руки ткань, намочила её водой из кувшина, который стоял на столе, и прижала к лицу, а потом начала собирать свитки и книги, которые лежали на полках. Она складывала их в большой сундук, который стоял у стены, и когда сундук наполнился, она попыталась его поднять, но он был слишком тяжёлым. Тогда она стала выносить книги по одной, и каждый раз, когда она возвращалась, огонь был всё ближе.

На третий раз, когда она выбежала из комнаты с охапкой свитков, она услышала детский плач. Он доносился из соседней комнаты, и Джанан, не раздумывая, бросилась туда. В комнате, затянутой дымом, она увидела маленькую девочку, которая сидела на полу и плакала, прижимая к груди куклу. Джанан схватила её на руки и прижала к себе, и девочка, почувствовав тепло, обхватила её за шею и затихла. Джанан выбежала в коридор и побежала в сторону выхода, и в этот момент потолок за её спиной с треском рухнул, и огонь вырвался наружу.

---

Мурад стоял во внутреннем дворе, окружённый свитой, и его лицо было чёрным от копоти и ярости. Он отдавал приказы, и его голос перекрывал шум пожара, но Джанан видела, что он едва сдерживается. Кеманкеш Кара Мустафа-ага стоял рядом с ним, и его обычно спокойное лицо было напряжённым, а Силахдар Мустафа-ага то и дело бросал взгляды в сторону гарема, словно искал кого-то в толпе. Атике-султан уже была рядом с ним и что-то говорила, но Силахдар почти не слушал её, и это не укрылось от Гевхерхан, которая стояла чуть поодаль и смотрела на них с выражением, которое Джанан не могла разобрать.