Поезд в Прекрасное Далёко

Реальность треснула.

Солнечные горы рассыпались в прах. Лица друзей стекли серыми потеками.

Глеб закричал.

Это был не крик жалости. Это был рык зверя, попавшего в капкан.

Волна красного жара, исходящая от его обожженной руки, ударила во все стороны.

Мягкие стены комнаты содрогнулись. Войлок, который уже почти поглотил Глеба, с шипением отпрянул, словно его ошпарили кипятком. Серые нити, опутавшие ноги, лопнули и ссохлись.

Глеб вскочил на ноги, шатаясь.

Его трясло. На руке чернел уродливый ожог, но глаза были ясными и бешеными.

Он был в грязной, пыльной комнате, обитой старым дермантином. Рядом с ним, полупоглощенные полом и мебелью, спали его товарищи.

Дом жрал их.

– Подъем!!! – заорал Глеб, и его голос, усиленный болью, наконец-то прорвал ватную тишину. – Встать, суки! Не спать!

Он схватил автомат за ствол, как дубину. Адреналин кипел в крови. Теперь он знал, что делать. Здесь не нужны были уговоры. Здесь нужно было насилие.

Только боль могла вырвать их отсюда.

Глеб не стал тратить время на уговоры. Слов здесь никто не слышал – ватные стены впитывали их, превращая в бессмысленный шум.

Он перехватил автомат за ствол, превращая его в тяжелую, угловатую дубину.

Первым на очереди был Толян.

Браток уже наполовину исчез. Серая ворсистая ткань, похожая на плесень, облепила его ноги и торс, формируя подлокотники. Его лицо было расслабленным, блаженным, с уголка рта стекала ниточка слюны. Он улыбался сну, в котором был королем мира.

Эта улыбка взбесила Глеба больше всего.

– Рота, подъем! – прорычал Афганец и с размаху опустил деревянный приклад на скулу Братка.

ХРЯСЬ.

Звук удара был глухим, но эффективным.

Голова Толяна мотнулась. Слюна брызнула в сторону.

Браток распахнул глаза. В них больше не было неги – только шок и острая, пронзительная боль.

– А?! Чё?! – взвыл он, хватаясь за челюсть.

Иллюзия кожаного дивана лопнула. Толян увидел, что он сидит в куче грязной пыли, которая пытается его переварить.

– Вставай, сука! – Глеб ухватил его за лацканы малинового пиджака и рывком дернул вверх.

Ткань, приросшая к штанам, затрещала и лопнула, оставив на брюках клочья серой «шерсти».

– Больно? – заорал Глеб ему в лицо. – Значит, живой! Шевелись!

Толян, сплевывая кровь и ощупывая шатающийся зуб, озверел. Боль вернула его в привычное состояние агрессии.

– Ты мне зуб выбил, волчара!

– Новый вставишь! Помогай тащить остальных!

Они набросились на Аркадия.

Спекулянт врос основательно. Он и его сумки стали единым целым с полом – бесформенным пуфиком в углу.

Толян, не церемонясь, пнул этот пуфик ботинком под ребра.

– Подъем, барыга! Учет! Налоговая пришла!

Аркадий замычал во сне, пытаясь свернуться плотнее.

– Не хочет… – процедил Толян. Он ухватил Спекулянта за воротник, а Глеб – за пояс штанов.

– Рви! – скомандовал Афганец.

Они дернули одновременно.

Раздался звук, похожий на треск рвущихся корней. Аркадий с воплем вылетел из своего кокона. Часть его пуховика и штанов осталась в полу, но сам он был свободен.

– Мои сумки! – взвизгнул он, просыпаясь. – Там товар!

– Хватай и беги! – Глеб пнул баулы, отрывая их от «грибницы».

В другом конце комнаты Костоправ Олег, пришедший в себя от криков, уже работал.

Он стоял на коленях перед Стахановцем. Прохор, стоящий столбом, превращался в шкаф – войлок уже закрыл его по грудь.

Доктор работал скальпелем. Он резал не одежду, он резал саму «плоть» комнаты, которая облепила ноги гиганта. Из разрезов в войлоке сочилась черная, маслянистая жидкость.

– Мышечный тонус отсутствует! – крикнул Олег. – Нужен внешний стимул!

Сержант Василий, вырвавшийся из плена усилием воли, размахнулся и ударил Прохора ладонью по лицу. Звонкая пощечина.

– Прохор! Смена! Авария в забое!

Глаза гиганта распахнулись.

– Авария… – прогудел он.

Он напряг свои чудовищные мышцы. Каменная кожа вздулась. Слой войлока, сковывавший его, лопнул с треском разрываемой парусины. Прохор шагнул вперед, стряхивая с себя ошметки комнаты.

Оставался Витя.

Мальчик стоял в центре, погрузившись в пол по колено. Он не спал, но был в кататоническом ступоре. Его палочки замерли в воздухе. Он просто не понимал, как бороться с врагом, которого нельзя перекричать.

Глеб подскочил к нему.

– Витя! Отбой!

Ноль реакции. Глаза пустые.

Глеб не стал бить ребенка. Он просто закинул автомат за спину, сгреб Пионера в охапку, как чемодан, и с хрустом выдернул его из мягкого плена.

Витя повис у него подмышкой, прижимая к груди барабан.

– Барабан держи, малец! – рявкнул Глеб. – Он нам еще пригодится!

– К дверям! – скомандовал Сержант. – Пока оно не очухалось!

Стены комнаты задрожали. Мягкая обивка пошла волнами, как кожа шарпея. Из складок начали выдвигаться длинные, ворсистые щупальца, пытаясь нащупать беглецов. Уют закончился. Желудок начал переваривание.

– А волосатый где?! – рявкнул Толян, озираясь.

Егора нигде не было видно.

Точнее, его было почти не видно.

Неформал не сопротивлялся процессу. Он принял Дом с распростертыми объятиями. Он лежал на спине, раскинув руки, и пол уже поглотил его наполовину. Серая, ворсистая масса покрыла его джинсы, живот и подбиралась к горлу. Егор стал барельефом на ковре.

Его лицо было умиротворенным. Глаза закрыты, на губах блуждала блаженная улыбка.

– Всё идет по пла-а-ану… – мурлыкал он во сне, утопая в теплом, мягком небытии.

– По плану у него, твою мать! – взревел Толян.

Браток подскочил к «живому ковру». Церемониться времени не было. Толян ухватил Неформала за длинные, сальные волосы и с силой дернул голову вверх.

– Подъем, Цой! Концерт окончен!

Егор взвизгнул, открывая мутные глаза.

– А? Чё? Пусти! Я в нирване!

– Ты в жопе! – Толян размахнулся и отвесил ему звонкую оплеуху. – Вставай, кому сказал!

Егор дернулся, пытаясь закрыться руками, но руки были спеленуты полом. Боль от пощечины и натянутых волос пробила дурман. Он увидел над собой не звездное небо рок-фестиваля, а перекошенную рожу бандита с выбитым зубом и пульсирующий потолок, с которого капала слизь.

– Ой, бля… – выдохнул он. – Держит!

Толян ухватил Неформала обеими руками за ворот джинсовки.

– Ну-ка… и-и-эх!

Раздался противный треск. Это лопались нити войлока, проросшие сквозь джинсовую ткань.

Егор вылетел из пола, как пробка, оставив в покрытии глубокий отпечаток своего тела. Один его кед остался в полу, навсегда став частью интерьера.

Он упал на колени, кашляя и отплевываясь от пуха.

– Мой кед… – прохрипел он. – Суки, это ж «Конверс»…

– Скажи спасибо, что не нога! – рыкнул Толян, рывком ставя его вертикально. – Беги, укурок!

Толян врезался плечом в дверь, которая уже начала зарастать мягкой, пушистой тканью. Дермантин натянулся, затрещал и лопнул.

Браток вывалился наружу, на лестничную площадку, увлекая за собой Аркадия. Следом, таща подмышкой Пионера, выскочил Глеб. Сержант и Прохор буквально вытолкнули в спину хромающего Егора и выпрыгнули сами.

Дверь за их спинами захлопнулась не с грохотом, а с мягким, влажным звуком.

ЧПОК.

Словно пробка вошла в бутылку с густым вином.

Щель между косяком и дверью мгновенно исчезла, затянулась серой «штукатуркой». Комната запечатала себя, чтобы переварить то, что успела урвать – пистолет Толяна, кед Егора и куски их одежды.

Они лежали на грязном бетонном полу подъезда, жадно глотая холодный воздух, пахнущий хлоркой и плесенью. После приторно-сладкого духа валерьянки этот запах казался чистейшим кислородом.

– Тфу… – Толян перекатился на бок и сплюнул на пол густой сгусток крови. В центре красной кляксы белел зуб. – Коренной… Сука, коренной выбил!

Он ощупал распухшую челюсть и злобно уставился на Глеба.

– Ты чем бил, урод?! Прикладом?!

– Скажи спасибо, – хрипло отозвался Афганец, опуская Пионера на пол. – Зуб новый вставишь. А так бы торшером стал. Стоял бы в углу вечность и пыль собирал.

Глеб прислонился спиной к холодной стене. Его трясло. Ожог на руке, который он сам себе сделал, пульсировал острой, ясной болью. И эта боль была прекрасна. Она была настоящей.

Он поднес к губам ту самую, наполовину истлевшую сигарету, которую так и не выпустил из пальцев. Затянулся. Дым был горьким, дерущим горло.

– Живые… – выдохнул он вместе с дымом.

Егор сидел, баюкая босую ногу в драном носке.

– «Конверс»… – ныл он. – Настоящий, американский… Где я теперь обувь найду? Тут же везде эта слизь…

– Намотай тряпку, – бросил Сержант Василий, поднимаясь и отряхивая колени. – Аркадий, дай ему что-нибудь из мешка.

Спекулянт, который судорожно ощупывал свои баулы (проверяя, не «похудели» ли они), вытащил какой-то промасленный брезент или старую футболку – с первого взгляда и не разберёшь.

– На. Рубль должен будешь.

Костоправ Олег поправил очки. На его халате остались клочья бежевого войлока, которые теперь медленно таяли, превращаясь в грязную лужу.

– Любопытный механизм защиты, – пробормотал он. – Или нападения? Сенсорная депривация плюс химический гипноз. Дом предлагает альтернативу борьбе – ассимиляцию через комфорт. Искушение покоем.

Он посмотрел на Глеба.

– Ваша терапия была… радикальной, коллега. Но эффективной. Боль – лучший стимулятор при наркотическом опьянении.

Витя стоял у перил, прижимая к себе барабан.

Он выглядел потерянным. Впервые с начала пути на его лице была растерянность.

Он легонько ударил палочкой по мембране.

Бум.

Звук был звонким, чистым. Слизь на ступеньках отшатнулась. Здесь, в подъезде, магия Порядка работала. Но там, в Мягкой Комнате, она подвела.

– Ритм сбился, – тихо сказал мальчик. – Акустика не позволила…

– Не всё можно перекричать, малец, – Глеб потрепал его по плечу (тяжелой, мозолистой рукой). – Иногда, чтобы проснуться, надо получить по морде. Запомни это.

Сержант проверил затвор своего автомата.

– Подъем. Мы потеряли время. Толян, ствол при тебе?

Браток похлопал по кобуре. Пусто.

– Там остался. В диване.

– Хреново. Значит, теперь ты грузчик. Помогай Аркадию.

– Чё?! Я?!

– Ты. Вперед.

Они двинулись дальше вверх по лестнице.

Теперь они знали: в этом Доме бояться надо не только монстров с когтями, но и мягких ковров, теплых углов и сладких снов.

Потому что в Аду покой – это просто еще одна форма смерти.

Глава Девятая: Лаборатория

Воздух в вагоне казался густым и неподвижным, словно желатин. Стены слегка вибрировали – Дом снаружи давил на поезд своей чудовищной массой, и обшивка отзывалась едва слышным, жалобным скрипом.

Желтый свет ламп под зелеными абажурами больше не казался уютным. Он был болезненным, как кожа курильщика.

Интеллигент Вениамин Петрович оккупировал один из столиков. Он выстроил вокруг себя баррикаду из книг, извлеченных из клетчатой сумки. Тома в потертых переплетах – «Архипелаг ГУЛАГ», какие-то исторические хроники, мемуары репрессированных.

Он листал страницы дрожащими пальцами, то и дело поправляя сломанные очки.

– Должна быть логика… – шептал он, водя носом по строчкам. – В любой системе есть логика. Карательный аппарат… жертвоприношения майя… индустриализация… Это всё звенья одной цепи. Мы попали в исторический отстойник.

В углу, у потухшего титана, устроилась Агафья.

Деревенская старуха не читала книг. Она занималась делом. В помятой железной кружке она заваривала что-то бурое и пахучее. Кипяток она брала из аварийного крана, а ингредиенты доставала из холщовых мешочков на поясе: сушеную полынь, какие-то корешки и крошки черного сухаря.

От её варева пахло землей и ладаном. Она мерно раскачивалась, беззвучно шевеля губами в молитве, которая больше напоминала заговор от зубной боли.

Гимнастка Лена лежала на диванчике, свернувшись в позе эмбриона.

Поверх её красного спортивного костюма была наброшена тяжелая, воняющая мазутом и смертью шинель, которую дал Глеб. Девушка не спала. Её глаза были закрыты, но лоб покрывала испарина.

Иногда она тихо скулила сквозь стиснутые зубы.

Боль в изувеченных ногах не утихала. Она пульсировала в такт далекому гулу Дома, выкручивая суставы, натягивая нервы, как струны.

Но самым беспокойным обитателем вагона был Аллан.

Экстрасенс не мог сидеть. Он мерил шагами проход – от барной стойки до запертых дверей тамбура и обратно. Его белый костюм окончательно потерял лоск, превратившись в серую тряпку, но Аллан этого не замечал.

В руках он сжимал трофей – грязный, пропитанный кровью блокнот в клеточку.

Аллан то и дело останавливался, подносил книжку к глазам, читал пару строк, а потом резко сдергивал с лица черные очки.

Его левый глаз, скошенный к виску, начинал бешено вращаться, сканируя пространство.

– Так… так… – бормотал он, облизывая пересохшие губы. – Потоки… Векторы…

Для него вагон не был пустым. Он видел, как воздух пронизывают тонкие, дрожащие нити напряжения. Он видел красное марево боли, исходящее от Лены. Видел серый, землистый шлейф вокруг Агафьи.

– Это не хаос, – прошептал Аллан, захлопывая блокнот и снова надевая очки, чтобы дать отдых мозгу. – Вениамин Петрович, вы ищете историю, а надо искать физику.

– Что? – Интеллигент поднял мутный взгляд.

– Это место, – Аллан постучал пальцем по обложке блокнота. – Это не ад. И не тюрьма. Это чертеж. Схема. И у неё есть жесткие правила эксплуатации.

Он посмотрел на Лену. Красное сияние вокруг её ног стало ярче, когда она снова стонaла.

– И кажется, я начинаю понимать, как использовать местное электричество, – сказал Экстрасенс, и в его голосе прозвучало что-то, от чего Агафья в углу перестала молиться и испуганно перекрестилась. – Нужен только правильный предохранитель.

Аллан резко остановился напротив диванчика, где лежала Лена.

Он постоял минуту, глядя на неё сквозь черные линзы очков. Лена почувствовала этот взгляд – тяжелый, ощупывающий. Она открыла глаза и испуганно вжалась в спинку сиденья, натягивая воротник грязной шинели до самого носа.

– Что?.. – прошептала она.

Аллан не ответил. Он придвинул стул и сел напротив, оказавшись пугающе близко.

– Тебе больно, деточка? – спросил он. Голос его был мягким, вкрадчивым, но в нем не было сочувствия. Только интерес. – Сильно больно?

– Связки… – Лена всхлипнула. – Они горят. Как будто там битое стекло внутри. Доктор сказал, ресурс выработан…

– Доктор – мясник, – отмахнулся Аллан. – Он видит плоть. А я вижу энергию.

Он наклонился к ней, понизив голос до заговорщицкого шепота.

– Ты сейчас – не калека, Лена. Ты – заряженная батарейка. Твое тело генерирует колоссальное количество импульса. Просто ты держишь его в себе. Ты позволяешь боли разъедать твои нервы, вместо того чтобы выпустить её наружу.

Лена смотрела на него как на сумасшедшего.

– О чем вы?

– О физике, – Аллан огляделся.

Он взял с соседнего стола массивную пепельницу из толстого, граненого стекла. Тяжелую, как кирпич. Поставил её на столик перед Леной.

– Смотри.

– Зачем?

– Не спрашивай. Делай.

Аллан снял очки. Его левый глаз дергался, зрачок был расширен до черноты.

– Не терпи боль, Лена. Не будь жертвой. Возьми это ощущение – то самое «битое стекло» в ногах – и вытащи его. Представь, что оно течет по твоим венам, через позвоночник, в руку. А из руки – вот сюда.

Он постучал пальцем по пепельнице.

– Отдай свою боль стеклу. Пусть оно сломается вместо тебя.

Лена хотела отвернуться, сказать, что он псих, но в голосе Экстрасенса была такая гипнотическая уверенность, что она замерла.

Боль в лодыжках пульсировала, накатывая горячими волнами.

«Отдать…»

Она посмотрела на пепельницу.

Она представила, как раскаленные иглы, терзающие её суставы, поднимаются вверх. Это было страшно, но странно приятно – чувствовать, как мука покидает привычное место обитания.

Лена вытянула руку. Её тонкие пальцы дрожали. Она не коснулась стекла, остановив ладонь в паре сантиметров.

– Давай, – шептал Аллан, и по его виску катилась капля черного пота. – Скрути его. Раздави. Вспомни, как хрустели твои кости.

Лена зажмурилась.

Она вспомнила тот миг на тренировке. Хруст. Крик тренера. Стыд. И бесконечную, ослепляющую вспышку боли.

Она выдохнула этот крик через ладонь.

Воздух вокруг её руки пошел рябью, окрашиваясь в едва заметное багровое марево.

ТРЕСЬ!

Звук был резким, как пистолетный выстрел.

Массивная стеклянная пепельница не просто раскололась. Она взорвалась изнутри. Осколки брызнули во все стороны, звякнув о стены и посуду. На столе осталась только горстка стеклянной крошки и пыли.

В вагоне стало тихо. Агафья перестала шептать. Вениамин уронил книгу.

Лена медленно открыла глаза. Она смотрела на свою руку, на стеклянную пыль на столе.

– Я… я это сделала?

Аллан, не обращая внимания на порез на своей щеке от осколка, схватил её за запястье.

– Что ты чувствуешь? – быстро спросил он. – Ноги. Что с ногами? Тебе стало хуже?

Лена прислушалась к себе. На её лице появилось выражение глубокого удивления.

– Нет… – она пошевелила пальцами ног под шинелью. – Мне… легче. Жжение ушло. Осталась просто тупая ноющая боль, но… давления нет. Как будто я стравила пар.

Аллан откинулся на спинку стула и победоносно рассмеялся. Это был смех человека, который только что доказал теорему Ферма.

– Работает! – он ткнул пальцем в блокнот. – Плата взимается с ресурса! Но если ресурс уже поврежден, если боль уже оплачена твоей травмой – система принимает это как аванс!

Он посмотрел на Лену с восхищением, смешанным с расчетом.

– Ты идеальный проводник, девочка. Тебе не нужно ломать себе ребра, как Глебу. Ты уже сломана. Для тебя магия – это не цена. Это обезболивающее.

Лена посмотрела на свою ладонь. Впервые за долгое время она почувствовала не свою беспомощность, а силу. Страшную, разрушительную, но силу.

Аллан резко развернулся на каблуках. Его лицо блестело от пота, но движения были быстрыми и точными. Он чувствовал себя дирижером, который только что нашел первую скрипку и теперь искал басы.

Он направился в угол, к титану, где сидела Агафья.

Старуха, наблюдавшая за экспериментом с Леной, мелко крестилась, прижимая к груди свою кружку с отваром. Когда Экстрасенс подошел ближе, она выставила вперед скрюченные пальцы в защитном жесте.

– Изыди! – прошамкала она. – Не подходи, окаянный! Видела я, чаво ты удумал. Бесовщина это! Девку портить вздумал, душу ей выворачивать?

– Не бесовщина, бабушка, – Аллан присел перед ней на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – И не душа это вовсе. Это… агрономия. Ты же травница, верно? Знахарка?

– Лечу, – буркнула Агафья настороженно. – С Божьей помощью.

– А как лечишь? – нажал Аллан. – Травкой сушеной? Плесенью с хлебушка? Паутиной на рану? Ты знаешь, как гниет лист в лесу. Знаешь, как ржа точит железо. Это ведь не дьявол делает. Это земля делает. Природа.

Агафья нахмурилась, обдумывая его слова. В её картине мира природа и магия были переплетены, но называть это «физикой» было для неё в новинку.

– Ну, земля… Земля силу имеет, это верно. Гнильца – она живая. Она старое ест, чтоб новому место дать.

– Вот! – Аллан щелкнул пальцами. – Зеленый Спектр. Энтропия. Ускорение времени.

Он огляделся в поисках предмета для теста.

Его взгляд упал на массивный, ржавый болт, который валялся под столом – видимо, отвалился от обшивки во время тряски. Железяка длиной с палец, толстая, тяжелая.

Аллан поднял болт и положил его на столик перед старухой.

– Давай проверим, Агафья.

– Чаво проверить-то?

– Твою связь с землей. Смотри на этот болт. Он крепкий. Железный. Но время его уже пометило. Ржавчина – это ведь та же болезнь, только для металла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.