Поезд в Прекрасное Далёко

Пролог

Алексей полз. Ноги отказали еще в третьем вагоне, когда он неудачно использовал Рикошет, так что теперь он тащил своё тело на локтях, оставляя на рифленом полу тамбура широкий, влажный след.

Впереди была тяжелая, бронированная дверь, ведущая в Тендер – технический вагон с топливом. За ней, через горы черной пыли, лежал путь к Локомотиву.

Поезд замедлялся. Вибрация пола становилась все слабее, ритм колес сбивался, напоминая аритмию умирающего гиганта.

– Почти… – прохрипел Алексей, ухватившись здоровой рукой за ледяную скобу запора.

Заперто. Или прикипело намертво от мороза и времени.

У него не было лома. У него не было ключа. У него было только понимание законов этого места, записанное в потрепанный блокнот, который сейчас давил на ребра во внутреннем кармане.

– Зеленый Спектр, – шепнул он, сплевывая вязкую слюну. – Увядание.

Магия здесь не была чудом. Она была обменом.

Алексей почувствовал, как пальцы его правой руки – той, что сжимала скобу, – теряют чувствительность. Кожа мгновенно посерела, высохла и натянулась, став похожей на старый пергамент. Ногти пожелтели и с тихим стуком упали на железо. Жизнь уходила из его плоти, перетекая в структуру замка.

Внутри механизма что-то хрустнуло. Сталь засова за секунду постарела на сотню лет, превратившись в рыхлую ржавчину.

Алексей навалился плечом. Дверь со стоном подалась, осыпаясь рыжими хлопьями, и открыла проход в черное нутро Тендера.

В лицо ударил ледяной ветер, смешанный с угольной крошкой.

Тендер был огромен. Это был не вагон, а ущелье, доверху забитое топливом. Но это был не просто уголь. Алексей знал, что это. Окаменевшие остатки тех, кто ехал здесь раньше. Спрессованная в брикеты боль.

Ему нужно было перелезть через эту черную гору, чтобы добраться до кабины машиниста.

Он полз по осыпающейся куче, сдирая кожу с ладоней. Мертвая правая рука волочилась следом, как сухая ветка. Каждый метр давался с боем. Холод проникал под одежду, но Алексей не чувствовал его – жар лихорадки сжигал его изнутри.

Впереди, за угольным отвалом, тускло светилась щель входа в Локомотив.

Святая святых.

Алексей скатился вниз, в узкий проход между тендером и топкой, и ввалился в кабину.

Здесь было жарко.

Машинный зал был тесным и мрачным. Рычаги управления двигались сами по себе, дергаясь в конвульсиях. Но главным здесь была Топка – черная, глухая громада, от которой исходил инфернальный жар, но не свет.

Она молчала. Поезд почти встал. Инерция умирала. Стрелка манометра лежала на нуле.

Алексей с трудом перевернулся на спину, прижимая локтем карман с блокнотом. Сердце колотилось где-то в горле, пропуская удары.

Он знал, что Поезд просто голоден. И знал, что сейчас эта тварь наиболее уязвима. Если взорвать котел сейчас, пока защиты нет…

Он не собирался её кормить. Он собирался её убить.

Алексей закрыл глаза и потянулся к Красному Спектру. К чистому Аспекту Боли.

Он вспомнил всё. Хруст костей жены, которую он не удержал. Крики дочери. Бесконечные коридоры с кафельной плиткой. Свой собственный животный страх и боль.

Он сфокусировал это ощущение в одной точке – в центре собственной груди, чтобы выплеснуть наружу разрушительным импульсом.

– Разрыв, – выдохнул он, направляя здоровую руку на Топку.

Но он просчитался. Он был слишком слаб.

Платой за заклинание такой силы была не конечность. Платой была целостность самой жизни. Организм не выдержал отдачи до того, как магия успела покинуть его тело.

Внутри грудной клетки Алексея что-то глухо лопнуло. Ребра выгнулись, не выдержав внутреннего давления. Аорта разорвалась в лоскуты.

Вспышка боли была ослепительной, но короткой.

Тело Алексея дернулось в последний раз и обмякло на грязном металлическом полу кабины.

Кинетический удар, который должен был разнести котел вдребезги, так и не сформировался. Импульс умер вместе с проводником, растворившись в воздухе слабой статической искрой, которая лишь лизнула холодный бок Топки.

Поезд окончательно замер. Лязгнули буферы, передавая дрожь по всему составу. Наступила абсолютная тишина.

В метре от черной пасти котла лежал скрюченный труп мужчины. Из его нагрудного кармана торчал уголок дешевого блокнота в клеточку, исписанного мелким, убористым почерком.

Снаружи, за запотевшими стеклами кабины, начинал сгущаться туман Сортировочной.

Поезд ждал.

Глава Первая: Попутчики

Мир вернулся не светом, а вибрацией.

Мелкая, противная дрожь пробирала до костей, отдаваясь тупой болью в затылке. Ту-дух. Ту-дух. Ту-дух.

Ритм был неправильным. Слишком тяжелым. Словно колеса перемалывали не стыки рельсов, а чьи-то хребты.

Толян открыл глаза и тут же пожалел об этом. В висках стучало так, будто ему с размаху прилетело арматурой. Первой мыслью было: «Менты». Второй: «Конкуренты». Он дернулся, пытаясь вскочить, но тело затекло, приняв форму жесткой деревянной скамьи.

Не подвал. И не багажник.

Вагон.

Старый, вонючий общий вагон, какие пускали в область для дачников и работяг. Деревянные лавки с облупившейся желтой краской, тусклая лампочка под потолком, мигающая в такт тряске, и запах – густой коктейль из пыли, застарелого табачного дыма и немытого человеческого тела.

– Сука… – прохрипел Толян, хватаясь за бок.

Пальцы привычно нырнули под малиновый пиджак. Кобура на месте. Рукоять ТТ холодила ладонь. Это немного успокоило. Если ствол при нем, значит, ещё не всё потеряно. Значит, можно порешать.

– С добрым утром, страна, – раздался насмешливый голос напротив.

Толян сфокусировал мутный взгляд.

На лавке напротив, закинув ноги в разных кедах на столик, сидел парень. Длинные, немытые патлы закрывали пол-лица, джинсовка была исписана какой-то ересью шариковой ручкой. В зубах – незажженная «Прима».

Неформал. Чучело.

Толяна передернуло. Ярость, копившаяся вместе с похмельем, нашла выход.

– Ты чё вылупился, волосатый? – рыкнул он, выпрямляясь и расправляя плечи, чтобы пиджак натянулся на бицепсах. – Куда меня везут? Твои кенты, что ли?

– Мои кенты сейчас, скорее всего, портвейн в переходе допивают, – парень ухмыльнулся, но ноги со стола убрал. – А нас везут… ну, скажем так, далеко.

– Куда – далеко? – Толян подался вперед, нависая над столиком. – Слышь, ты мне тут горбатого не лепи. Какая остановка была?

Неформал пожал плечами, чиркнув колесиком пустой зажигалки. Искры не было.

– Никакой. Я проснулся – мы едем. Ты проснулся – мы едем. Окна видел?

Толян глянул в окно. Там не было ни леса, ни города, ни неба. Стекло было залеплено чем-то серым и плотным, словно вагон опустили в банку с прокисшим молоком. Это марево двигалось, клубилось, но сквозь него ничего нельзя было разглядеть.

– Чё за… – начал было Толян, но осекся.

С соседней лавки поднялась темная фигура.

Мужчина. Крепкий, коренастый. На нем была гимнастерка – старая, выцветшая до белизны, с темными пятнами пота на спине. Галифе заправлены в кирзовые сапоги, один из которых был перемотан ржавой проволокой.

Он выглядел как актер из кино про войну, только пахло от него не гримеркой, а сырой землей и махоркой. Так пахнет в погребе, который не открывали лет десять.

Мужчина шагнул в проход, перекрывая собой тусклый свет лампы.

– Гражданин, – голос у него был тяжелый, как могильная плита. – Отставить базар.

– Ты ещё кто такой, дядя? – Толян опешил, но бычку не выключил. – С реконструкции сбежал?

– Сержант Громов, – коротко представился военный. Его глаза, светлые и пустые, скользнули по малиновому пиджаку, по золотой цепи, по лицу Толяна, не выразив ничего, кроме усталости. – Оружие убери. В общественном месте находимся.

Толян машинально убрал руку от кобуры. Не потому что испугался – он и не таких ломал – а потому что от этого «дяди» веяло чем-то таким… настоящим. Железным.

– А вы, товарищ, – Сержант повернулся к Неформалу, – не курите. Воздуха и так мало.

Егор хмыкнул, пряча сигарету за ухо.

– Да я бы с радостью, начальник. Только тут воздуха вообще нет. Мы в консервной банке.

– Проверим, – отрезал Сержант.

В этот момент вагон наполнился звуком.

Др-р-р… Так. Так. Др-р-р…

Толян дернулся, оглядываясь.

В самом углу, у окна, сидел мальчик. Лет десяти, не больше. Белая рубашка, синие шортики, красный галстук на шее завязан идеальным узлом. Он сидел с прямой спиной, глядя перед собой остекленевшим взглядом.

В руках у него были деревянные палочки. Он выбивал ими дробь по рассохшемуся подоконнику.

Сложный, ломаный ритм. Слишком громкий в этой тишине.

– Эй, пацан! – крикнул Толян, у которого от этого стука снова заболела голова. – Харэ долбить! Голова трещит.

Мальчик не повернулся. Он даже не моргнул.

Так-так-так. Др-р-р…

– Цирк уехал, клоуны остались, – сплюнул Толян на грязный пол. – Куда я попал, в натуре? Дурдом на выезде?

– Двери в хвост заблокированы, – сухо сказал Сержант, дернув ручку тамбурной двери за своей спиной. – Я проверил. Заклинено намертво.

– И чё делать?

– Вперед идти, – военный кивнул на дверь в противоположном конце вагона. Сквозь мутное стекло там виднелся какой-то отблеск. – Проверить состав. Найти начальника поезда. Выяснить маршрут.

Сержант поправил ремень с пустой кобурой и, не оглядываясь, пошел по проходу, грохоча сапогами.

Егор подмигнул Толяну, спрыгнул с лавки и, сунув руки в карманы, двинулся следом, насвистывая какую-то мелодию.

Толян остался один.

Точнее, не один.

Др-р-р… Так.

Мальчик продолжал барабанить, глядя в серую муть за окном.

– Да ну нахер, – пробормотал Толян.

Оставаться наедине с этим пацаном почему-то было страшнее, чем идти с ряженым солдатом.

Браток поправил пиджак, проверил, легко ли ходит ствол в кобуре, и быстрым шагом направился за остальными, стараясь не смотреть на маленькую фигурку в красном галстуке.

Тамбур встретил их ледяным сквозняком и грохотом.

Пол под ногами ходил ходуном. Железные плиты скрежетали, трудясь друг о друга, как челюсти голодного зверя. Сквозь щели в гармошке перехода свистел ветер, неся с собой запах гари и чего-то сладковатого, гнилостного.

Сержант с трудом открыл тяжелую тугую дверь в следующий вагон, навалившись плечом.

– Не отставать, – бросил он через плечо.

Они шагнули в другую эпоху.

Здесь было тише. Грохот колес тонул в ковровых дорожках, которые когда-то были бордовыми, а теперь стали цвета засохшей крови. Пахло нафталином, старыми духами «Красная Москва» и, почему-то, больницей – резкой, стерильной хлоркой.

Свет здесь не мигал. Он горел ровно, но тускло, отбрасывая длинные тени от бархатных подголовников кресел. Это был старый вагон-салон, переделанный под купе, но двери купе были распахнуты настежь.

Сержант остановился так резко, что Толян едва не врезался в его спину.

– Опа… – выдохнул Браток, выглядывая из-за плеча военного. – А тут у нас что?

Прямо у входа, заняв стратегическую позицию на откидном сиденье, сидел человек.

На вид – глубокий старик. Серая щетина, изрезанное глубокими морщинами лицо, землистая кожа. Но одет он был странно: выцветшая до белизны «песчанка» – полевая форма, совсем не похожая на ту, что носил Сержант. На ногах – сбитые синие кроссовки, замотанные изолентой.

Старик не спал. Он курил – точнее, жевал незажженную сигарету, перекатывая фильтр в углу рта.

На его коленях лежал автомат. Потертый, с обмотанным розовым жгутом прикладом.

Дуло смотрело точно в живот Сержанту.

Секунду они смотрели друг на друга.

Молодой парень в форме 43-го года и старик в «афганке» 80-х.

Сержант медленно убрал руку от своей кобуры, показывая пустые ладони.

– Свои, – коротко сказал он.

Старик в «афганке» сощурился. Его взгляд метнулся по петлицам Сержанта, задержался на ППШ, потом скользнул по малиновому пиджаку Толяна.

– Свои дома сидят, – голос у старика был хриплый, прокуренный. – А здесь попутчики.

Он опустил ствол, но палец со спусковой скобы не убрал.

– Дальше хода нет, – кивнул он назад, в тамбур, из которого пришел сам. – Там закрыто. Я проверял. Заварено наглухо.

– А мы вперед идем, – сказал Сержант, проходя мимо.

Группа двинулась по коридору. Толян старался держаться подальше от «деда» с автоматом. Ему очень не понравились глаза этого старика. Пустые. Как у мертвой рыбы.

В середине вагона, в одном из полуоткрытых купе, сидели еще двое.

Девушка в красном спортивном костюме сжалась в комок в углу дивана. Она обхватила колени руками, словно пытаясь закрыться от всего мира. Из-под манжет и штанин выглядывали грязные, потемневшие бинты. Её била крупная дрожь.

Напротив неё, закинув ногу на ногу, сидел мужчина в интеллигентном костюме, поверх которого был наброшен грязный медицинский халат.

Он не смотрел на вошедших. Он смотрел на девушку. Пристально. Изучающе. Как смотрят на лягушку перед вскрытием.

– У вас интересное строение голеностопа, милочка, – произнес он мягким, вкрадчивым голосом. – Судя по углу изгиба, связки были порваны неоднократно. Неужели не больно?

Девушка всхлипнула и отшатнулась еще дальше, вжимаясь в обивку сиденья.

– Я могу посмотреть, если хотите, – мужчина потянулся к ней рукой в желтой резиновой перчатке. – Чисто профессиональный интерес…

– Эй, лепила! – гаркнул Толян, чувствуя, как у него самого мурашки поползли по спине от этой сцены. – Руки убрал!

Мужчина в халате медленно повернул голову. Его лицо было бесстрастным.

– Коллеги? – спросил он без тени иронии. – Или пациенты?

– Пассажиры, – буркнул Егор-Неформал, проходя мимо и утягивая за собой Пионера, который застыл, глядя на бинты девушки.

– Не густо тут, – пробормотал Толян, оглядываясь. – Пустовато.

– Не пусто, – тихо сказал Афганец, который неслышно подошел сзади. – Вон там.

Он кивнул на темный угол в конце коридора, возле титана с водой.

Сначала показалось, что там просто навалена куча тряпья. Но «куча» зашевелилась.

Из тени отделилась фигура. Женщина в ватной душегрейке и платке, повязанном низко на лоб. Она стояла абсолютно неподвижно, сливаясь с обшивкой вагона. Руки были спрятаны в широкие рукава.

Когда свет упал на её лицо, она улыбнулась. Рот был полон золота и железа.

– Вечер в хату, – проскрипела она. Голос был похож на звук ножа по стеклу. – А я уж думала, одна тут куковать буду. А тут вон… фраера потянулись. Жирненькие.

Толян инстинктивно прикрыл рукой золотую цепь на шее. Эта бабка пугала его больше, чем автоматчик. От неё веяло зоной. Той самой, настоящей, где его малиновый пиджак стоил бы ровно столько, сколько стоит тряпка для пола.

– Собираемся, – скомандовал Сержант, оглядывая разношерстную компанию. – Здесь оставаться нет смысла.

– А куда идти-то, командир? – подал голос Доктор, надевая очки. – В хвосте тупик.

– В голове свет, – ответил Афганец. – Ресторан там. И там кто-то ходит. Я тени видел через стекло.

– Ресторан – это дело, – оживился Толян. – Хоть горло промочить.

Гимнастка, увидев, что Доктор отвлекся, пулей выскочила в коридор и пристроилась за спиной Афганца, инстинктивно ища защиту у того, у кого было оружие. Глеб покосился на неё, но прогонять не стал.

– Ну, веди, пехота, – сказал он Сержанту.

– Пехота – царица полей, – беззлобно огрызнулся Василий и толкнул следующую дверь.

За ней был мягкий, желтый электрический свет и звон стекла.

Дверь распахнулась, впуская группу в оазис желтого, болезненно-уютного света.

По сравнению с предыдущими вагонами здесь казалось почти тепло. Пахло не землей и хлоркой, а чем-то домашним, советским: прогорклым маслом, щами и пыльными коврами. Вдоль стен тянулись столики, накрытые скатертями с бахромой. На каждом горела лампа под зеленым абажуром, создавая островки света в полумраке.

Но идиллия была обманчивой.

Первым, что бросилось в глаза, был мужичок в ядовито-фиолетовом пуховике. Он сидел за ближайшим столиком, вжав голову в плечи. Перед ним стояла пустая тарелка со следами жира.

При виде вошедших мужичок дернулся, будто его ударили током, и судорожным движением смахнул что-то со стола в свою необъятную клетчатую сумку. Молния взвизгнула, как прищемленная крыса.

– Опа-на… – прошипела Мурка, выплывая из-за спины Сержанта.

Зечка двигалась бесшумно, как тень. Она мгновенно оценила ситуацию: бегающие глазки мужичка, жирные пальцы, крошки на подбородке.

– А ты, милок, я погляжу, времени зря не терял, – её голос сочился ядом. – Пока народ по вагонам мыкается, ты уже пайку в одно рыло приговорил?

Мужичок – Спекулянт – вскочил, прижимая сумку к животу. На его голове нелепо сидела ондатровая шапка.

– Я… я ничего! – зачастил он, облизывая губы. – Я только зашел! Тут пусто! Никого нет, и еды нет! Я сам голодный!

– Да у тебя на морде написано, что ты крыса, – сплюнул Толян, подходя ближе. – А ну, покаж баул.

– Не имеете права! Частная собственность! – взвизгнул Спекулянт, пятясь к барной стойке.

– Отставить мародерство, – голос Сержанта перекрыл шум перепалки.

Военный смотрел не на Спекулянта. Он смотрел в центр вагона.

Там, занимая собой сразу два места, сидел Гигант.

Человек-гора. На нем была грязная, пропотевшая рубаха, закатанная по локоть. Руки – черные от въевшейся угольной пыли, толщиной с ноги нормального человека – покоились на столешнице. Он сидел абсолютно неподвижно, глядя в одну точку. Казалось, он спит с открытыми глазами. Или умер сидя.

Его присутствие давило физически. Рядом с ним даже Браток казался мелким хулиганом.

В дальнем углу, у окна, бормотала какая-то старуха в платках, истово крестя темное стекло. А у зеркала в конце вагона стоял еще один – в белом, но уже изрядно заляпанном костюме. Он то снимал, то надевал черные очки, и его руки тряслись так, будто он играл на невидимом пианино.

В вагоне стало тесно. Тринадцать человек. Тринадцать пар глаз.

Они смотрели друг на друга, и напряжение росло с каждой секундой. Стук колес, казалось, стал громче, заполняя паузы в дыхании.

Посреди прохода метался еще один персонаж – сутулый мужчина в драповом пальто и нелепом шарфе. Он хватал со столов меню, салфетки, перебирал какие-то бумаги.

– Безобразие… Полное безобразие… – бормотал он, поправляя очки с треснувшей линзой. – Ни расписания, ни маршрутного листа. Я буду жаловаться в Министерство!

Он налетел на Сержанта, ойкнул и поднял голову. Его взгляд, увеличенный толстыми линзами, уперся в погоны военного.

– Товарищ лейтенант… простите, сержант… Вы не знаете, почему мы не останавливаемся? У меня архив горит, мне в Москву нужно…

Вдруг он замер.

Вениамин Петрович (так звали Интеллигента) моргнул. Он протянул дрожащую руку и коснулся петлицы на гимнастерке Сержанта.

– Позвольте… – прошептал он. – Гимнастерка образца сорок третьего года. Воротник-стойка. Погоны полевые… Где вы это взяли? Это же музейная редкость.

Сержант нахмурился, отстраняя руку.

– Форма одежды уставная. Выдана старшиной неделю назад.

– Неделю назад? – голос Интеллигента дрогнул. – В каком году?

Он резко обернулся. Его взгляд заметался по толпе.

Он увидел Неформала Егора. Джинсовку с надписью «ГрОб».

– "Гражданская Оборона"… Летов… Это же восемьдесят четвертый, не раньше…

Он увидел Пионера Витю. Красный галстук, значок «Всегда готов».

– Семидесятые… Застой…

И, наконец, он увидел Толяна. Малиновый пиджак. И черный пластиковый кирпичик на поясе.

– Пейджер… – выдохнул Вениамин Петрович, отступая, пока не уперся спиной в барную стойку. – Это девяностые. Мобильная связь.

В вагоне повисла звенящая тишина. Даже Спекулянт перестал шуршать сумкой.

Интеллигент сполз по стойке, обхватив голову руками.

– Этого не может быть. Это физически невозможно. Мы не можем быть здесь одновременно. Вы… вы из сорок третьего. А он – из девяносто шестого. Между вами полвека! Полвека разницы!

Толян почесал затылок, глядя на пейджер.

– Слышь, профессор, ты чё несешь? У меня стрелка была час назад. В девяносто шестом. Какой сорок третий? Дед, ты чё, реально с войны?

Сержант молчал. Он смотрел на свои руки. Потом на Афганца, который стоял у двери, прислонившись к косяку. На его выгоревшую, но явно современную форму.

– Я погиб, – вдруг тихо сказал Сержант. – В сорок третьем. Под Харьковом. Нас накрыло минами.

Он поднял глаза. В них не было страха, только безмерная усталость.

– Я помню землю. Вкус земли во рту.

Гимнастка Лена всхлипнула.

– И я… – прошептала она. – Метро. Поезд. Я шагнула…

Неформал Егор нервно хохотнул, чиркая пустой зажигалкой.

– Ну вот и приехали. Клуб анонимных покойников. А я думал, просто передоз.

– Типун тебе на язык, гнида! – рявкнул Толян, резко вскакивая со стула. Его лицо пошло красными пятнами. – Ты за себя говори, наркоман чертов! Я живой!

Он судорожно схватил себя за запястье, вдавливая толстые пальцы в плоть, пытаясь нащупать пульс.

– Бьется! Слышите? Тук-тук! И потею я, как конь. Покойники не потеют! Я, может, просто в отключке. Контузило, вон как того служивого…

– Тело помнит, душа забыла, – прошамкала Агафья из своего угла. Она перестала крестить окно и теперь смотрела на Братка своим бельмом. – Не в отключке ты, милок. На суде мы. Чистилище это. Мытарства начались.

– Молчи, старая! – огрызнулся Толян, но руку с пульса не убрал. В его глазах плескался животный страх.

Гимнастка Лена медленно подняла голову. По её щекам текли слезы, размазывая тушь.

– А ноги болят… – прошептала она, сжимая коленки так, что побелели костяшки. – Если мы умерли, почему так больно? Мама говорила, смерть – это покой. А мне больно… Хуже, чем раньше.

– Покой – это литературный миф, – холодно заметил Костоправ. Он снял очки и начал протирать их полой грязного халата, глядя на Лену с профессиональным, почти хищным интересом. – Нервная система умирает последней. Фантомные боли могут преследовать сознание вечность. С медицинской точки зрения, мы, вероятно, находимся в терминальной стадии агонии. Субъективное время растянулось. Мозг генерирует галлюцинации, чтобы защититься от неизбежного небытия.

– Галлюцинации… – Интеллигент Вениамин Петрович истерически хихикнул, сползая по барной стойке. – Галлюцинации с пейджерами и орденами Отечественной войны… Коллективное бессознательное… Мы в аду. В историческом аду!

Стахановец Прохор, молчавший всё это время, вдруг тяжело ударил кулаком по столу. Посуда звякнула.

– Мертвые не устают, – пророкотал он голосом, похожим на скрежет жерновов. – А я устал. Руки гудят. Значит, смена не кончилась. Работать надо. А не языком чесать.

Тишина после его слов стала еще тяжелее. Каждый услышал в этом приговоре что-то свое: бесконечную боль, бесконечную войну или бесконечную смену.

– Так куда мы едем-то? – взвизгнул Спекулянт, вжимаясь в свои баулы. – Если мы… того… То куда мы едем?!

Все посмотрели в окна.

Там, за мутным стеклом, клубилась серая, бесформенная мгла. Ни деревьев. Ни звезд. Ни солнца.

Афганец Глеб, который до этого молчал, выплюнул жеваную сигарету на пол.

– Никуда, – сказал он, и его голос прозвучал как приговор. – Мы никуда не едем. Мы просто… здесь.

И в этот момент пол ушел у них из-под ног.

Визг тормозов ударил по ушам, словно ножом по стеклу.

Инерция, которая до этого лишь слегка покачивала вагон, превратилась в чудовищную силу. Состав не просто тормозил – он вгрызался колесами в полотно, пытаясь остановиться мгновенно.

Люди посыпались, как кегли.

Толяна швырнуло на Интеллигента, впечатав того в стену. Послышался хруст – то ли очков, то ли ребер.

Спекулянт Аркадий с визгом проехался на животе по ковровой дорожке, но даже в падении не выпустил свои клетчатые баулы, вцепившись в них мертвой хваткой.

Графины с водой на столах лопнули одновременно, осыпав скатерти осколками и залив пол мутной жижей. Лампы под зелеными абажурами бешено раскачивались, отбрасывая рваные, пляшущие тени.

Только Стахановец остался недвижим. Он лишь широко расставил ноги в тяжелых ботинках и уперся огромными ладонями в столешницу. Дерево стола жалобно затрещало, но выдержало. Гигант сидел, как скала посреди шторма.