Поезд в Прекрасное Далёко

Пионер Витя.

Мальчик стоял, вцепившись побелевшими пальцами в решетку. Он не смотрел на еду. Он не смотрел на патроны.

Его взгляд был прикован к верхней полке, где, среди блоков сигарет и пачек чая со слоном, лежал предмет, сияющий неестественной новизной.

Барабан.

Настоящий, пионерский. С ярко-красными боками, полированным ободом и натянутой белой кожей, которая, казалось, светилась в полумраке. Рядом лежали две новенькие, лакированные деревянные палочки.

На фоне ржавчины и тлена этот предмет выглядел как святыня.

– Дядя Аркадий… – голос Вити дрогнул. В нем впервые за всё время прорезались детские, просительные нотки.

Спекулянт обернулся, уже завязывая мешок.

– Чего тебе? Жвачку хочешь? Нету жвачки, Толян последнюю сжевал.

– Нет… – Витя показал пальцем. – Вон там. Барабан.

Аркадий прищурился.

– Игрушка? Ты смеешься, пацан? У нас каждый талон на счету. Мы жрать сухари будем, а ты стучать?

– Это не игрушка, – тихо, но твердо сказал Витя. – Я такой… потерял. Когда меня забирали. Без него строй держать нельзя. Ритм сбивается.

Он поднял на Спекулянта свои голубые глаза. В них была мольба, смешанная с фанатичной уверенностью.

– Купите. Пожалуйста. Я отработаю. Я буду стучать громче.

Аркадий перевел взгляд на ценник, приклеенный к барабану. Там была нарисована цифра, от которой у него защемило сердце.

– Ты цену видел?! – взвизгнул он. – Это ж половина нашего бюджета! Да за эти деньги можно ящик тушенки взять! Или гранату!

Он повернулся к Продавщице.

– Слышь, мать, а скидки есть? Детям, сиротам?

– Товар штучный, – отрезала Каменная Баба. – Редкий. Инструмент Власти. Торга нет.

Аркадий решительно мотнул головой.

– Нет. Извини, пацан. Обойдешься палочками. По перилам постучишь. Мы тут выживаем, а не оркестр собираем. Пошли.

Он схватил мешок и сделал шаг прочь от окошка.

Витя остался стоять. Его руки опустились. Плечи поникли. В красном свете неона он вдруг показался очень маленьким и одиноким.

– Но без него нельзя… – прошептал он. – Без него темно.

– Эй, барыга, тормози.

Голос Толяна прозвучал неожиданно жестко. Браток шагнул вперед, преграждая путь Спекулянту.

Толян навис над Аркадием, как скала. Его рука тяжело легла на плечо Спекулянта, сжимая пуховик вместе с ключицей.

– Ты чё, Аркаша? Память отшибло? – голос Братка был тихим, но угрожающим. – Забыл, кто тебя в вагоне спас? Если б пацан бабке подножку не поставил, ты б сейчас не талоны считал, а кишки свои с пола собирал.

Аркадий заерзал, пытаясь высвободиться.

– Толян, не начинай… Я благодарен, конечно, но тут бизнес! Экономика! Мы без штанов останемся!

– Ты и так без штанов, – рыкнул Браток. – У тебя должок. Жизнь за жизнь. По понятиям так. Или ты хочешь крысой прослыть? Крысы долго не живут, я тебе обещаю.

Спекулянт затравленно оглянулся на Сержанта, ища поддержки у власти.

Но Василий стоял рядом, опираясь на лопатку, и смотрел на него тяжелым, немигающим взглядом.

– Купи барабан, – сказал Сержант. Это была не просьба. Это был приказ. – Это не игрушка. Ты видел, как слизь от его палочек шарахается? А это – усилитель. Нам через весь дом идти. Если этот грохот будет расчищать нам путь, он стоит любых денег.

Аркадий посмотрел на ценник. Посмотрел на свою пачку Талонов. Посмотрел на угрюмые лица мужчин и на Витю, который стоял, опустив голову.

Его лицо исказилось мукой, словно у него вырывали зуб без наркоза. Жаба, сидевшая у него на груди, душила его своими склизкими лапами.

– Грабеж… – простонал он. – Разорили… По миру пустили…

Дрожащими пальцами он отсчитал нужное количество Талонов. Стопка получилась внушительной – почти половина его капитала.

Он с отвращением швырнул их в лоток.

– На! Подавись!

Каменная рука Продавщицы сгребла валюту.

– Расчет окончен, – проскрежетала она.

В следующий миг в лоток, с гулким стуком, вывалился Барабан.

Витя шагнул вперед. Его движения были плавными, почти ритуальными. Он взял инструмент обеими руками, как священную чашу.

Красный бок барабана блестел в свете неона. Белая кожа мембраны была идеально натянута.

Мальчик надел ремень на шею. Барабан лег на уровень пояса, как влитой. Витя взял новые, лакированные палочки.

– Ну, пробуй, маэстро, – хмыкнул Глеб, перезаряжая автомат новыми патронами. – Покажи класс.

Витя выпрямился. Он закрыл глаза на секунду, а потом резко опустил правую руку.

БУМ.

Звук был не просто громким. Он был плотным, физически ощутимым. Низкая частота ударила в грудь, завибрировала в зубах.

Эффект превзошел все ожидания.

Серая корка слизи, покрывавшая пол коридора, не просто дрогнула. Она взорвалась серым облаком пыли в радиусе пяти метров от мальчика. Стены, обклеенные объявлениями, пошли рябью, и с них посыпалась бумажная труха.

Даже красный свет ламп на секунду стал ярче и чище, перестав мигать.

Витя открыл глаза. В них не было радости ребенка, получившего подарок. В них было холодное удовлетворение солдата, получившего исправное оружие.

– Калибровка завершена, – произнес он своим звонким голосом.

– Ни хрена себе… – прошептал Толян, вытирая пыль с лица. – Да это не барабан. Это гаубица.

В ларьке что-то грохнуло.

Железная ставня с лязгом упала на окошко, отрезая героев от Продавщицы.

«УЧЕТ», – загорелась кривая надпись на табличке.

Свет в будке погас.

– Уходим, – скомандовал Сержант, глядя в темный коридор впереди, где красный неон сменялся непроглядным мраком. – Витя, задавай ритм.

Бум-бум-трак. Бум-бум-трак.

Теперь этот звук был похож не на тиканье часов, а на поступь великана. Отряд двинулся дальше, вглубь ЖК «Мечта», прокладывая себе путь сквозь энтропию звуковыми ударами.

Как только железная ставня ларька захлопнулась, красный неон начал гаснуть. Трубки на потолке зашипели и одна за другой лопнули, погружая коридор в вязкий полумрак.

Остался только луч фонаря на стволе автомата Глеба и ритмичный бой барабана.

Бум. Бум. Бум.

Они прошли поворот. Коридор здесь расширялся, образуя нечто вроде лестничной площадки, где стены были выкрашены в тоскливый синий цвет.

– Стоп, – шепнул Глеб, вскидывая руку.

Впереди, метрах в десяти, стояли фигуры.

Трое.

Они были одеты в бесформенные серые пальто и пуховые платки, скрывавшие головы целиком. Они стояли абсолютно неподвижно, лицом к стене, словно провинившиеся школьники или молящиеся фанатики.

Они не шевелились. Но они звучали.

От фигур исходил тихий, многоголосый шепот. Сначала он казался просто шорохом сквозняка, но чем дольше герои вслушивались, тем отчетливее становились слова. Это была не речь. Это была считалочка. Монотонная, ритмичная, сводящая с ума.

«Раз, два – скрипнула доска…

Три, четыре – мы в одной квартире…

Пять, шесть – кто-то хочет есть…

Семь, восемь – никого не спросим…»

– Эй! – крикнул Толян, пытаясь скрыть страх за агрессией. – Бабки! А ну разойдись! Дорогу дай!

Фигуры не шелохнулись. Но шепот стал громче. Он заполнил собой всё пространство, проникая прямо в череп, минуя уши.

Воздух в коридоре посинел. Это был Синий Спектр – магия Разума и Иллюзий.

Реальность дрогнула.

– Бетон… – вдруг прохрипел Толян. Он выронил пистолет и схватился за горло обеими руками. – Откуда бетон? Я не могу дышать… Он льется…

Его глаза вылезли из орбит. Он видел не коридор. Он снова был на той стройке в 96-м. Он чувствовал, как тяжелая, мокрая масса заливает его по подбородок, сдавливая грудь, ломая ребра.

– Не надо! Пацаны, не надо! Я отдам долю! – визжал он, падая на колени и пытаясь «выплыть» из невидимого цемента.

Сержант Василий пошатнулся. Он опустил лопатку.

Вместо шепота старух он услышал другой звук. Рев моторов. Лязг гусениц.

Стены коридора исчезли. Вокруг было заснеженное поле под Харьковом. И на него, прямо из тумана, ползли черные громады «Тигров».

– Танки! – заорал он, срывая голос. – Танки справа! Гранаты к бою! Ни шагу назад!

Он упал на живот, вжимаясь лицом в грязный пол, пытаясь укрыться от несуществующего обстрела. Его руки скребли бетон, ища гранату, которой не было.

Глеб попытался сделать шаг вперед, но его ноги отказали.

Паралич.

Такой же, как тогда, в ущелье.

Он видел, как Шептуньи медленно, с хрустом позвонков, поворачивают к ним головы. Но под платками не было лиц. Там была пустота, из которой текли черные, маслянистые слезы.

– Нет… – прошептал Афганец. – Только не в плен… Лучше сдохнуть…

Он попытался поднять автомат к виску, но мышцы не слушались. Он был куском мяса, который ждал разделки.

Костоправ Олег застыл столбом. Он смотрел на свои руки в перчатках. Ему казалось, что они гниют заживо, мясо отваливается от костей, обнажая черные фаланги.

– Некроз… Тотальный некроз… – бормотал он завороженно.

Шепот усиливался, превращаясь в визг.

«Девять, десять – мы идем вас весить…»

Только один человек в отряде оставался стоять.

Пионер Витя.

На него морок не действовал. У него не было прошлого, за которое можно было зацепиться. У него не было страха смерти. У него был только Барабан.

Витя смотрел на корчащихся взрослых с легким недоумением.

– Нарушение строя, – констатировал он. – Паника в рядах. Требуется корректировка.

Он перехватил новые лакированные палочки поудобнее.

Витя сделал шаг вперед, выходя в центр коридора, прямо под перекрестный огонь безумия.

Шепот Шептуний достиг крещендо. Он визжал, сверлил, пытаясь проникнуть в сознание мальчика, найти там страх, вину, боль.

Но находил только гладкую, полированную стену Устава.

Витя поднял голову.

В полумраке коридора произошло изменение. Его глаза, обычно водянисто-голубые, вдруг вспыхнули.

Это был не отблеск фонаря. Это было внутреннее свечение.

Зрачки залило ярким, электрическим синим светом. Холодным, как неоновая вывеска, и жестким, как излучение кварцевой лампы. Это был цвет Синего Спектра – магии Разума, но подчиненной железной дисциплине.

– Внимание, – произнес Витя. Его голос звучал странно – с металлическим эхом, перекрывая вой старух. – Сигнал «Тревога». Приготовиться к построению.

Он вскинул палочки и с силой опустил их на мембрану нового барабана.

ТРА-ТА-ТА!

Звук был оглушительным. Он ударил не по ушам, а прямо по мозгу, вышибая оттуда посторонние голоса.

Это была «Пионерская Зорька». Боевой марш, призывающий проснуться и встать в строй. Ритм был идеально ровным, безжалостным, математически выверенным.

ТРА-ТА-ТА! БУМ! ТРА-ТА-ТА! БУМ!

С каждым ударом от барабана расходились видимые волны синего искажения. Они врезались в вязкий, болотистый морок Шептуний, разрывая его в клочья.

Иллюзия посыпалась, как штукатурка.

Толян, который только что захлебывался бетоном, вдруг судорожно вдохнул воздух. Фантомная тяжесть исчезла. Он лежал на грязном полу, хватая ртом пыль.

Сержант Василий перестал скрести ногтями бетон. Танки исчезли. Остался только коридор.

Глеб почувствовал, как паралич отпускает мышцы. Его пальцы снова смогли сжать цевье автомата.

– Громче! – прохрипел Афганец, поднимаясь на колени. – Давай, пацан!

Витя не останавливался. Его глаза сияли как прожекторы, высвечивая фигуры старух.

Шептуньи визжали.

Ритм причинял им физическую боль. Порядок был для них ядом.

Фигуры в платках начали корчиться. Они закрывали руками головы, пытаясь спрятаться от звука, но барабанная дробь проходила сквозь них.

– Неееет… Тишина… Нужна тишина… – шипели они, но их голоса тонули в марше.

Б-БУМ! – Витя нанес финальный, акцентированный удар.

Волна синего света прокатилась по коридору.

Шептуньи лопнули.

Без крови, без мяса. Их пальто и платки просто опали на пол, превратившись в кучи грязной, серой пыли и ветоши. Изнутри вырвались облачка черного дыма, которые тут же развеялись.

Иллюзия исчезла окончательно.

В коридоре повисла звенящая тишина.

Витя опустил палочки. Синее свечение в его глазах медленно угасло, оставив привычную голубизну.

Он поправил ремень барабана, одернул рубашку.

– Помехи устранены, – доложил он ровным голосом. – Личный состав, встать в строй. Продолжаем движение.

Глеб медленно поднялся, опираясь о стену. Его все еще мутило, но разум был чист. Он посмотрел на кучки пыли, оставшиеся от врагов, а потом перевел взгляд на маленького мальчика в шортах.

В глазах ветерана, прошедшего ад, плескался новый, липкий страх.

Это был не ребенок. Это было оружие.

– Ну ты и монстр, Витя… – прошептал Глеб. – Наш монстр.

Толян, кашляя и отплевываясь, поднял свой пистолет.

– Я… я чуть не сдох там… в бетоне… – он посмотрел на Витю с суеверным ужасом. – Слышь, пацан. Ты стучи. Ты только не останавливайся, ладно?

Сержант Василий поднял лопатку.

– Прохор, бери мешки у Аркадия. Аркадий, не отставать. Витя – в центр. Идем. Пока они не вернулись.

Они двинулись дальше, в темноту ЖК «Мечта», но теперь в центре их строя шло маленькое существо, способное перекричать Бездну.

Глава Восьмая: Мягкие Стены

Красное марево ларька осталось позади, сменившись привычным, давящим полумраком подъезда. Но что-то изменилось.

Сначала исчезло эхо.

В бетонной кишке дома любой шаг, любой шорох обычно разлетался на сотни метров, отражаясь от стен. Но здесь звуки словно умирали, не успев родиться. Грохот ботинок Прохора стал глухим, шаркающим. Лязг автомата о пряжку ремня Глеба прозвучал как удар ложкой по подушке.

– Уши заложило… – пожаловался Толян, тряся головой и ковыряя в ухе мизинцем. – Давление скачет, что ли?

Коридор уперся в тупик.

Точнее, в Дверь.

Она занимала всё пространство от пола до потолка. Это была исполинская, раздутая конструкция, обитая черным, потрескавшимся дермантином. По всей поверхности шли ромбы, стянутые ржавыми декоративными гвоздями, между которыми была натянута бельевая струна. Из прорех в обивке торчали клочья желтого, слежавшегося поролона.

Классическая «шумоизоляция» советской квартиры, возведенная в абсолют.

– Мягкая комната? – нервно хмыкнул Егор. – Нас что, в дурку ведут?

– Проверим, – Сержант толкнул створку.

Дверь подалась на удивление легко, без скрипа петель. Она просто беззвучно отъехала внутрь, впуская их в утробу.

В лицо пахнуло теплом.

Воздух здесь был густым, стоячим. Пахло старой пылью, сушеной лавандой, нафталином и валерьянкой – сладковатый, одуряющий запах бабушкиного сундука.

Они шагнули внутрь.

Под ногами не было бетона. Пол прогнулся, спружинил.

Глеб посветил фонарем. Луч света, казалось, увяз в пространстве, не долетая до стен.

Всё вокруг – пол, потолок, стены – было обито толстым слоем грязно-бежевого войлока. Ворс шевелился от движения воздуха, как поле сухой травы.

– Слизи нет, – заметил Аркадий, делая пробный шаг. Его кроссовки глубоко утопали в мягком покрытии. – Сухо. И тепло… Прямо как дома.

Витя, шедший в центре, нахмурился.

Он чувствовал неладное. Ему не нравилась эта тишина. Она была неправильной. Она давила на виски.

По привычке, чтобы обозначить территорию Порядка, он поднял палочки и ударил в новый красный барабан.

Движение было сильным, уверенным. Он ожидал привычного, раскатистого «БУМ!», от которого дрожат стены и разбегается тьма.

Пуф.

Звук вышел жалким. Глухим. Словно он ударил не по натянутой коже мембраны, а по ватному одеялу.

Никакой синей вспышки. Никакой ударной волны.

Войлочные стены мгновенно впитали вибрацию, не дав ей распространиться и на метр.

Витя замер. На его лице, обычно бесстрастном, появилось выражение детской растерянности.

Он ударил еще раз. Сильнее.

Пуф-пшш…

Звук умер, едва родившись. Барабан молчал. Акустика этого места пожирала любые колебания.

– Не работает… – прошептал мальчик. Его голос прозвучал так тихо, будто он говорил из-под подушки. – Звук… не проходит.

Глеб обернулся, заметив панику в глазах ребенка.

– Что такое, боец?

– Акустическая яма, – констатировал Костоправ Олег, снимая перчатку и проводя рукой по стене. Пальцы утонули в войлоке по фалангу. – Материал с абсолютным коэффициентом поглощения. Здесь ваши марши бесполезны, юноша.

– И чё? – Толян зевнул, широко, до хруста в челюсти. – Зато тихо. И мягко. Ноги хоть отдохнут…

Он сделал шаг и покачнулся. Нога провалилась в «пол» уже по щиколотку. Вязкая, мягкая среда обняла ботинок, не пуская его обратно.

Это была не агрессивная хватка бетона. Это было нежное, засасывающее объятие болота.

– Не стоять! – крикнул Сержант, но его командирский бас здесь превратился в сиплый шепот. – Двигаться к выходу!

Но двигаться было трудно. С каждым шагом ноги увязали всё глубже. Идти приходилось, высоко поднимая колени, как в глубоком снегу. Но снег холодит и бодрит, а эта субстанция грела и убаюкивала.

– Ребят… – пробормотал Егор, глаза которого начали слипаться. – А может, привал? Тут нормально… Не дует…

Он споткнулся (или просто перестал сопротивляться) и упал на колени.

Пол тут же прогнулся под ним, принимая форму его тела, обволакивая, как ортопедический матрас.

– Кайф… – выдохнул Неформал, роняя голову на грудь.

Это происходило плавно, нежно и совершенно неизбежно.

Воздух в комнате загустел, превратившись в теплый сироп. Сладковатый запах валерианы и пыли забил ноздри, отключая волю, как рубильник.

Первым сдался Толян.

Его ноги, увязшие в мягком полу по щиколотку, перестали сопротивляться. Глаза Братка расфокусировались. Он больше не видел грязный войлок и серые стены.

– Опа… – расплылся он в глупой, счастливой улыбке. – Кожа… Натуральная кожа…

В его галлюцинации перед ним стоял роскошный, огромный кожаный диван. Тот самый, о котором он мечтал, обставляя свою «хату». Символ успеха. Место, где можно упасть и забыть о стрелках и долгах.

– Пацаны, перекур… – пробормотал он, разжимая пальцы. Пистолет беззвучно упал в ворс и тут же исчез, поглощенный полом.

Толян начал опускаться.

Пол податливо прогнулся под ним, принимая форму его ягодиц и спины. Но он не просто прогнулся. Ворс вокруг него начал расти.

Серые, пыльные нити, похожие на плесень, поползли по его малиновым брюкам. Они сплетались, образуя подлокотники. Спина Толяна врастала в стену.

Он превращался в кресло.

Аркадий, который шел рядом, даже не посмотрел на товарища.

Спекулянт опустил свои баулы.

– Тяжело… – выдохнул он. – Поставлю… на минутку.

Как только сумки коснулись пола, из их днища, сквозь клетчатую ткань, проросли корни. Но это были не корни дерева – это были толстые шерстяные нити, которые мгновенно впились в ковролин, намертво сшивая груз с Домом.

Аркадий опустился на колени рядом со своим добром. Он обнял сумки, положил голову на мягкий бок баула и закрыл глаза.

– Мам… – прошептал он голосом маленького мальчика. – Я уроки сделал… Можно я посплю?

Слизь на полу, принявшая вид старого пушистого ковра, ласково накрыла его ноги, пеленая, как младенца.

Глеб Афганец держался дольше всех из «слабых».

Он стоял, опираясь на автомат, и тряс головой, пытаясь отогнать морок.

Но боль в ноющих ребрах вдруг исчезла. Холод, который мучил его с самой Сортировочной, сменился блаженным теплом.

– Хватит бегать… – пронеслось у него в голове. – Зачем? Война кончилась. Все уже там.

Ему показалось, что он слышит голоса своих ребят из взвода. Они звали его. Не кричали от боли, а смеялись. Звали к костру.

– Иду… – шепнул Глеб.

Его колени подогнулись. Он сполз по стене, выронив автомат. Стена мягко приняла его спину, обволакивая плечи уютным, теплым войлоком. Веки налились свинцом.

Он был счастлив.

– Отставить! – голос Сержанта Василия прозвучал глухо, как из-под воды, но в нем все еще была сталь.

Василий не спал. Его держал не организм, а Устав. Часовой на посту не спит. Спать – значит предать.

Он рванулся к Глебу, но его сапоги увязли. Пол держал его, как гудрон.

– Подъем, лейтенант! Замерзнешь!

Прохор Стахановец стоял посреди комнаты, похожий на памятник.

Ему было плевать на уют. Он не знал, что такое «отдых». Для него мягкость стен была дефектом, который мешал работе.

– Вязко… – прогудел он, пытаясь вырвать ногу.

Войлок вокруг его ботинок зашипел и лопнул, но тут же нарос снова, еще толще. Дом пытался превратить Гиганта в огромный, неподъемный шкаф.

Костоправ Олег поднес к носу ватку с нашатырем. Его взгляд оставался ясным и холодным.

Он смотрел на Толяна, который уже наполовину скрылся под слоем «обивки».

– Поразительно, – прокомментировал он, делая пометку в уме (достать блокнот он не мог – руки вязли в воздухе). – Агрессивная мимикрия среды. Комната не убивает. Она ассимилирует углеродные формы жизни, перестраивая их в элементы интерьера. Глубокий гипноз на фоне химической атаки.

Он посмотрел на свои ноги. Халат уже начал срастаться с полом.

– Коллеги, если мы не предпримем радикальных мер по стимуляции нервной системы, через десять минут мы станем гарнитуром.

Витя, стоящий в центре, продолжал беззвучно бить в барабан. В его глазах читалась паника. Его магия – магия Порядка – была бессильна против магии Покоя.

Он был всего лишь ребенком с барабаном из ваты в комнате, где всем хотелось спать.

Глеб больше не был в темной, душной комнате.

Он сидел на нагретом солнцем камне. Вокруг были горы – величественные, рыжие хребты Гиндукуша, уходящие в пронзительно-синее небо. Ветерок шевелил сухую траву.

Рядом, позвякивая кружками с чаем, сидели ребята из его взвода. Саня-радист, живой и веселый, подкручивал настройки рации. Серега, которого разорвало миной в 88-м, сейчас смеялся, рассказывая анекдот.

– Слышь, капитанище, – Саня протянул ему кружку. – Расслабься. Война всё. Дембель. Мы дома.

Глеб улыбнулся. Ему было так хорошо, как не было никогда в жизни. Тело было легким, невесомым. Никакой боли в спине, никакого звона в ушах.

Он протянул руку за чаем.

– Дома… – прошептал он. – Наконец-то.

Но где-то на периферии сознания, на самой границе этого солнечного сна, скреблась крошечная, злая мысль.

Почему так тихо?

Даже здесь, в горах, должен быть звук. Ветер. Птицы. Дыхание.

А здесь была вата. Абсолютная, мертвая тишина.

И еще… рука. Его левая рука, которой он тянулся за кружкой. Она онемела. Он не чувствовал пальцев.

Глеб посмотрел вниз.

Вместо камня под ним был мягкий, грязный войлок. А его ноги… его ноги исчезали. Ткань штанов срослась с ворсом ковра. Серые нити уже оплели бедра, поднимаясь к поясу. Он врастал в пейзаж.

– Нет… – пробормотал он во сне. – Это неправильно.

– Пей, командир, – лицо Сани вдруг расплылось, превратившись в безликую серую маску. – Пей, забудь. Спи.

Глеб дернулся. Усилием воли, которое стоило ему чудовищного напряжения, он заставил свою правую руку двигаться. Пальцы, липкие от пота, нырнули в нагрудный карман разгрузки.

Пачка сигарет «Родопи».

Он вытащил одну. Сухую, ломкую.

Спички. Коробок, купленный у Аркадия за бешеные деньги.

Глеб чиркнул спичкой.

Вспышка пламени показалась ему ослепительно яркой в этом сумеречном мире. Огонь обжег кончики пальцев, но Глеб не отдернул руку. Наоборот.

Он жадно затянулся, втягивая в себя едкий, горький дым дешевого табака.

Кашель разодрал горло.

Иллюзия гор дрогнула.

Но этого было мало. Сон был слишком сладким, он тянул назад, в мягкую могилу.

Глеб посмотрел на тлеющий красный уголек сигареты.

– Боль – это жизнь, – прохрипел он свой старый армейский принцип. – Пока болит – ты живой.

Он сжал зубы так, что скрипнула эмаль.

И с силой, вдавливая окурок, прижал горящий конец сигареты к тыльной стороне своей левой ладони.

Ш-Ш-Ш…

Запахло паленой кожей и мясом.

Боль была резкой, ослепительной, как удар током. Она пронзила руку, ударила в плечо, взорвалась в мозгу сверхновой звездой.

Красный Спектр.

Это была не просто физиология. Глеб инстинктивно влил в этот ожог всю свою ярость, всё свое нежелание умирать овощем.