Поезд в Прекрасное Далёко

Аркадий, замыкающий шествие, зацепился мешком за гвоздь в косяке.

– Черт… – прошипел он, дергая сумку.

Ткань подалась, но гвоздь, царапнув по косяку, вдруг пискнул.

Стена, в которую он был вбит, мелко задрожала, и по серому бетону побежала трещина, из которой выступила капля черной жидкости.

– Ничего не трогать, – прошипел Глеб. – Стены живые.

Они подошли к арке, ведущей в зал. Свет бил оттуда, заливая коридор. Тени на полуплясали безумный танец.

Прохор, шедший вторым после Сержанта, перехватил кувалду. Его лицо, обычно спокойное, исказилось гримасой отвращения.

– Не по ГОСТу работают, – прогудел он. – Халтура.

Они заглянули внутрь.

Зал был огромным – гораздо больше, чем могла позволить планировка типовой панельки. Стены были ободраны до голого, шершавого бетона, пол залит пятнами масла и побелки.

Посреди комнаты, вращаясь с тяжелым, утробным гулом, стояла оранжевая бетономешалка. Она была старой, в потеках ржавчины и засохшего раствора, но работала исправно, перемалывая содержимое своего железного брюха.

Вокруг машины суетилась бригада.

Трое.

Они были одеты в заляпанные белые комбинезоны, какие носят маляры или дезинсектора. Лиц не было видно – их скрывали грязно-желтые респираторы «Лепесток» и надвинутые на глаза капюшоны.

Двигались они дергано, но слаженно, как заводные куклы.

Один подставлял ведро под желоб мешалки. Второй принимал полное ведро. Третий стоял у стены.

Сержант жестом приказал всем замереть. Группа вжалась в дверной проем, боясь вздохнуть.

Витя продолжал отбивать ритм, но теперь делал это совсем тихо, ударяя палочками по ткани своих шорт. Тук-тук. Тук-тук.

Существо у стены подняло руку.

Глеб прищурился в свете фонаря. У Маляра не было кисти. Его предплечье плавно переходило в широкий, металлический шпатель, вросший прямо в кость. Металл и плоть срослись в едином рубце.

Маляр зачерпнул из ведра густую, серую массу и с влажным шлепком нанес её на стену.

ЧВАК.

По бетону поползло серое пятно. Маляр ловким движением разровнял его своим рукой-инструментом.

Стена ответила.

Из-под слоя свежей «штукатурки» раздался тихий, протяжный стон. Бетон вздрогнул, впитывая смесь.

– Они… они кормят дом, – прошептал Костоправ. Он стоял, вытянув шею, и жадно вглядывался в процесс. – Посмотрите на консистенцию. Это не цемент.

В этот момент первый Маляр, стоявший у мешалки, развернулся к углу комнаты. Там, в тени, была навалена гора того, что издалека казалось мешками со строительным мусором.

Маляр нагнулся и ухватил верхний «мешок».

Тот дернулся.

В свете лампы блеснула влажная кожа.

Это был не мешок. Это был человеческий торс.

Мужское тело, лишенное рук, ног и головы. Края обрубков были аккуратно зашиты грубыми нитками, чтобы содержимое не вываливалось раньше времени. Кожа была бледной, почти прозрачной.

И оно было живым. Торс извивался в руках рабочего, мышцы спины сокращались в немом крике.

– Твою мать… – выдохнул Толян, отступая на шаг и врезаясь спиной в Аркадия.

Маляр, не обращая внимания на конвульсии «сырья», поднял торс над головой и с размаху швырнул его в жерло бетономешалки.

Внутри вращающегося барабана что-то глухо ударило.

Следом полетел второй кусок – кажется, просто охапка чьих-то ног, связанных проволокой.

Звук мотора изменился. Он натужно взвыл.

ХРУСТ.

Звук перемалываемых костей был таким громким, что заглушил стук Витиных палочек. Внутри барабана чавкало, лопалось и скрежетало.

Через секунду из желоба в подставленное ведро полилась густая, однородная масса серо-розового цвета. В ней белели мелкие осколки костей, похожие на щебень.

Костоправ поправил очки. Его лицо выражало смесь ужаса и профессионального восхищения.

– Костная мука как наполнитель. Коллаген как связующее. Кровь вместо воды. Гениально. Замкнутый цикл регенерации. Дом строит сам себя из своих же жильцов.

Прохор, стоявший впереди всех, медленно опустил кувалду на пол. Бетон под ней жалобно скрипнул.

Его черное лицо исказилось. Это было не отвращение к крови. Это была ненависть Мастера к бракоделу.

– Не по ГОСТу, – пророкотал он, и его голос перекрыл шум машины. – Раствор… грязный. Нарушение технологии.

Маляр у стены замер, не донеся шпатель до стены.

Три респиратора одновременно повернулись в сторону дверного проема.

В пустых глазницах капюшонов не было глаз. Там была только тьма.

– Нас заметили, – спокойно констатировал Глеб, вскидывая автомат. – Витя, громче!

Пионер ударил в полную силу. Звонкая дробь резанула по ушам, но было поздно.

Маляры издали звук, похожий на шипение пробитого баллона, и, лязгая шпателями о пол, скользнули в атаку.

Маляры двигались не как люди. Они скользили.

Серая жижа, покрывавшая пол, для них была не ловушкой, а смазкой. Существа оттолкнулись ногами и поехали по газетам, как конькобежцы по льду, выставив вперед руки-шпатели.

– Огонь! – крикнул Глеб.

Его автомат рявкнул, выплюнув короткую очередь. В замкнутом бетоне звук ударил по перепонкам молотом.

Пули вошли в грудь переднего Маляра. Ткань комбинезона порвалась, но крови не было. Раны мгновенно затянулись серой пастой, словно пули попали в сырую глину. Существо даже не замедлилось. Оно лишь дернулось от удара и продолжило скольжение.

– Не берет! – заорал Толян.

Браток выстрелил из ТТ, но промахнулся – Маляр резко ушел вбок, вильнув корпусом под неестественным углом, и оказался прямо перед ним.

Широкое, острое лезвие шпателя свистнуло в воздухе, целясь в шею.

Толян в последний момент успел отшатнуться, поскользнувшись на мокрой газете. Лезвие чиркнуло по стене за его спиной, высекая искры и оставляя глубокую борозду в бетоне.

– Сука! – взвизгнул он, падая на задницу. – Оно меня заштукатурить хочет!

Витя, которого толкнул отступающий Аркадий, сбился с ритма.

Так… так… тук.

Дробь прервалась.

Пол мгновенно отреагировал. Газеты под ногами вздулись пузырями. Серая слизь проступила сквозь бумагу, хватая людей за подошвы.

– Ноги! – рявкнул Сержант. – Не стоять!

Василий перехватил лопатку двумя руками и с разворота ударил ближайшего Маляра по руке.

Звон металла о металл.

Шпатель, вросший в кость, оказался прочнее саперной стали. От удара у Василия заныли зубы, но он сумел отбить атаку.

– Прохор! – крикнул он. – Машину! Бей машину!

Стахановец не нуждался в приказах. Он уже шел вперед.

Он игнорировал Маляров. Один из них полоснул его шпателем по боку, разрывая рубаху, но лезвие лишь скользнуло по каменной черной коже, не остав даже царапины.

Прохор видел только одно.

Бетономешалку.

Вращающийся оранжевый барабан, перемалывающий людей в кашу. Источник брака. Нарушение всех норм производства.

– Халтура… – пророкотал Гигант, поднимая кувалду над головой.

Его ноги в тяжелых ботинках с хрустом ломали налипшую слизь. Он шагал неотвратимо, как пресс.

Маляр, стоявший у ведра, попытался преградить ему путь, замахнувшись инструментом.

Прохор просто отмахнулся от него левой рукой, как от назойливой мухи. Удар тыльной стороной ладони отшвырнул существо в угол, где оно с влажным шлепком врезалось в стену.

Стахановец встал перед машиной.

Гул мотора, казалось, дразнил его.

– Брак, – вынес приговор Прохор.

И опустил молот.

БАМ.

Удар пришелся прямо по центру вращающегося барабана.

Звук был таким, словно лопнул гигантский колокол. Чугун треснул. Инерция вращения разорвала машину изнутри.

Бетономешалка не просто сломалась – она завизжала. Это был высокий, пронзительный звук живого существа, которому сломали хребет.

Из развороченного брюха машины хлестнул поток.

Кровавое месиво, осколки костей, серая паста – всё это выплеснулось на пол, заливая Прохора по пояс.

– А-а-а-а… – протяжный стон пронесся по комнате.

Стонали стены. Вибрация прошла по полу, сбивая с ног.

Маляры, лишившись своего «алтаря», замерли.

Они схватились руками-шпателями за свои респираторы, словно задыхаясь. Их движения стали хаотичными, дергаными. Связь с Домом прервалась.

Один из них упал на колени, и его тело начало оплывать, теряя форму, превращаясь в кучу грязной ветоши и извести.

– Добивай! – скомандовал Глеб, видя, что враги дезориентированы.

Он подскочил к ближайшему Маляру и ударил прикладом автомата в висок (или туда, где должен быть висок под капюшоном). Хрустнуло что-то сухое, похожее на гипс. Существо рухнуло.

Сержант снес голову третьему ударом лопатки.

В комнате наступила тишина, нарушаемая только шлепаньем жижи, вытекающей из убитой машины, и тяжелым дыханием людей.

Прохор стоял по колено в кровавом растворе, опираясь на кувалду. Он вытер забрызганное лицо рукой.

– Смена закрыта, – прогудел он. – Производство остановлено.

В комнате стало тихо, если не считать влажного шлепанья – это остатки «раствора» стекали со стен и потолка. Бетономешалка, похожая на вскрытый труп железного зверя, дымилась.

Костоправ Олег осторожно, стараясь не набрать жижи в ботинки, подошел к стене. Он снял перчатку (под ней оказалась еще одна, более тонкая) и провел пальцем по свежей серой штукатурке.

Потом поднес палец к носу и понюхал.

– Удивительно, – пробормотал он, поправляя очки тыльной стороной ладони. – Костная мука как наполнитель. Человеческий коллаген как связующее.

Он обернулся к группе, и его глаза за стеклами очков блеснули фанатичным огоньком.

– Вы понимаете? Дом строит сам себя. Это замкнутая экосистема. Жильцы – это не население. Это ресурс для регенерации несущих конструкций. Идеальная, безотходная архитектура.

– Тебе бы лекции читать в морге, – скривился Толян, вытирая пистолет полой пиджака. – Пошли отсюда. Воняет тухлятиной.

Они перебрались в смежное помещение – то, что когда-то было кухней. Здесь разруха была меньше. Висел покосившийся гарнитур «под дерево», на полу валялся линолеум.

– Шабаш, – сказал Егор, оглядывая полки. – А у любой бригады должна быть нычка. Закон прораба.

Неформал ловко, одним движением выкидухи, поддел дверцу навесного шкафчика, которая присохла от краски. Дверца отвалилась.

Егор просиял.

– Бинго! Сектор приз на барабане!

Он выгреб содержимое на пыльный подоконник.

Это были сокровища эпохи дефицита, замурованные здесь, казалось, вечность назад.

Блок сигарет «Родопи» в твердой пачке. Пожелтевший от времени, но запечатанный в целлофан.

Жестяная банка с растворителем или ацетоном.

И целая коробка жевательной резинки «Turbo».

Глаза Глеба, увидевшего сигареты, хищно сузились. Он шагнул вперед, оттесняя Неформала плечом, и сгреб блок.

– Это мне, – его голос не терпел возражений.

Он сорвал целлофан, вытряхнул пачку. Табак был пересушен, бумага крошилась, но запах… Запах был настоящим.

Глеб сунул сигарету в зубы. Руки у него все еще дрожали после магического отката, и он долго не мог попасть огоньком зажигалки (которую одолжил Егор) в кончик. Наконец, он затянулся.

Дым был едким, кислым, но Афганец закрыл глаза, и на его лице впервые появилось подобие покоя.

– Жить будем…

Толян, увидев жвачку, изменился в лице. Из брутального бандита он на секунду превратился в переростка-школьника.

– Опа! «Турбы»! – он сгреб горсть кубиков. – Чур, вкладыши мои! Мне «Феррари» нужен, у меня в коллекции не хватало…

Он развернул одну жвачку, сунул в рот (она рассыпалась в пыль, но он все равно жевал) и жадно уставился на картинку.

– Тьфу ты… Опель Кадет. Дешевка.

Аркадий тем временем деловито шарил по нижним ящикам. Ему были не интересны фантики. Он нашел старый молоток с рассохшейся ручкой, горсть гнутых гвоздей в банке из-под кофе и моток изоленты.

– В хозяйстве пригодится… – бормотал он, запихивая хлам в свой мешок. – Инструмент нынче дорог.

– Уходим, – скомандовал Сержант, глядя на потолок.

Сверху, из стыков плит, начала сочиться свежая Серая Слизь. Она капала густо, как смола. Стены кухни мелко завибрировали.

Дом реагировал на боль. Убийство бетономешалки запустило иммунный процесс.

– Рана затягивается, – заметил Костоправ. – Если не уйдем сейчас, нас замурует здесь, как тараканов в щели.

– Витя, ритм! – крикнул Глеб, пряча недокуренную сигарету в кулак (драгоценность!).

Пионер, который все это время стоял в коридоре, глядя на стену, снова ударил палками по бляшке.

Так-так-тик.

Слизь на пороге отхлынула.

Они вывалились на лестничную клетку, оставляя позади квартиру, которая медленно превращалась в каменный мешок.

Они вывалились на лестничную клетку, кашляя от известковой пыли.

Дверной проем за их спинами – тот самый, с разрезанным полиэтиленом – издал влажный, хлюпающий звук. Края бетона дрогнули и потекли, как расплавленный воск. За секунду проход затянулся серой, пульсирующей массой, которая тут же затвердела, превратившись в глухую стену.

Квартиры больше не было. Остался только бетонный шрам.

– Отходим! – скомандовал Сержант Василий, вытирая пот со лба. – Возвращаемся к поезду. Сбросим груз, перегруппируемся.

Он развернулся к лестничному маршу, ведущему вниз. Шагнул к перилам… и замер.

– Твою мать… – выдохнул он.

Глеб, шедший следом, врезался в спину командира.

– Что там, батя? Одичавшие?

– Хуже, – глухо ответил Василий. – Лестница.

Они подошли к краю площадки.

Там, где минуту назад были ступени, по которым они поднялись, теперь была ровная, гладкая бетонная плита. Она уходила вниз под углом в сорок пять градусов, упираясь в глухую стену.

Ни перил. Ни пролета. Ни выхода.

Подъезд замуровал сам себя.

– Э… – Толян протиснулся вперед, глядя на тупик выпученными глазами. – Мы ж тут шли!

– Спокойно, – голос Сержанта дрогнул. – Проверим вверх.

Они метнулись к верхнему пролету.

Там было то же самое. Бетонный потолок, низкий и давящий, перекрывал путь на следующий этаж.

– Замуровали! – взвизгнул Аркадий. Мешок с инструментами выпал из его рук, звякнув о пол. – Мы в мешке! В каменном мешке!

Спекулянт заметался по тесной площадке, ударяясь плечами о стены.

– Выпустите! Я не хочу! Я не хочу в раствор!

Паника Аркадия была заразительной. Стены подъезда, выкрашенные в ядовито-зеленый, казалось, начали сжиматься. Воздух стал густым, тяжелым. Слизь на полу, почувствовав страх, запузырилась активнее, подбираясь к ботинкам.

– Витя, ритм! – рявкнул Глеб, видя, как серые нити тянутся к ногам Спекулянта.

Мальчик, который стоял бледный, но спокойный, снова ударил по бляшке.

Так. Так.

Звук отразился от глухих стен, ударив по ушам. Слизь отпрянула, но теперь ей некуда было уходить – она просто сгустилась у стен, выжидая.

– Без паники, – голос Костоправа был ровным, но в нем сквозило напряжение. – Дом переваривает пищу. Мы нарушили целостность его «желудка» – той квартиры. Теперь перистальтика гонит нас дальше. Путь назад отрезан, потому что мы уже перешли в следующий отдел кишечника.

– Хватит умничать! – заорал Толян. – Выход где?!

– Там, – вдруг сказал Неформал Егор.

Он стоял у единственного, что изменилось в архитектуре.

Стена, которая раньше была глухой, теперь имела проход. Длинный, темный коридор, уходящий вглубь здания. Он выглядел бесконечным.

Но в самой глубине этого коридора что-то гудело.

Тонкий, электрический зуммер.

И мигал свет. Красный, неоновый, нервный.

– Слышите? – Егор приложил руку к уху. – Гудит. Как трансформатор. Или вывеска.

– Это ловушка, – сказал Глеб, перезаряжая автомат (у него остался последний магазин).

– У нас нет выбора, – Сержант посмотрел на замурованную лестницу. – Либо туда, либо врастем здесь в пол.

Вдалеке, в красном мареве коридора, мигнули буквы.

Сквозь расстояние и мрак проступила надпись, знакомая каждому жителю постсоветского пространства до боли, до тошноты.

«24 ЧАСА»

– Ларёк… – прошептал Аркадий, и в его глазах зажегся огонек надежды, смешанной с ужасом. – Там торговля… Там люди…

– Не люди там, – мрачно отрезал Прохор, поднимая кувалду. – Но идти надо.

Сержант кивнул.

– Стройся. Витя – в центр. Глеб – замыкающий. Идем на свет. И молитесь, чтобы там принимали нашу валюту.

Группа шагнула в длинный коридор, оставляя позади замурованный подъезд. Тьма сомкнулась за их спинами.

Глава Седьмая: Ларёк

Коридор, в который они вышли, отличался от подъезда, как операционная отличается от скотобойни.

Здесь не было запаха сырости и гнили. Здесь пахло перегретым пластиком, озоном и дешевым табаком.

И здесь был свет.

Тревожный, мигающий, багровый.

Вдоль потолка тянулись длинные стеклянные трубки ламп, но газ в них выгорел, оставив только тусклое красное свечение. Оно заливало бетонные стены кровавым маревом, искажая пропорции и лица.

Но самым невыносимым был звук.

Ззззз-ццц… Ззззз-ццц…

Электрический зуммер. Гудение неисправных трансформаторов и дросселей. Этот звук сверлил мозг, заставляя зубы ныть.

– Голова сейчас лопнет… – простонал Толян, прижимая ладони к ушам.

– Терпи, – бросил Глеб, щурясь от красных вспышек. – Зато сухо.

Действительно, Серая Слизь здесь вела себя иначе. Жар от ламп и электрическое поле высушили её. На полу она превратилась в хрусткую, ломкую корку, похожую на пепел или сухую кожу.

Витя продолжал отбивать ритм, но теперь его палочки выбивали сухой треск.

Тр-ряк. Тр-ряк.

От каждого удара сухая корка на полу лопалась, разлетаясь серой пылью.

Они шли вперед, и Костоправ, который жался к стене, вдруг остановился.

– Посмотрите… – прошептал он, поправляя перчатку. – Это же… летопись.

Стены коридора были не просто бетонными. Они были покрыты слоями бумаги.

Тысячи, десятки тысяч объявлений. Листки из тетрадей в клеточку, распечатки на матричных принтерах, просто клочки обоев с надписями от руки. Они были наклеены друг на друга в сотни слоев, образуя рыхлую, шуршащую шкуру Дома.

Глеб посветил фонарем на ближайший участок.

«КУПЛЮ ВОЛОСЫ. ДОРОГО».

«СНИМУ ПОРЧУ. ГАРАНТИЯ. ОПЛАТА ЗДОРОВЬЕМ».

«РЕМОНТ КВАРТИР. БЫСТРО. БОЛЬНО».

«МЕНЯЮ ПАМЯТЬ НА ЕДУ».

«ПРОПАЛ МАЛЬЧИК. ВОЗРАСТ 40 ЛЕТ. ОТЗЫВАЕТСЯ НА КРИК».

– Доска объявлений Ада, – усмехнулся Егор, срывая один листок (под ним оказалось еще десять). – Тут вся жизнь расписана. Купи-продай, сдохни-воскресни.

– Свет впереди, – Сержант Василий указал лопаткой во тьму.

В конце коридора, метрах в пятидесяти, мигала вывеска.

Синие и красные неоновые трубки, половина из которых перегорела, складывались в корявую надпись:

«ПРОД…КТЫ 24 …АСА»

Они подошли ближе.

Это был он. Монумент эпохи дикого капитализма. Железный ларёк, сваренный из грубых листов стали, выкрашенных в темно-бордовый цвет. Он стоял не у стены, а в стене. Казалось, бетон оброс вокруг него, замуровав будку навечно.

Маленькое смотровое окошко, расположенное на уровне груди, было забрано частой сварной решеткой. Внизу – лоток для денег и товара, похожий на кормушку в тюремной камере.

Спекулянт Аркадий, увидев это сооружение, преобразился.

Его спина выпрямилась. Одышка исчезла. В глазах появился профессиональный блеск. Это была его среда обитания. Его храм.

– Ну, – он поправил шапку и перехватил мешок с добром поудобнее. – Посторонитесь, граждане. Тут нужен деликатный подход. Дипломатия.

Он растолкал Сержанта и Толяна и первым подошел к окошку.

Внутри ларька царил мрак, подсвеченный лишь тусклой лампочкой где-то в глубине. Полки были забиты чем-то пестрым, но разглядеть товар через грязное стекло и решетку было трудно.

– Хозяюшка! – голос Аркадия стал масленым, заискивающим, но с ноткой деловой наглости. – Не спим? Торговля идет?

В глубине будки что-то зашевелилось.

Раздался звук, от которого у Костоправа дернулся глаз.

Скрежет камня о камень.

Тяжелый, натужный скрип.

К окошку медленно придвинулась фигура.

Это была женщина. Или то, что когда-то было женщиной. Огромная, необъятная, в белом накрахмаленном чепчике, который пожелтел от времени. На ней был синий халат продавщицы.

Его лицо было серым, грубым, с глубокими порами. Глаза – маленькие черные бусинки, утонувшие в складках каменной плоти.

Когда она положила руки на прилавок, стало видно, что локти уходят вниз и сливаются с поверхностью стола. Она не стояла в ларьке. Она вросла в него. Она и была ларьком.

Сущность открыла рот. Губы разошлись с сухим треском.

– Ходют тут… – голос звучал так, будто в бетономешалку насыпали гальки. – Топчут… Пыль гоняют…

Она уставилась на Аркадия немигающим взглядом.

– Чего надо? Спирт? Патроны? Совесть?

– Показывай, что есть, мать, – Аркадий деловито выложил на железный прилавок пачку серых Талонов. – Валюта твердая. Местная.

Продавщица скосила глаза на бумажки. Её каменное лицо дрогнуло в подобии усмешки.

– Твердая… Ну, гляди. Витрина не резиновая.

Она с лязгом отодвинула заслонку, позволяя героям увидеть сокровища, разложенные за бронированным стеклом.

Свет внутри будки стал ярче, высветив полки, забитые товаром.

Это была выставка достижений постапокалиптического хозяйства.

Слипшиеся в каменные брикеты шоколадные батончики «Mars» и «Snickers». Пачки сигарет «Космос» и «Балканская звезда», покрытые пылью веков. Ржавые консервные банки без этикеток. И россыпи патронов, лежащие вперемешку с жареными семечками в граненых стаканах.

– Ассортимент… – Аркадий поцокал языком, скрывая нервозность. – Не густо, мать. Санкции?

– Завоз был… давно, – проскрежетала Продавщица. Её пальцы-булыжники перебирали товар, создавая звук, похожий на перестук бильярдных шаров. – Бери, пока лежит. Завтра дороже будет.

Глеб протиснулся к окошку, оттеснив плечом Толяна.

– Патроны, – коротко бросил он. – Пять-сорок пять. И семь-шестьдесят два на пистолет. Всё, что есть.

Сущность наклонилась вперед. Её лицо-маска не выражало ничего.

– Железо дорогое. Металл нынче в дефиците.

– У нас есть бумага, – вмешался Аркадий, выкладывая на лоток – «кормушку» – стопку Талонов. – Курс я знаю. Не борзей.

Продавщица сгребла талоны каменной ладонью. Бумажки исчезли где-то в недрах её халата-прилавка с тихим шелестом.

Взамен она высыпала в лоток горсть патронов. Глеб быстро, профессионально пересчитал их.

– Мало. Тут на два рожка едва хватит.

– Инфляция, – отрезала Сущность. – Не нравится – стреляй пальцем. Или плюйся.

Толян, видя, что военные затарились, полез следом.

– Слышь, мать! Пожрать давай. Нормального чего-нибудь. Колбасы там, хлеба свежего. А то эти консервы уже поперек горла.

Продавщица издала звук, похожий на смех – сухой кашель, от которого с потолка ларька посыпалась штукатурка.

– Хлеба захотел… Хлебозавод встал. Печи остыли. Тесто убежало… и кого-то съело.

Она швырнула в лоток полиэтиленовый пакет. Внутри гремело что-то твердое.

– Сухари. Армейские. Срок годности – вечность. Грызи, пока зубы есть.

Костоправ Олег вежливо кашлянул.

– Простите, мадам. А фармакология? Антисептики, анальгетики? У нас раненые.

Сущность порылась где-то внизу, под собой (звук был такой, будто она копалась в куче щебня).

На прилавок легли два предмета: маленький пузырек йода с резиновой пробкой и жестяная баночка бальзама «Звездочка».

– Больше нет. Аптекарь ушел. В стену ушел.

– Прискорбно, – кивнул Доктор, забирая скудный улов. – Но лучше, чем ничего. Аркадий, расплатитесь.

Спекулянт с кислой миной отсчитал еще несколько талонов. Его стопка таяла на глазах.

– Грабеж средь бела дня… – бормотал он. – В девяносто третьем и то цены честнее были.

Сделка подходила к концу. Аркадий уже собирался сгрести покупки в мешок, когда краем глаза заметил движение.