Джанан: свет очей Мурада и наследница Кёсем

---

Ближе к полудню Лялезар-хатун пришла за ней и сказала, что валиде приказала отнести настой от головной боли в покои Гюльбахар-султан, матери шехзаде Баязида. Джанан взяла приготовленный отвар и пошла следом за служанкой через анфиладу комнат, где стены были увешаны шёлковыми тканями, а в воздухе стоял густой запах благовоний. В покоях Гюльбахар было сумрачно, и сама султанша сидела у окна, глядя на сад, где гуляли двое юношей — шехзаде Баязид и шехзаде Ибрагим. Они были так похожи на Мурада, что у Джанан сжалось сердце, но она заставила себя отвести взгляд и сосредоточиться на своей задаче.

— Валиде прислала тебя? — спросила Гюльбахар, не поворачивая головы. — Скажи ей, что моя голова болит не от болезни, а от мыслей. И никакой настой от этого не поможет.

— Я всё равно оставлю его здесь, султаным, — ответила Джанан, ставя чашу на стол. — Если не для головы, то хотя бы для сна. Вы плохо спите, я вижу это по вашим глазам.

Гюльбахар наконец обернулась. Её взгляд был тяжёлым и изучающим.

— Ты наблюдательна, — произнесла она. — Это опасно. Но, возможно, полезно. — Она помолчала. — Ты знаешь, что падишах сегодня выйдет во внутренний двор? Он возвращается с совета, и все женщины гарема будут смотреть на него из галереи. Если хочешь увидеть его вблизи, тебе стоит быть там.

Джанан почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она не знала, было ли это приглашением или проверкой, но отступать было поздно.

— Я приду, султаным, — сказала она.

---

Галерея, выходившая во внутренний двор, была заполнена женщинами. Здесь были хасеки и наложницы, служанки и калфы, и все они стояли в тени колонн, глядя вниз, где у фонтана группа мужчин в тюрбанах и кафтанах окружала фигуру в тёмно-синем одеянии. Джанан узнала Мурада сразу, хотя видела его лишь мельком. Он стоял, чуть расставив ноги, и слушал Синан-пашу, который что-то говорил ему, склонив голову. Рядом с падишахом стоял Силахдар Мустафа-ага, высокий и статный, и Джанан заметила, как при его виде Гевхерхан-султан, стоявшая неподалёку, опустила глаза, а Атике, наоборот, впилась в него взглядом, полным боли.

Но Джанан смотрела не на них. Она смотрела на Мурада. Он был бледен, и под глазами у него залегли тени, которые она уже научилась узнавать. Он устал и он был болен. И он этого не показывал.

Словно почувствовав её взгляд, Мурад вдруг поднял голову. Его глаза нашли её в толпе женщин так быстро, словно он искал именно её. Джанан не опустила взгляда. Она стояла неподвижно, и сердце билось где-то в горле, но она не отвела глаз. В этом взгляде не было вызова, не было дерзости — только тихое, упрямое «я вижу тебя».

Мурад нахмурился. Его лицо осталось непроницаемым, но что-то в нём изменилось. Он чуть склонил голову набок, словно пытаясь вспомнить, где мог её видеть, и на его губах появилась едва заметная складка, которая у кого-то другого могла бы считаться улыбкой.

— Кто это? — спросил он, и его голос, негромкий, но отчётливый, донёсся до галереи.

Кеманкеш Кара Мустафа-ага, стоявший чуть позади, проследил за его взглядом.

— Новая лекарка, падишах, — ответил он. — Валиде-султан приставила её к гарему. Говорят, она из Трабзона и знает травы лучше, чем наши лекари.

Мурад ничего не сказал. Он ещё мгновение смотрел на Джанан, а потом отвернулся и продолжил разговор с Синан-пашой, словно ничего не произошло. Но Джанан видела, как Айше-султан, стоявшая в нескольких шагах от неё, сжала перила так, что побелели костяшки. И как Фария, наблюдавшая за этой сценой из тени, медленно перевела взгляд с Мурада на Джанан, и в её глазах зажёгся тот самый холодный, расчётливый огонь, который Джанан уже видела однажды.

— Ты привлекла его внимание, — тихо сказала Лялезар-хатун, появившаяся у неё за спиной. — Это может быть благословением. Или проклятием. В этом дворце никогда не знаешь наверняка.

Джанан кивнула, но ничего не ответила. Она смотрела, как Мурад уходит, окружённый своей свитой, и чувствовала, что с этого момента её жизнь в Топкапы изменилась навсегда. Она больше не была просто лекаркой, одной из многих теней. Она стала женщиной, на которую посмотрел падишах. А в мире, где каждый взгляд имеет цену, это было равносильно объявлению войны.

Глава 4. Айше

Прошло три дня с тех пор, как Джанан увидела Мурада на галерее, и эти три дня показались ей тремя годами. Она почти не выходила из комнаты с травами, растирала порошки, готовила настои для гарема и старалась не думать о том, что произошло. Но мысли возвращались снова и снова, и каждый раз, когда она вспоминала его взгляд, у неё перехватывало дыхание. Лялезар-хатун, заходившая к ней за отваром для одной из наложниц, бросила на неё быстрый взгляд и сказала только одно: «Будь осторожна, хатун. Когда падишах смотрит на женщину, другие женщины начинают смотреть на неё иначе». Джанан кивнула, но ничего не ответила, потому что не знала, что тут можно сказать.

На четвёртый день за ней пришли. Молодая служанка с тонкими запястьями и испуганными глазами остановилась в дверях и, запинаясь, передала, что Айше-хасеки желает видеть лекарку в своих покоях. Джанан отложила пестик и вытерла руки о передник, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Она знала, кто такая Айше. Знала, что эта женщина была первой любовью Мурада, матерью его детей и, по слухам, не прощала никому, кто осмеливался встать у неё на пути. В сериале Айше казалась ей сложной и трагической фигурой, но здесь, вживую, она была не персонажем, а живой женщиной, которая могла уничтожить её одним словом.

Покои хасеки находились в самой престижной части гарема, и Джанан шла туда через анфиладу комнат, где стены были затянуты голубым шёлком, а в воздухе висел густой, тяжёлый аромат амбры и роз. Айше сидела на низком диване у окна, и рядом с ней на столике стоял небольшой флакон из тёмного стекла. Она была красива той холёной, ухоженной красотой, которая требует усилий и времени, и Джанан сразу заметила, как её пальцы, унизанные перстнями, нервно теребят край шали.

— Подойди, хатун, — сказала Айше, и её голос прозвучал мягко, почти ласково. — Не бойся.

Джанан подошла и поклонилась, стараясь, чтобы движения были плавными и уверенными. Айше оглядела её с головы до ног, и в её глазах промелькнуло что-то такое, от чего у Джанан по спине пробежал холодок. Это был не гнев, а скорее оценивающий, почти хищный интерес.

— Говорят, ты хорошо разбираешься в травах, — продолжила Айше, беря флакон со столика. — Валиде доверяет тебе, а значит, и я должна доверять. У меня скоро праздник, и я хочу выглядеть так, чтобы падишах не мог отвести от меня глаз. Это масло для волос, — она протянула флакон Джанан. — Добавь в него что-нибудь, что сделает мои волосы блестящими и ароматными. Ты ведь умеешь?

Джанан взяла флакон. Стекло было прохладным, и жидкость внутри пахла сладко, почти приторно. Слишком сладко. Она открыла пробку и поднесла флакон к лицу, делая вид, что вдыхает аромат, но на самом деле её нос уловил нечто другое, едва заметное, горьковатое, спрятанное под слоем розового масла. Она знала этот запах. В книгах по токсикологии, которые она читала в университете, его описывали как запах горького миндаля, но здесь он был приглушён, разбавлен, замаскирован. Белладонна. Или что-то похожее. Что-то, что в малых дозах вызывает головную боль и тошноту, а в больших — убивает.

— Что это за масло, султаным? — спросила Джанан, и голос её прозвучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Валиде подарила мне, — ответила Айше, и в её глазах мелькнула тень. — А что? Что-то не так?

Джанан помолчала. Она понимала, что сейчас решается её судьба. Если она скажет правду, Айше может разозлиться, но может и испугаться. Если она промолчит, то предаст себя и свою клятву лечить, а не убивать. Она подняла взгляд и посмотрела Айше прямо в глаза.

— Султаным, это масло не для волос, — сказала она тихо, но твёрдо. — В нём есть яд. Если вы нанесёте его на кожу, оно вызовет раздражение и головную боль. А если оно попадёт в кровь через царапину, вы можете умереть.

Тишина в комнате стала такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Айше медленно выпрямилась, и её лицо побелело. Она выхватила флакон из рук Джанан и швырнула его на пол. Стекло разбилось, и по ковру растеклась тёмная, маслянистая лужа с тем самым горьковатым запахом.

— Ты уверена, хатун? — прошептала Айше, и в её голосе дрожала не ярость, а страх. — Кто посмел?

— Я не знаю, султаным, — ответила Джанан. — Но я знаю, что это яд. И я знаю, что если бы вы нанесли его на волосы, то к вечеру вы бы уже не встали.

Айше смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что Джанан не могла разобрать. Ярость, страх, подозрение и что-то ещё, похожее на отчаяние. Потом Айше медленно опустилась обратно на диван и жестом отпустила служанок. Когда они остались одни, она подняла глаза на Джанан.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? — спросила она. — Ты только что обвинила валиде в том, что она пыталась меня отравить. Ты понимаешь, что за это тебя ждёт наказание?

— Я сказала только то, что увидела, султаным, — ответила Джанан. — Если валиде не виновата, значит, виноват кто-то другой. Но яд был в масле, и я не могла позволить вам умереть.

Айше вдруг усмехнулась, и в этой усмешке была горечь, которая, казалось, въелась в неё за годы, проведённые в этом дворце.

— Ты странная, хатун, — сказала она. — В этом дворце все лгут, все плетут интриги, все хотят урвать кусок власти. А ты стоишь передо мной и говоришь правду, хотя знаешь, что за неё можно поплатиться головой. — Она помолчала. — Либо ты очень глупа, либо очень смела. Я ещё не решила, что из этого.

Она встала и подошла к Джанан вплотную. От неё пахло розами и чем-то ещё, тёплым и женским, и в её глазах теперь горел тот самый огонь, который Джанан уже видела на галерее, когда Мурад смотрел на неё.

— Я запомню то, что ты сделала сегодня, — сказала Айше тихо. — Но запомни и ты: я не люблю быть в долгу. И я не люблю тех, кто знает мои слабости. — Она сделала паузу. — Ты знаешь, что я была первой, кого он полюбил? Первой, кому он говорил слова, которые потом говорил другим. Я была его хасеки, когда он был ещё шехзаде, и я думала, что так будет всегда. Но султаны не умеют любить вечно. Они умеют только хотеть.

Джанан молчала. Она понимала, что Айше говорит не с ней, а с собой, со своим прошлым, которое никак не отпускало.

— Иди, — сказала наконец Айше, отворачиваясь к окну. — И никому не говори о том, что здесь произошло. Если ты хоть словом обмолвишься, я найду способ сделать так, чтобы ты пожалела об этом.

Джанан поклонилась и вышла, и когда дверь за ней закрылась, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди. Она только что пережила первый настоящий бой в этом дворце, и она выиграла его, но победа была горькой, потому что она знала: теперь Айше не забудет её.

---

Фария ждала её в коридоре. Она стояла в тени колонны, и её лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах горел тот самый холодный, расчётливый огонь, который Джанан уже видела однажды. Фария была красива иной красотой, чем Айше: более сдержанной, более опасной, как клинок, спрятанный в шёлковых ножнах.

— Я слышала, что произошло, — сказала Фария, и её голос прозвучал мягко, почти участливо. — Айше была в ярости. Ты рисковала головой, хатун.

— Я всего лишь сказала правду, султаным, — ответила Джанан, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Правда в этом дворце — опасная вещь, — заметила Фария, и на её губах появилась едва заметная улыбка. — Но иногда она бывает полезной. Ты знаешь, кто мог подложить яд?

Джанан покачала головой. Она не знала, и, честно говоря, не была уверена, что хочет знать.

— Я слышала, что валиде не очень-то жалует Айше в последнее время, — продолжила Фария, словно размышляя вслух. — Говорят, Айше слишком много о себе возомнила. А валиде не любит, когда кто-то забывает своё место.

Джанан молчала. Она понимала, что Фария пытается что-то ей внушить, но не могла понять, что именно. Может быть, она хотела, чтобы Джанан поверила в вину Кёсем. А может быть, наоборот, проверяла, насколько она верна валиде.

— Я не знаю, кто это сделал, султаным, — сказала Джанан. — И я не хочу строить догадки. Моё дело — лечить, а не искать виновных.

Фария посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Джанан по спине снова пробежал холодок.

— Ты права, — сказала Фария наконец. — Твоё дело — лечить. Но запомни, хатун: в этом дворце никто не остаётся в стороне. Рано или поздно тебе придётся выбрать, на чьей ты стороне. И от этого выбора будет зависеть твоя жизнь.

Она ушла, и её шаги ещё долго звучали в коридоре, затихая где-то в глубине гарема. Джанан осталась одна, прислонившись к стене, и чувствовала, как внутри всё дрожит от напряжения. Она только что пережила два разговора, которые могли стоить ей жизни, и понимала, что это только начало.

---

Вечером, когда она вернулась в свою комнату, Лялезар-хатун ждала её у двери. Её лицо было хмурым, и в руках она держала небольшой свёрток.

— Валиде прислала, — сказала она, протягивая свёрток. — Она сказала, что ты хорошо справилась сегодня. И что она не забывает тех, кто ей верен.

Джанан развернула свёрток. Внутри был небольшой флакон с прозрачной жидкостью и записка, написанная чьей-то рукой. «Это противоядие. Носи с собой. Оно может спасти тебе жизнь». Джанан подняла глаза на Лялезар, но та только пожала плечами.

— Не спрашивай меня, — сказала она. — Я всего лишь передаю то, что мне велели. Но если валиде прислала тебе это, значит, она считает, что ты в опасности. А если валиде так считает, значит, так оно и есть.

Джанан спрятала флакон в складках платья и села на кровать, чувствуя, как усталость наваливается на неё всей тяжестью. Она спасла Айше от яда, но теперь она была в долгу перед Кёсем, а Фария ясно дала понять, что ждёт от неё выбора. И где-то во всём этом был Мурад, который смотрел на неё с галереи так, словно увидел в ней что-то, чего не видел никто другой.

Она закрыла глаза и прошептала слова, которые сама себе не могла объяснить. Слова, которые были не молитвой и не клятвой, а чем-то большим, чем она могла выразить.

— Я не отдам тебя ни смерти, ни истории.

Глава 5. Фария

Прошло два дня после разговора с Айше, и всё это время Джанан старалась держаться в тени. Она готовила настои, растирала порошки и выходила из своей комнаты только тогда, когда её звали, потому что понимала: после истории с отравленным маслом за ней наблюдают. Лялезар-хатун, заходившая к ней по утрам за отваром для наложниц, больше не заговаривала о том, что произошло, но иногда бросала на неё быстрые, оценивающие взгляды, словно проверяла, не сломалась ли она под тяжестью того, что узнала. Джанан не сломалась, но и не чувствовала себя в безопасности, потому что в этом дворце тишина была обманчивой, как гладь Босфора перед бурей.

На третий день, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к западу и тени в коридорах становились длинными и густыми, за ней пришла та же служанка, что и в прошлый раз. Она остановилась в дверях и, не поднимая глаз, передала, что Фария-султан желает видеть лекарку в своих покоях. Джанан отложила ступку и вытерла руки о передник, чувствуя, как внутри всё сжимается в знакомый уже узел. Она знала, кто такая Фария, и знала, что эта женщина не станет тратить время на пустые разговоры.

Покои Фарии находились в другой части гарема, не такой роскошной, как у Айше, но более продуманной. Здесь не было тяжёлого шёлка и обилия золота, зато стены украшали тонкие изразцы с изображением тюльпанов, а в воздухе висел лёгкий, почти неуловимый аромат сандала. Фария сидела у стола, заваленного бумагами и свитками, и когда Джанан вошла, она подняла голову и улыбнулась той самой улыбкой, которая не касалась её глаз.

— Ах, вот и наша храбрая лекарка, — произнесла Фария, откладывая перо. — Проходи, хатун, садись. Не бойся, я не собираюсь читать тебе нотации, как это делает валиде.

Джанан села на низкую скамью у стола и сложила руки на коленях, стараясь, чтобы поза была спокойной. Фария смотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Джанан по спине пробежал знакомый холодок.

— Ты, наверное, уже слышала обо мне всякое, — продолжила Фария, и её голос звучал мягко, почти доверительно. — Что я интриганка, что я плету заговоры, что я хочу власти. В этом дворце любят преувеличивать. Но правда в том, хатун, что я просто женщина, которая хочет выжить. Как и ты.

— Я всего лишь лекарка, султаным, — ответила Джанан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не вмешиваюсь в дела, которые меня не касаются.

Фария усмехнулась и откинулась на спинку кресла.

— Вот в этом ты ошибаешься, — сказала она. — Ты уже вмешалась, когда спасла Айше от яда. Ты вмешалась, когда валиде обратила на тебя внимание. И ты вмешаешься снова, потому что в этом дворце нельзя стоять в стороне. Рано или поздно тебя втянут в чужую игру, и тогда тебе придётся выбрать, на чьей ты стороне.

Джанан молчала. Она понимала, что Фария права, и это понимание было горьким, как полынь.

— Я предлагаю тебе союз, — сказала Фария, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Не против валиде, нет, я не самоубийца. Против Айше. Она потеряла влияние, но всё ещё опасна. Она всё ещё думает, что падишах принадлежит ей, хотя он уже давно не тот мальчик, в которого она была влюблена. Если мы объединимся, мы сможем ослабить её позиции. А взамен я обещаю тебе защиту. Настоящую защиту, а не ту, которую валиде даёт до тех пор, пока ты ей полезна.

Джанан смотрела на неё и думала о том, что Фария говорила складно, слишком складно. В её словах была логика, была выгода, было даже что-то похожее на искренность, но за всем этим Джанан видела холодный расчёт. Фария не предлагала союз. Она предлагала роль пешки, которая будет двигаться по её указке, пока не станет бесполезной.

— Что вы хотите от меня, султанша? — спросила Джанан, и голос её прозвучал осторожно.

— Всего лишь маленькую услугу, — ответила Фария, и её улыбка стала шире. — Айше принимает лекарства от головной боли. Ты готовишь их для неё. Мне нужно знать, что именно ты ей даёшь. Какие травы, в каких дозах. Это всё.

Джанан почувствовала, как внутри всё похолодело. Она понимала, что Фария просит не просто информацию. Она просит средство, с помощью которого можно будет либо ослабить Айше, либо подставить её саму. И от этого понимания у неё пересохло во рту.

— Я не могу этого сделать, султаным, — сказала она тихо. — То, что я готовлю для Айше, — это лекарство, а не оружие. Если я расскажу вам о нём, я предам свою клятву.

Фария наклонилась вперёд, и её глаза сузились.

— Твоя клятва, хатун, — это всего лишь слова, — произнесла она. — А слова в этом дворце стоят не дороже пыли. Ты думаешь, валиде держит тебя при себе из-за твоих прекрасных глаз? Нет. Она держит тебя, потому что ты полезна ей. И когда ты перестанешь быть полезной, она выбросит тебя, как выбрасывают сломанную игрушку. Я же предлагаю тебе нечто большее. Я предлагаю тебе выбор.

Джанан молчала. Она понимала, что сейчас решается не просто её судьба, а её место в этом дворце. Если она согласится, то станет частью интриги, которая может погубить Айше и, возможно, многих других. Если она откажется, то наживёт врага в лице Фарии, а враги в Топкапы были опаснее чумы.

— Я подумаю, султаным, — сказала она наконец, и это была та самая ложь, которую она поклялась себе не говорить, но которая сейчас была единственным способом выиграть время.

Фария откинулась назад, и на её губах снова появилась та самая улыбка, которая не касалась глаз.

— Думай, — согласилась она. — Но не слишком долго. В этом дворце время течёт быстрее, чем ты думаешь. И если ты не выберешь сторону, стороны выберут тебя.

Она жестом отпустила Джанан, и та вышла из покоев, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения. Она шла по коридору и понимала, что только что сделала первый шаг по опасной дороге, которая могла привести её либо к власти, либо к гибели.

---

Вернувшись в свою комнату, Джанан села на кровать и закрыла лицо руками. Она думала о том, что сказала Фария, и понимала, что в её словах была правда, которую она не хотела признавать. В этом дворце нельзя было оставаться в стороне. Каждый выбор, каждое слово, каждый взгляд имели последствия. И теперь она стояла на распутье, и от того, куда она повернёт, зависело не только её будущее, но и будущее султана Мурада.

Она вспомнила его лицо, каким увидела его на галерее, — бледное, усталое, с тенью под глазами, которая говорила о его болезни, о страхе, о том, что он одинок в этом огромном дворце. И она поняла, что не может позволить себе роскошь быть просто лекаркой. Она должна стать кем-то большим. Кем-то, кто сможет защитить его не только от болезни, но и от тех, кто хотел использовать его слабость.

Она поднялась с кровати и подошла к окну. За решёткой виднелся кусочек неба, и на нём уже зажглись первые звёзды. Джанан смотрела на них и думала о том, что где-то там, в покоях падишаха, Мурад тоже, возможно, смотрит на это небо. И от этой мысли ей стало немного легче.

Она вернулась к столу, взяла чистый лист бумаги и обмакнула перо в чернила. Она не собиралась писать донос. Она собиралась написать письмо, которое никогда не отправит, — письмо самой себе, к той девушке, которая когда-то смотрела сериал и мечтала оказаться в этом дворце. Она написала всего несколько строк, но в них было всё, что она чувствовала.

«Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, смогу ли я спасти его. Но я знаю, что не отступлю. Даже если весь дворец будет против меня. Даже если мне придётся стать той, кем я никогда не хотела быть».

Она сложила лист, спрятала его в складках платья и легла спать, чувствуя, что с этого дня её жизнь в Топкапы изменилась навсегда. Она больше не была просто лекаркой. Она стала пешкой в чужой игре. Но она решила, что будет не просто пешкой. Она будет той, кто перевернёт доску.

Глава 6. Запрет

Утром Лялезар-хатун разбудила Джанан раньше обычного и сказала, что валиде разрешила ей спуститься в город за травами, которых не хватало в дворцовых запасах. Джанан обрадовалась этой возможности выйти за стены Топкапы, потому что за последние дни она начала чувствовать себя птицей в клетке, но одновременно с радостью пришла и тревога. Она знала, что в городе сейчас неспокойно, и что падишах отдал приказ закрыть все кофейни и запретить продажу табака под страхом смерти. Лялезар-хатун, словно прочитав её мысли, покачала головой и сказала, что сопровождать её будет один из людей Хаджи-аги, и что если она хочет вернуться живой, то должна держать язык за зубами и не вмешиваться в то, что её не касается.

Джанан кивнула и надела простую накидку, которую ей дали для выхода в город. Она старалась не думать о том, что может увидеть за стенами дворца, но когда они вышли через боковые ворота и оказались на улицах Стамбула, она поняла, что город изменился. Здесь было тихо, слишком тихо для города, который она знала по книгам и сериалам. На улицах почти не было людей, а те, кто попадался навстречу, шли быстро, опустив головы, словно боялись, что их тень может привлечь внимание стражи. Джанан видела разбитые двери кофеен и обугленные стены лавок, где ещё недавно торговали табаком, и от этого зрелища у неё сжималось сердце.

Они дошли до базара, где торговцы травами и специями всё ещё пытались продавать свой товар, но делали это тихо и осторожно, словно каждую минуту ждали, что стража ворвётся и снесёт их прилавки. Джанан выбрала несколько пучков корицы, корень валерианы и немного сушёных листьев мяты, и уже собиралась расплатиться, когда услышала за спиной громкие голоса и топот копыт. Она обернулась и увидела, как на площадь выехала группа всадников в тёмных кафтанах, и в центре этой группы был султан Мурад. Он сидел на коне прямо и неподвижно, и его лицо было мрачным, как грозовое небо. Рядом с ним ехали Кеманкеш Кара Мустафа-ага и Силахдар Мустафа-ага, а чуть позади — отряд янычар с ятаганами наголо.