Джанан: свет очей Мурада и наследница Кёсем

Джанан вышла из дыма, держа девочку на руках, и на мгновение во дворе стало тихо. Мурад обернулся, и его взгляд упал на неё, и в этом взгляде было столько всего, что Джанан почувствовала, как у неё подгибаются колени. Он смотрел на её обожжённые руки, на её лицо, покрытое сажей, на ребёнка, которого она прижимала к себе, и что-то в его лице изменилось. Он шагнул к ней, и его голос, когда он заговорил, был хриплым.

— Ты, — произнёс он. — Ты вынесла ребёнка.

— Я не могла оставить её там, падишахим, — ответила Джанан, и голос её дрогнул. — Она была одна. И она плакала.

Мурад молчал. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни гнева, ни подозрения. Было что-то другое, чего Джанан не могла назвать, но от чего у неё перехватило дыхание. Потом он отвернулся и отдал приказ, чтобы ребёнка отнесли к валиде, а Джанан отвели в безопасное место, и его голос снова стал жёстким и деловым, но Джанан успела заметить, как его пальцы, сжатые в кулак, дрожат.

---

К вечеру огонь удалось остановить. Пожар уничтожил пятую часть города, и в Топкапы не осталось ни одной комнаты, где бы не пахло дымом. Кёсем-султан собрала у себя всех, кто был хоть чем-то полезен, и её лицо было спокойным, но в глазах застыла та самая тяжесть, которую Джанан уже видела, когда валиде говорила о вещах, которые её пугали. Она сказала, что пожар начался не сам по себе, что кто-то поджёг склады, и что она знает, кто это сделал, но пока не может ничего доказать.

Джанан слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она вспомнила, как Гюльбахар-султан в последние дни была особенно тихой и как Синан-паша приходил к ней в покои поздними вечерами. Она вспомнила, как Айше говорила о том, что Гюльбахар плетёт интриги, чтобы защитить Баязида, и поняла, что пожар был не случайностью, а частью чьей-то игры, которая должна была отвлечь внимание от готовящегося приказа о казни шехзаде.

Мурад, стоявший у окна, слушал валиде молча, и его лицо было непроницаемым. Когда Кёсем закончила, он повернулся и посмотрел на неё, и в его глазах горел тот самый огонь, который Джанан видела, когда он говорил о своих страхах.

— Я найду виновного, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём была такая решимость, что никто не посмел возразить. — И я накажу его так, чтобы никто больше не посмел играть с огнём в моём городе.

---

Позже, когда Джанан уже собиралась уходить, её остановил Хаджи-ага. Он сказал, что падишах приказал выделить ей отдельные покои, потому что она рисковала жизнью ради ребёнка и ради архивов, и что это не награда, а признание её заслуг. Джанан растерялась, потому что не ждала ничего подобного, но Хаджи-ага смотрел на неё с таким выражением, словно ждал, что она откажется, и она поняла, что отказываться нельзя.

Когда она вернулась в гарем, чтобы собрать свои вещи, Айше уже ждала её у дверей. Её лицо было бледным, а в глазах горела та самая ярость, которую Джанан видела в день разговора о Баязиде. Она шагнула к Джанан так резко, что служанки за её спиной испуганно отшатнулись.

— Ты думаешь, что стала героиней, хатун? — произнесла Айше, и её голос дрожал. — Ты думаешь, что если вынесла ребёнка из огня, то теперь падишах будет смотреть на тебя иначе? Он не смотрит на тебя иначе. Он никогда не смотрит иначе. Он просто использует тебя, как использовал меня и Фарию.

Джанан посмотрела на неё и почувствовала не гнев, а усталость. Она слишком устала от этого дворца, от его интриг, от людей, которые видели в ней только соперницу, а не человека.

— Я не думаю, что стала героиней, султаным, — ответила она тихо. — Я просто сделала то, что должна была сделать. И если падишах смотрит на меня иначе, то это его выбор, а не мой.

Айше открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент из-за угла вышел Силахдар Мустафа-ага и, увидев их, остановился. Айше бросила на него быстрый взгляд и замолчала, а Джанан воспользовалась этой паузой, чтобы пройти мимо и скрыться в своей комнате. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце. Она понимала, что Айше не простит ей этого, и что теперь вражда между ними станет ещё более открытой. Но она также понимала, что не может отступить, потому что отступать было некуда.

Глава 12. Награда

Утром после пожара Джанан перевели в новые покои, и это была не просто комната, а небольшая светлая горница с окном, выходящим в сад, где росли розы и жасмин. Лялезар-хатун, помогавшая ей переносить вещи, то и дело бросала на неё странные взгляды, словно пыталась понять, как эта чужестранка умудрилась за несколько недель получить то, чего другие добивались годами. Джанан не объясняла ничего, потому что и сама не до конца понимала, что происходит. Она просто складывала травы на полки и старалась не думать о том, что теперь её жизнь стала ещё более заметной.

К полудню за ней пришёл Хаджи-ага и сказал, что падишах желает её видеть. Джанан надела лучшее из своих платьев, которое было хоть и простым, но чистым и опрятным, и пошла за главным евнухом через анфиладу коридоров, где после пожара всё ещё пахло дымом и сыростью. Мурад ждал её в небольшой комнате, которая служила ему кабинетом. Он стоял у стола, заваленного картами и донесениями, и когда Джанан вошла, поднял на неё глаза, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание.

— Садись, — сказал он, указывая на скамью. — Мне нужно с тобой поговорить.

Джанан села, сложив руки на коленях, и приготовилась слушать. Мурад некоторое время молчал, словно подбирая слова, а потом заговорил, и его голос был ровным, почти сухим.

— Ты вынесла ребёнка из огня, — произнёс он. — Ты спасла архивы, которые могли сгореть. Ты рисковала жизнью, когда могла остаться в безопасности. Я не привык благодарить, но я умею ценить то, что для меня делают.

Он сделал паузу и посмотрел на неё так, словно ждал, что она скажет что-нибудь в ответ, но Джанан молчала, потому что понимала: сейчас не время для слов.

— Я приказал выделить тебе новые покои и дать всё, что ты попросишь, — продолжил Мурад. — Если тебе нужны травы, книги, слуги — скажи, и ты получишь это. Я не хочу, чтобы ты думала, что твоя служба остаётся незамеченной.

— Я не служу за награду, падишахим, — ответила Джанан тихо. — Я служу, потому что не могу иначе.

Мурад усмехнулся, и в этой усмешке была горечь, которую она уже привыкла слышать в его голосе.

— Все так говорят, — произнёс он. — А потом просят земли, деньги, титулы. Ты первая, кто говорит это и не просит ничего.

— Я не все, падишахим, — сказала Джанан, и на его губах появилась едва заметная улыбка.

Он отошёл к окну и какое-то время смотрел на сад, а потом снова повернулся к ней, и его лицо стало серьёзным.

— Есть ещё одно дело, — сказал он, и голос его стал тяжелее. — Ты, наверное, слышала о моём брате Баязиде.

Джанан кивнула. Она слышала об этом больше, чем хотела бы, и знала, что над дворцом нависла тень, которая с каждым днём становилась всё гуще.

— Я получил фетву, — продолжил Мурад, и его голос дрогнул. — Шейх-уль-ислам дал разрешение на его казнь. Я должен подписать приказ, но… — он замолчал и посмотрел на свои руки, словно искал в них ответ. — Я не могу.

Джанан смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от боли. Она понимала, что он говорит ей то, чего не говорил никому, и что это признание было для него почти невозможным.

— Почему? — спросила она тихо.

— Потому что он мой брат, — ответил Мурад, и в его голосе была такая усталость, что, казалось, она раздавит его. — Потому что я помню, как мы играли в саду, когда были детьми. Потому что он не сделал ничего, кроме того, что родился шехзаде. И потому что я знаю, что если я подпишу этот приказ, то буду видеть его лицо до конца своих дней.

Джанан молчала. Она понимала, что не может сказать ему, что делать, потому что это было не её решение. Но она также понимала, что не может просто сидеть и смотреть, как он страдает.

— Падишахим, — сказала она наконец, — вы не обязаны решать это сегодня. Вы можете подождать. Дать себе время.

Мурад покачал головой.

— Время — это роскошь, которой у меня нет, — ответил он. — Гюльбахар не остановится. Я планирую выслать её из столицы, хотя и её следует казнить. Если я не сделаю этого сейчас, она использует Баязида, чтобы свергнуть меня, и тогда погибнут все. Я не могу рисковать империей ради одного человека, даже если этот человек — мой брат.

Джанан встала и подошла к нему. Она не коснулась его, потому что понимала, что сейчас это было бы слишком, но она стояла рядом, и этого было достаточно.

— Тогда сделайте так, чтобы у вас не было выбора, — сказала она тихо. — Найдите способ сохранить ему жизнь, не подвергая опасности трон. Вы султан. Вы можете изменить закон. Вы можете отправить его в ссылку, в Египет, куда угодно, где он не будет представлять для вас угрозы.

Мурад посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты говоришь, как моя валиде, — произнёс он. — Она тоже всегда ищет способ обойти закон, чтобы спасти тех, кого любит.

— Возможно, — ответила Джанан. — Но я говорю не как валиде. Я говорю как человек, который видел слишком много смертей и не хочет видеть ещё одну.

Мурад отвернулся и снова посмотрел в окно.

— Я подумаю над твоими словами, — сказал он наконец. — А теперь иди. Мне нужно побыть одному.

Джанан поклонилась и вышла, и когда дверь за ней закрылась, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Она понимала, что только что вмешалась в то, во что вмешиваться было опасно, и что теперь её слова могут либо спасти Баязида, либо погубить её саму.

---

Вернувшись в гарем, она столкнулась с Кёсем. Валиде стояла в коридоре с Хаджи-агой и о чём-то говорила ему вполголоса, но когда Джанан появилась, она замолчала и посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.

— Ты была у падишаха, — сказала Кёсем, и это был не вопрос. — О чём вы говорили?

Джанан понимала, что врать бесполезно, и что валиде всё равно узнает правду, если захочет.

— О Баязиде, валиде, — ответила она. — Падишах получил фетву, но не хочет подписывать приказ. Я сказала ему, что он может найти другой способ.

Кёсем молчала, и её лицо оставалось непроницаемым. Потом она медленно кивнула, и в её глазах появилось что-то такое, чего Джанан не ожидала увидеть, — уважение.

— Ты смела, — произнесла она. — Возможно, именно это и нужно моему сыну. — Она сделала паузу. — Я не хочу, чтобы Баязид умер. Я воспитала его. Но я также не хочу, чтобы он стал оружием в руках Гюльбахар. Если ты сможешь найти способ сохранить ему жизнь и обезопасить трон, я буду... — она запнулась, словно слово давалось ей с трудом, — признательна тебе.

Джанан кивнула и хотела уйти, но Кёсем остановила её, коснувшись её руки.

— Будь осторожна, хатун, — сказала она тихо. — Гюльбахар уже знает, что ты вмешалась. И она не из тех, кто прощает тех, кто встаёт у неё на пути.

---

Вечером того же дня, когда Джанан сидела в своих новых покоях и перебирала травы, дверь открылась без стука, и на пороге появилась Гюльбахар-султан. Она была бледна, и её глаза горели тем самым огнём, который Джанан уже видела у Айше, но в нём было что-то более опасное, потому что за ним стояла не обида, а решимость.

— Ты, — произнесла Гюльбахар, и её голос дрожал. — Ты говорила с падишахом о моём сыне. Ты сказала ему, чтобы он не подписывал приказ.

Джанан поднялась и поклонилась, стараясь, чтобы движения были спокойными.

— Султаным, — сказала она, — я сказала только то, что считала правильным. Я не хочу, чтобы шехзаде Баязид умер.

Гюльбахар шагнула к ней, и в её глазах была такая ярость, что Джанан невольно отступила на шаг.

— Ты не хочешь, чтобы он умер? — переспросила она. — Ты, чужестранка, которая появилась здесь несколько недель назад и уже лезет в дела, которые тебя не касаются? Ты думаешь, что можешь спасти моего сына? Ты думаешь, что падишах послушает тебя?

— Я не знаю, послушает ли он, — ответила Джанан, и голос её прозвучал твёрдо. — Но я знаю, что не могу стоять в стороне, когда кто-то должен умереть.

Гюльбахар смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что Джанан не могла разобрать. Ярость, страх, отчаяние и что-то ещё, похожее на усталое понимание.

— Ты думаешь, что ты лучше меня? — прошептала Гюльбахар. — Ты думаешь, что твои слова что-то изменят? Падишах уже подписал приказ. Он сделал это сегодня вечером. И мой сын умрёт, что бы ты ни говорила.

Она отвернулась и вышла, и дверь за ней закрылась с тяжёлым стуком. Джанан осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она опоздала. Мурад подписал приказ, и теперь неизвестно, что ждёт нас.

---

Позже, когда она уже собиралась лечь, в дверь постучали, и на пороге появился Хаджи-ага. Его лицо было хмурым, и в руках он держал небольшой свёрток.

— Падишах прислал, — сказал он, протягивая свёрток. — Он сказал, что ты хорошо справилась сегодня. И что он не забывает тех, кто ему верен.

Джанан развернула свёрток. Внутри была небольшая книга в кожаном переплёте и записка, написанная рукой Мурада. «Это трактат по медицине, который я нашёл в библиотеке. Я подумал, что тебе будет интересно. Спасибо за то, что ты сказала мне сегодня. Даже если я не смог последовать твоему совету».

Джанан прижала книгу к груди и закрыла глаза. Она понимала, что Мурад не смог спасти брата, но также понимала и другое: он слышал её. И этого было достаточно, чтобы она продолжила бороться.

Глава 13. Клевета в письме

Утро началось с того, что Хаджи-ага явился в покои Джанан без предупреждения и, не тратя времени на объяснения, велел ей следовать за ним. Лицо главного евнуха было непроницаемым, но в глазах застыло то самое выражение, которое Джанан уже научилась узнавать: беда. Она не стала спрашивать, куда её ведут и зачем, потому что понимала, что ответов всё равно не получит. Она просто накинула платок на плечи и пошла следом, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

Мурад ждал её в том же кабинете, где они говорили о Баязиде. Но теперь он не сидел за столом, а стоял у окна, и в его руке был смятый лист бумаги. Когда Джанан вошла, он обернулся, и она увидела, что его лицо искажено гневом, а глаза горят тем самым огнём, который она видела лишь однажды — в день, когда он говорил о казни брата. Он швырнул лист на стол и кивнул Хаджи-аге, чтобы тот вышел.

— Читай, — произнёс Мурад, и его голос прозвучал так резко, что Джанан вздрогнула.

Она подошла к столу и взяла письмо. Почерк был незнакомым, но слова были написаны размашисто, словно человек спешил или хотел, чтобы их прочли как можно скорее. «Я знаю, кто ты и что ты делаешь. Ты не лекарка. Ты шпионка, посланная врагами падишаха. Я видел тебя с янычарами, которые готовят бунт. Если ты не уйдёшь из дворца, я расскажу всё падишаху». Джанан подняла глаза на Мурада, и в её взгляде не было страха, только усталость.

— Это ложь, мой падишах, — сказала она ровно. — Я никогда не встречалась с янычарами и не готовила никаких бунтов. Я могу объяснить всё.

— Тогда откуда это письмо? — спросил Мурад, и его голос дрогнул. — Кто-то видел тебя с ними. Кто-то знает о тебе то, чего не знаю я.

Джанан покачала головой и поднесла письмо ближе к свету. Она не была экспертом по почеркам, но кое-что она знала из книг и из того, чему её учили в университете. Чернила были свежими, но на бумаге уже появились небольшие пятна, которые говорили о том, что писал человек, торопившийся или нервничавший. А ещё была одна деталь: в углу листа, едва заметный, остался след от пальца, испачканного чем-то красным. Она знала этот след. Такая краска была только в покоях Айше, потому что хасеки использовала её для своих румян.

— Падишах, — сказала Джанан, поднимая глаза. — Это письмо написал не янычар. Его написала женщина. И эта женщина — Айше-хасеки.

Мурад нахмурился, и в его взгляде появилось что-то новое — не гнев, а замешательство.

— Почему ты так решила? — спросил он.

Джанан протянула ему письмо и указала на след в углу.

— Вот, — сказала она. — Это румяна. Такие румяна есть только у хасеки, и она единственная, кто мог оставить этот след. Почерк тоже женский: буквы слишком округлые, а нажим слишком лёгкий для мужской руки. И ещё одно: в письме говорится, что я встречалась с янычарами. Но я не выходила из дворца уже больше недели. Если бы я действительно с кем-то встречалась, это было бы либо здесь, во дворце, либо за его стенами. Но я не покидала гарем.

Мурад молчал. Он смотрел на письмо, и его лицо медленно менялось, словно он видел в нём что-то, чего не замечал раньше. Потом он поднял глаза на Джанан, и в них больше не было гнева. Была усталость.

— Айше, — произнёс он тихо, и это был не вопрос, а утверждение. — Она не остановится.

— Я знаю, падишахим, — ответила Джанан. — Но это не главное. Главное — то, что она написала правду о янычарах. Они действительно готовят бунт. И они хотят спасти шехзаде Баязида от вашего меча.

Мурад резко выпрямился, и его глаза сузились.

— Откуда ты знаешь о бунте? — спросил он, и в его голосе снова появилась сталь.

— Я слышала, как об этом говорили, — ответила Джанан. — Гюльбахар-султан и Синан-паша не сидят сложа руки. Наверное, вы удивитесь, но Синан-паша совсем не тот, кем кажется. Он связан с рыцарским орденом иезуитов. Это место находится там, где вы и не подозревали. Всё это время ваши враги обсуждали план, как свергнуть вас с престола. Они плетут интриги. Они ищут союзников среди янычар, и некоторые из них уже согласились помочь. Они планируют выступить, когда вы отдадите приказ о казни. Они хотят использовать момент, чтобы поднять мятеж и посадить Баязида на трон. Мне известно, что Синан-паша долгие годы служит вам верой и правдой, но он предатель, который объединился с Гюльбахар-султан и иезуитскими рыцарями. Не спрашивайте меня, откуда у меня такая информация. Просто я должна показать вам одно место, где они долгое время укрывались от ваших глаз, и вы всё сращу поймёте сами. Завтра у них будет собрание. Я проведу вас туда, и вы увидите всё своими глазами.

Мурад смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что Джанан не могла разобрать. Гнев, страх, недоверие и что-то ещё, похожее на боль.

— Ты говоришь мне это, — произнёс он медленно. — Ты, которая просила меня не казнить брата. Ты, которой его жаль. И всё равно предупреждаешь меня о бунте. А ещё и этот Синан-паша… Я совсем не подозревал его в заговоре.

— Да, падишахим, — ответила Джанан, и голос её дрогнул. — Мне жаль Баязида. Но я не могу позволить, чтобы из-за него погибла целая империя. И я не могу позволить, чтобы вы потеряли трон.

Мурад молчал. Он смотрел на неё так, словно видел впервые, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Потом он отвернулся к окну и отдал приказ, и его голос снова стал жёстким и деловым.

---

Янычар, которые готовили бунт, схватили. Мурад не стал ждать и не стал вести переговоры. Он приказал казнить главарей, и когда Джанан узнала об этом от Лялезар-хатун, она почувствовала, как внутри всё холодеет. Она знала, что так будет, но всё равно не была готова к тому, что это произойдёт так быстро.

Кёсем вызвала Джанан к себе в тот же день. Валиде сидела в кресле у окна, и её лицо было спокойным, но в глазах застыла та самая тяжесть, которую Джанан уже видела, когда валиде говорила о вещах, которые её пугали.

— Я слышала, что ты сделала, — сказала Кёсем, и её голос прозвучал ровно. — Ты предупредила моего сына о бунте, хотя знала, что это может стоить жизни Баязиду. Почему?

— Потому что он мне небезразличен, валиде, — ответила Джанан.

Кёсем смотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, чего Джанан не ожидала увидеть, — уважение.

— Ты выбрала его, — произнесла валиде медленно. — Несмотря на жалость. Несмотря на то, что Баязид не сделал ничего плохого. Ты выбрала моего сына. И это… — она сделала паузу, словно слово давалось ей с трудом, — это то, что я ценю больше всего.

Она поднялась и подошла к Джанан, и её пальцы, холодные и сухие, коснулись её руки.

— Ты не просто лекарка, — сказала Кёсем. — Ты та, кто может защитить его, когда меня не станет. И я не забуду этого.

---

Позже Мурад снова пришёл к ней. Он был бледен, и в его глазах застыла та самая усталость, которая, казалось, никогда его не покидала. Он сел на скамью и некоторое время молчал, глядя на свои руки.

— Я назначил день, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Через три дня Баязид и Гюльбахар будут казнены. Оба. Я не могу оставить их вживых, потому что они не остановятся.

Джанан молчала. Она понимала, что не может сказать ему, что это неправильно, потому что это было бы ложью. Она просто подошла и села рядом, и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах.

— Я не хочу этого, — произнёс Мурад, и его голос дрогнул. — Но я должен. Ради нашей великой Османской империи. Ради всех, кто ещё жив.

Джанан протянула руку и коснулась его руки, и это прикосновение было единственным, что она могла ему дать.

Глава 14. Суд

Мурад не стал ждать до утра. Едва Джанан закончила говорить, он поднялся из-за стола и отдал приказ Хаджи-аге собрать людей, и в его голосе была такая решимость, что главный евнух не посмел возразить. Джанан стояла рядом и смотрела, как султан надевает кафтан и проверяет кинжал на поясе, и понимала, что этот момент изменит всё — и для него, и для неё, и для тех, кто сейчас сидел в подвале и не подозревал, что их последний час уже близок.

— Пойдём, — сказал Мурад. — Ты знаешь дорогу, и я хочу, чтобы ты видела, что бывает с теми, кто предаёт меня.

Они вышли в коридор, где их уже ждали Хаджи-ага и десяток стражников с факелами, и двинулись в сторону старого крыла, где стены были толще, а воздух — тяжелее.

Подвал встретил их запахом сырости и горелой смолы. Джанан шла рядом с Мурадом, и её рука почти касалась его руки, но она не позволяла себе взять его за пальцы, потому что понимала, что сейчас он не мужчина, а султан, и любое проявление слабости могло быть использовано против него. За ними следовали стражники, и их шаги гулко отдавались в тишине коридора, а факелы выхватывали из темноты сырые стены и лужи на полу.

Дверь в дальнюю комнату была приоткрыта, и оттуда выбивался свет. Мурад остановился и жестом приказал стражникам ждать. Потом он толкнул дверь и вошёл, и Джанан шагнула следом, и то, что она увидела, заставило её сердце сжаться.

За длинным столом сидели семеро мужчин. Синан-паша стоял во главе стола, склонившись над картой, и его палец скользил по линиям, которые обозначали коридоры дворца. Рядом с ним сидели двое янычарских командиров, которых Джанан видела на площади в день запрета, и ещё несколько человек в тёмных кафтанах, чьи лица были ей незнакомы. На столе лежали бумаги, печати и небольшой кинжал с инкрустированной рукоятью, и при виде этого кинжала Джанан почувствовала, как внутри всё холодеет.

Тишина, которая наступила, была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Синан-паша медленно выпрямился, и его лицо побелело, но в глазах не было страха. Только холодное, расчётливое спокойствие человека, который знал, что рано или поздно этот момент наступит.

— Падишахим, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно. — Я могу всё объяснить.

— Ты можешь объяснить, почему ты столько лет притворялся, будто верно служишь мне и династии? — перебил Мурад, и его голос был тихим, но в нём была такая ярость, что даже стражники за его спиной напряглись. — Ты можешь объяснить, почему ты собираешься с янычарами в подвале моего дворца и обсуждаешь карты моих коридоров? Ты можешь объяснить, почему на столе лежит кинжал, который, я уверен, предназначался не для разрезания бумаг?