Джанан: свет очей Мурада и наследница Кёсем

Джанан замерла. Она понимала, что должна опустить глаза и уйти, как сделали все остальные, но ноги словно приросли к земле. Она смотрела, как Мурад останавливает коня и жестом подзывает к себе торговца, который стоял у прилавка с табаком. Торговец упал на колени и начал что-то говорить, но Мурад не слушал. Он что-то коротко приказал, и двое янычар схватили торговца и потащили в сторону, а прилавок с табаком был опрокинут и разбит.

— Падишахим, — произнёс Кеманкеш, склоняясь к Мураду, — может быть, стоит проявить милость? Этот человек всего лишь торговец, он не бунтовщик.

Мурад повернул голову, и его взгляд был таким холодным, что даже Джанан, стоявшая в стороне, почувствовала этот холод.

— Милость, Кеманкеш? — переспросил он, и его голос прозвучал резко. — Милость — это то, что я проявлял слишком долго. И к чему это привело? К бунтам, к неповиновению, к тому, что каждый торговец считает себя вправе нарушать мои указы. Нет. Больше не будет милости никому.

Он собирался что-то добавить, но в этот момент его взгляд упал на Джанан. Она стояла в стороне, с пучками трав в руках, и смотрела на него не с испугом, а с чем-то другим, что он не сразу смог определить. Мурад нахмурился и поднял руку, останавливая янычар.

— Ты, — произнёс он, и его голос стал тише, но не мягче. — Подойди.

Джанан почувствовала, как её сердце пропустило удар. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, и остановилась в нескольких шагах от коня Мурада. Она не опустила глаз, потому что понимала, что сейчас это было бы проявлением слабости, а слабости он не терпел.

— Кто ты такая? — спросил Мурад, и его взгляд скользнул по её лицу, по её простой накидке, по травам в её руках. — Ты не похожа на торговку.

— Меня зовут Джанан-хатун, падишахим, — ответила она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я лекарка. Валиде-султан приставила меня к гарему, и я вышла в город, чтобы купить травы для настоев.

Мурад молчал. Его взгляд стал изучающим, и в нём появилось что-то такое, от чего у Джанан по спине пробежал холодок. Она уже видела этот взгляд однажды на галерее, но тогда между ними было расстояние, а теперь он смотрел на неё вблизи, и от этого взгляда у неё перехватывало дыхание.

— Лекарка, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — И что же ты лечишь, хатун? Головную боль? Бессонницу? Или, может быть, неповиновение?

Джанан понимала, что это проверка. Он проверял её так же, как проверял всех, кто оказывался рядом с ним, и от того, что она сейчас скажет, зависело, запомнит он её или забудет.

— Я лечу тела, падишахим, — ответила она. — А неповиновение — это не болезнь. Это симптом. И если лечить только симптом, болезнь вернётся снова.

Тишина вокруг стала такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Кеманкеш напрягся, Силахдар бросил на Джанан быстрый взгляд и даже янычары, стоявшие в стороне, словно замерли. Мурад смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что Джанан не могла разобрать.

— Симптом, — произнёс он наконец, и на его губах появилась едва заметная складка, которая у кого-то другого могла бы считаться усмешкой. — Ты говоришь так, будто понимаешь, о чём я думаю.

— Я не знаю, о чём вы думаете, падишахим, — ответила Джанан. — Но я знаю, что запрет не убирает причин для бунта. Он только загоняет их глубже. А то, что загнано глубоко, рано или поздно выходит наружу. И тогда это бывает хуже, чем в начале.

Мурад молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но Джанан видела, как его пальцы, державшие поводья, сжались чуть сильнее. Он смотрел на неё так, словно пытался заглянуть внутрь, словно искал что-то, чего сам не мог назвать.

— Ты странная, хатун, — сказал он наконец. — В этом городе все боятся говорить со мной. А ты говоришь так, будто не боишься.

— Я боюсь, падишахим, — ответила Джанан, и это была правда, которую она не стала скрывать. — Но страх — это не причина молчать. Если я буду молчать, я не смогу делать то, что должна.

Мурад отвёл взгляд и посмотрел на Кеманкеша. Что-то в его лице изменилось, и Джанан не могла понять, что именно.

— Кеманкеш, — произнёс он, — узнай, кто она такая. Всё. Где родилась, кто её семья, как она попала во дворец. Я хочу знать о ней всё.

Кеманкеш склонил голову.

— Будет сделано, падишахим.

Мурад снова посмотрел на Джанан, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Это был не гнев и не подозрение. Это был интерес. Тот самый интерес, который появляется у человека, который слишком долго не встречал никого, кто осмеливался бы говорить с ним как с равным.

— Иди, хатун, — сказал он. — Возвращайся во дворец. И запомни: я не люблю, когда мне перечат. Но я также не люблю, когда мне лгут. Ты пока не сделала ни того, ни другого. Посмотрим, что будет дальше.

Он развернул коня и уехал, и его свита последовала за ним, оставив Джанан стоять на площади с пучками трав в руках и с сердцем, которое колотилось так, словно пыталось вырваться из груди.

---

Вернувшись во дворец, Джанан не сразу смогла успокоиться. Она положила травы на стол и села на кровать, глядя в окно, за которым уже сгущались сумерки. Она думала о том, что только что произошло, и понимала, что её жизнь изменилась навсегда. Сам султан Мурад заметил её. Он приказал узнать о ней всё. И теперь от неё зависело, сможет ли она сохранить его интерес к ней, не потеряв при этом голову.

Лялезар-хатун зашла к ней вечером и, увидев её лицо, сразу всё поняла.

— Ты видела его, — сказала она, и это был не вопрос, а утверждение. — И он говорил с тобой.

— Говорил, — ответила Джанан. — Он приказал Кеманкешу узнать обо мне всё.

Лялезар-хатун покачала головой и села рядом с ней на кровать.

— Это может быть хорошо, — сказала она тихо. — А может быть, очень плохо. Падишах не интересуется теми, кто ему безразличен. Но если он заинтересовался, он не отпустит, пока не получит то, что хочет. — Она помолчала. — Будь осторожна, хатун. В этом дворце интерес падишаха — это и благословение, и проклятие. И никогда не знаешь, что перевесит.

Джанан кивнула. Она понимала, что Лялезар права, но также понимала и другое: она уже не могла отступить. Она сделала первый шаг, и теперь ей оставалось только идти вперёд, даже если этот путь вёл через тьму.

Она подошла к столу и посмотрела на травы, которые принесла из города. Среди них был корень валерианы, и она вдруг вспомнила, как султан Мурад смотрел на неё, когда она говорила о симптомах и причинах. В его глазах было что-то такое, чего она не видела ни у кого другого. Что-то похожее на одиночество, которое было таким же глубоким, как у неё самой.

— Я не отдам тебя смерти, Мурад, — прошептала она снова, и на этот раз эти слова прозвучали не как клятва, а как обещание, которое она собиралась сдержать любой ценой.

Глава 7. Испытание Кёсем

Прошло два дня после встречи на базаре, и всё это время Джанан не покидало ощущение, что за ней наблюдают. Она ловила на себе взгляды служанок, которые раньше проходили мимо, не замечая её, и слышала шёпот за спиной, который стихал, стоило ей обернуться. Лялезар-хатун, заходившая к ней по утрам, больше не заговаривала о том, что произошло, но иногда бросала на неё быстрые, оценивающие взгляды, словно проверяла, готова ли она к тому, что должно было случиться. Джанан не спрашивала, потому что понимала: в этом дворце никто не отвечает на вопросы прямо, и если она хочет что-то узнать, ей придётся выяснять это самой.

На третий день, ближе к полудню, когда солнце стояло высоко и тени в коридорах стали короткими и резкими, за ней пришёл Хаджи-ага. Он остановился в дверях, и его лицо было непроницаемым, как всегда, но в глазах было что-то такое, от чего у Джанан сжалось сердце.

— Валиде-султан желает тебя видеть, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, без всяких эмоций. — Немедленно.

Джанан отложила ступку и вытерла руки о передник. Она не стала спрашивать, зачем её зовут, потому что понимала: Хаджи-ага всё равно не ответит. Она просто кивнула и пошла за ним, стараясь, чтобы шаги были твёрдыми, хотя внутри всё дрожало от предчувствия чего-то важного.

Покои валиде находились в самой старой части дворца, и здесь стены были увиты плющом, а в воздухе висел густой, тяжёлый аромат ладана и роз. Кёсем сидела у окна, и рядом с ней на столике стояла шкатулка, инкрустированная перламутром. Она не обернулась, когда Джанан вошла, и несколько мгновений тишина была такой густой, что казалось, её можно было потрогать руками.

— Подойди, — сказала наконец Кёсем, и её голос прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости было что-то такое, от чего у Джанан по спине пробежал холодок.

Джанан подошла и встала рядом, опустив глаза. Кёсем повернулась к ней, и её взгляд был долгим и изучающим.

— Я слышала, что мой сын говорил с тобой на базаре, — произнесла она. — И я слышала, что ты сказала ему про симптомы и причины. Это было смело. Или глупо. Я ещё не решила, что из этого.

— Я сказала только то, что думала, валиде, — ответила Джанан, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Вот именно, — Кёсем усмехнулась, и в этой усмешке была горечь, которая, казалось, въелась в неё за годы, проведённые в этом дворце. — В этом дворце никто не говорит то, что думает. Все говорят то, что выгодно. А ты говоришь правду, и это делает тебя опасной. Но также и полезной.

Она помолчала, глядя на Джанан так, словно видела её насквозь.

— В гареме пропадают драгоценности, — сказала Кёсем наконец, и её голос стал жёстче. — У нескольких наложниц исчезли кольца, серьги, браслеты. Сначала я думала, что это простая кража, но теперь понимаю, что здесь что-то другое. Кто-то хочет посеять смуту, столкнуть женщин друг с другом, заставить их подозревать невиновных. И я хочу знать, кто это.

Джанан молчала. Она понимала, что это не просто просьба, а испытание. Кёсем проверяла её так же, как проверяла всех, кто оказывался рядом с ней, и от того, справится ли она, зависело её будущее.

— Что я должна сделать, валиде? — спросила она.

— Найди виновного, — ответила Кёсем, и её взгляд стал острым, как лезвие. — У тебя есть три дня. Если ты справишься, я буду знать, что ты достойна того места, которое занимаешь. Если нет, — она сделала паузу, — что ж, тогда я буду знать, что ты всего лишь обычная лекарка, которая слишком много о себе возомнила.

Джанан кивнула. Она понимала, что отступать поздно, и что теперь всё зависит только от неё.

— Я найду виновного, валиде, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо.

Кёсем смотрела на неё ещё мгновение, а потом отвернулась к окну.

— Иди, — произнесла она. — И запомни: в этом дворце никто не тот, кем кажется. Даже те, кто кажется невиновным.

---

Первое, что сделала Джанан, вернувшись в свою комнату, — это составила список тех, кто мог быть причастен к кражам. Она не знала всех обитателей гарема, но Лялезар-хатун, заходившая к ней вечером, помогла ей разобраться в том, кто есть кто.

— Наложницы жалуются на пропажи уже неделю, — сказала Лялезар, сидя на скамье у стены и глядя, как Джанан раскладывает на столе листы бумаги. — Сначала это были мелочи: кольцо, серьги, браслет. Но потом пропало ожерелье Гюльбахар-султан, а это уже серьёзно. Валиде в ярости, но она не хочет обвинять невиновных, поэтому и поручила это дело тебе.

— Кто мог войти в покои наложниц? — спросила Джанан, записывая имена.

— Служанки, евнухи, другие наложницы, — ответила Лялезар. — В гареме много людей, и у каждого есть свои дела. Но есть одна женщина, которую все подозревают, — это Хюма-хатун, служанка Фарии. Говорят, она была замечена возле покоев Гюльбахар в ту ночь, когда пропало ожерелье.

Джанан нахмурилась. Она знала, что Фария не станет рисковать без причины, и что если её служанка действительно виновна, то это может быть частью более крупной игры.

— А кто ещё? — спросила она.

— Есть Мерьем-хатун, служанка Айше, — продолжила Лялезар. — Но её все любят, и она никогда не была замечена ни в чём плохом. И есть Зейнеп-хатун, которая прислуживает в покоях Атике-султан. Она тихая, но у неё есть брат в городе, который, говорят, связался с плохой компанией.

Джанан записала все имена и задумалась. Она понимала, что не может просто обвинить кого-то, основываясь на слухах. Ей нужны были доказательства, и она знала, что в этом дворце доказательства найти труднее, чем иголку в стоге сена.

---

На следующий день Джанан начала своё расследование. Она начала с покоев Гюльбахар-султан, где пропало ожерелье, и внимательно осмотрела комнату. Всё было на своих местах, и ничего не указывало на взлом или кражу. Джанан присела на корточки и заглянула под кровать, где заметила небольшую щель в деревянном полу. Она поддела край доски и обнаружила под ней маленький тайник, в котором лежали несколько украшений, включая ожерелье Гюльбахар.

Джанан выпрямилась, держа ожерелье в руках. Она понимала, что нашла тайник, но это ещё не доказывало вину кого-то конкретного. Она огляделась и заметила на подоконнике след от глины, который мог остаться от обуви. Глина была красноватой, и такой же глиной были испачканы туфли Хюмы-хатун, которые Джанан видела утром, когда проходила мимо покоев Фарии.

Но Джанан не хотела спешить с выводами. Она решила проверить и других служанок. Она прошла в покои Атике-султан и, делая вид, что пришла за отваром для головной боли, осмотрела комнату Зейнеп-хатун. Там всё было чисто и аккуратно, и ничего не указывало на то, что девушка могла быть замешана в кражах. Джанан поговорила с Мерьем-хатун, служанкой Айше, и та показалась ей искренне удивлённой и испуганной.

— Я никогда ничего не брала, хатун, — сказала Мерьем, и в её глазах стояли слёзы. — Я служу Айше-хасеки уже пять лет, и она может подтвердить, что я всегда была честной.

Джанан кивнула и записала это в свою тетрадь. Она понимала, что нужно быть осторожной, потому что в этом дворце ложь и правда часто шли рука об руку.

---

Вечером второго дня Джанан снова пришла в покои Гюльбахар и спряталась за ширмой, решив проследить, кто придёт в комнату. Она просидела там несколько часов, и уже начала думать, что её план не сработает, когда услышала тихие шаги. В комнату вошла Хюма-хатун, служанка Фарии, и направилась прямо к тайнику под кроватью. Она опустилась на колени и начала поднимать доску, но Джанан вышла из-за ширмы и остановилась у неё за спиной.

— Что ты делаешь, Хюма-хатун? — спросила она, и её голос прозвучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Хюма вздрогнула и обернулась, и её лицо побелело от страха. Она попыталась что-то сказать, но Джанан покачала головой.

— Не лги мне, — сказала она. — Я знаю, что это ты брала украшения. Глина на твоих туфлях и тайник под кроватью — это доказательства. Но я хочу знать, зачем ты это делала. Ты ведь не сама это придумала, верно?

Хюма опустила глаза и заплакала. Она рассказала, что Фария приказала ей брать украшения и прятать их в разных местах, чтобы посеять смуту в гареме и заставить валиде подозревать невиновных. Фария хотела ослабить позиции Айше и Гюльбахар, а потом, когда начнётся хаос, выступить в роли миротворца.

Джанан выслушала её и вздохнула. Она понимала, что нашла виновного, но также понимала, что за этим стоит Фария, а обвинить Фарию было всё равно что бросить вызов самой судьбе.

---

На третий день Джанан пришла к Кёсем и рассказала ей всё. Она показала тайник, назвала имя Хюмы и объяснила, что за кражами стоит Фария.

Кёсем слушала её молча, и её лицо оставалось непроницаемым. Когда Джанан закончила, она откинулась в кресле и посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты умна, — произнесла она наконец. — Это опасно. Но полезно. Я буду за тобой наблюдать.

Джанан кивнула. Она понимала, что это не просто похвала, а предупреждение, и что теперь её жизнь в этом дворце стала ещё сложнее.

— Что будет с Хюмой-хатун? — спросила она.

— Я решу это сама, — ответила Кёсем. — А что касается Фарии… — она помолчала. — Пока я не буду ничего предпринимать. Но я запомню это. И когда придёт время, я напомню ей, что в этом дворце никто не остаётся безнаказанным.

Джанан вышла из покоев валиде и прислонилась к стене, чувствуя, как усталость наваливается на неё всей тяжестью. Она справилась с испытанием, но понимала, что это только начало. В этом дворце каждый шаг вёл к новому испытанию, и она знала, что теперь её жизнь стала ещё более опасной.

Она вернулась в свою комнату и села на кровать, глядя в окно, за которым уже сгущались сумерки. Она думала о том, что сказала Кёсем-султан, и понимала, что теперь она на крючке у валиде. Но также понимала и другое: она сделала это ради Мурада. И если для того, чтобы спасти его, ей придётся стать частью этих игр, она будет играть. Даже если ставка — её собственная жизнь.

Глава 8. Отрава

После испытания, устроенного валиде, Джанан чувствовала, будто её нервы натянуты как канат. Она знала, что Кёсем осталась довольна, но это не принесло ей облегчения, потому что теперь за ней наблюдали не только служанки, но и те, кто считал её выскочкой, осмелившейся влезть в чужие игры. Лялезар-хатун, заходившая к ней по утрам, стала ещё более молчаливой, и Джанан понимала, что женщина просто боится говорить лишнее, чтобы не навлечь беду ни на себя, ни на неё. Айше больше не вызывала её к себе, но Джанан ловила на себе её взгляд в коридорах, и в этом взгляде не было тепла. Фария же, наоборот, стала подчёркнуто любезна, и от этой любезности у Джанан холодело внутри, потому что она знала: когда Фария улыбается, она точит нож.

На четвёртый день после разговора с валиде в комнату Джанан пришла молодая служанка с подносом, на котором стоял серебряный кувшин и две чаши. Девушка низко поклонилась и сказала, что Айше-хасеки просит лекарку разделить с ней шербет в знак примирения, потому что между ними вышло недопонимание, и хасеки не хочет, чтобы оно превратилось во вражду. Джанан посмотрела на кувшин, и внутри у неё всё сжалось. Она слишком хорошо помнила, чем закончилась история с маслом для волос, чтобы поверить в искренность этого жеста. Но отказаться означало нанести открытое оскорбление хасеки, а в этом дворце оскорбление было опаснее яда. Джанан поблагодарила служанку и сказала, что придёт, а когда девушка ушла, она достала из складок платья флакон с противоядием, который прислала валиде, и спрятала его за поясом.

Покои Айше встретили её тем же тяжёлым ароматом амбры и роз, что и в прошлый раз, но теперь в комнате было людно. За низким столиком сидели Айше и Фария, и их лица были спокойными и приветливыми, словно они собрались на дружескую беседу, а не на встречу с соперницей. Джанан поклонилась и села на указанное место, чувствуя, как взгляды обеих женщин скользят по ней, оценивая, проверяя, ища слабое место. Айше сама налила шербет из кувшина и протянула ей чашу, и её улыбка была такой тёплой, что Джанан почти поверила в неё.

— Выпей, хатун, — сказала Айше. — Это мой любимый шербет, с розой и мёдом. Он снимает усталость и проясняет мысли. А тебе, я слышала, в последнее время приходится много думать.

Джанан взяла чашу. Она поднесла её к губам и сделала вид, что пьёт, но на самом деле лишь коснулась жидкости языком, и в тот же миг почувствовала горьковатый привкус, спрятанный под сладостью розы. Это был не тот яд, что в масле, но тоже яд, и Джанан знала, что если выпьет хотя бы глоток, то к вечеру её не станет. Она опустила чашу и посмотрела Айше прямо в глаза.

— Султаным, — произнесла она ровно, — шербет горький. Я думаю, в него что-то попало.

Улыбка Айше застыла. Фария чуть наклонила голову, и в её глазах промелькнуло что-то острое, как лезвие. Айше потянулась к чаше, но Джанан отстранила её руку.

— Не стоит, — сказала она. — Если вы выпьете, то умрёте. А я не хочу, чтобы вы умерли, султаным. Поэтому я выпью сама.

И прежде чем кто-либо успел её остановить, она поднесла чашу к губам и сделала глоток. Горький привкус обжёг горло, и Джанан почувствовала, как внутри всё сжимается от холода, но она заставила себя проглотить и поставила чашу на стол. Айше вскрикнула, Фария поднялась с места, и в комнате началась суматоха, но Джанан уже достала флакон с противоядием и выпила его залпом, чувствуя, как горькая жидкость растекается по телу и гасит тот холод, который начал подниматься от желудка к сердцу.

— Хатун, что ты наделала? — прошептала Айше, и в её голосе был неподдельный страх. — Ты же могла умереть.

— Я знала, что делаю, султаным, — ответила Джанан, и голос её дрожал, но не от страха, а от напряжения. — Я выпила яд, чтобы доказать вам, что в шербете отрава. Теперь вы знаете, что кто-то хочет вас убить. Или меня. Или нас обеих.

Фария смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде не было ни удивления, ни восхищения, только холодный расчёт.

— Ты очень смела, хатун, — произнесла она. — Или очень глупа. В этом дворце никогда не знаешь, что из этого. Но запомни: тот, кто подложил яд, не остановится. И в следующий раз противоядия может не оказаться под рукой.

Айше опустилась на диван и закрыла лицо руками. Она была бледна, и её пальцы дрожали, и в этот момент она не казалась ни хасеки, ни первой любовью султана. Она казалась просто женщиной, которая только что поняла, что смерть стоит у её порога.

— Кто? — прошептала она. — Кто мог это сделать?

Джанан покачала головой. Она не знала, и, честно говоря, не была уверена, что хочет знать. Но она понимала, что теперь этот вопрос будет преследовать её до конца, потому что тот, кто подложил яд, не остановится, пока не добьётся своего.

---

Слух о том, что произошло в покоях Айше, разлетелся по дворцу быстрее, чем чума. К вечеру Джанан уже знала, что валиде в ярости, что Хаджи-ага допрашивает служанок, что Айше заперлась в своих покоях и никого не принимает. Джанан сидела в своей комнате, чувствуя слабость во всём теле, но не позволяя себе лечь, потому что знала: если она расслабится, то не сможет собраться с силами, когда придёт время действовать.

Дверь внезапно открылась без стука, и на пороге появился султан Мурад. Он был в тёмном кафтане, и его лицо было мрачным, как грозовое небо, а в глазах горел тот самый огонь, который Джанан уже видела на базаре, но теперь в нём было что-то ещё. Страх. Он боялся, и этот страх делал его одновременно более опасным и более человечным.

— Ты, — произнёс он, и его голос прозвучал резко. — Ты выпила яд, чтобы доказать, что в шербете отрава. Ты понимаешь, что могла умереть?

Джанан поднялась с кровати и поклонилась, но не опустила глаз.

— Понимаю, падишахим, — ответила она. — Но если бы я не выпила, то умерла бы Айше-хасеки. А я не могла этого допустить.

Мурад шагнул в комнату и закрыл за собой дверь. Он подошёл к ней вплотную, и Джанан почувствовала, как от него пахнет кожей, пылью и чем-то ещё, тёплым и горьким, что было его запахом.

— Ты не имеешь права решать, кто должен жить, а кто умереть, — сказал он, и его голос стал тише, но не мягче. — Это моё право. И моя обязанность. А ты… — он запнулся, словно искал слова, которые не могли его выдать. — Ты не должна рисковать собой ради других.

— Я рискнула собой ради вас, падишахим, — ответила Джанан, и это была правда, которую она не могла скрыть. — Потому что если бы Айше умерла, вы бы никогда себе этого не простили. Я знаю, что вы её любили. И, возможно, всё ещё любите. А я не хочу, чтобы вы страдали.

Мурад молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но Джанан видела, как что-то дрогнуло в его взгляде, словно она коснулась того, что он прятал даже от себя. Он отступил на шаг и отвёл глаза.

— Ты слишком много понимаешь, хатун, — произнёс он. — Это опасно. Для тебя и для тех, кто рядом с тобой.