Поезд в Прекрасное Далёко

– Держись! – крикнул Афганец, хватаясь за косяк двери свободной рукой.

Скрежет металла стал невыносимым. Казалось, поезд сходит с рельс, сдирая обшивку о бетонные стены.

Последний, самый сильный толчок сбил с ног даже Сержанта.

И всё стихло.

Тишина навалилась мгновенно, ватная и плотная. Исчез стук колес. Исчез свист ветра. Осталось только тяжелое, остывающее потрескивание корпуса вагона и прерывистое дыхание людей.

– Приехали? – прошептала Гимнастка, поднимаясь с пола и отряхивая колени.

– Походу… – Толян сплюнул, ощупывая разбитую губу.

Все головы повернулись к окнам.

Серая муть, что сопровождала их всю дорогу, изменилась. Теперь туман за стеклом был густым, болезненно-желтым, словно старый синяк. Он клубился, прижимаясь к стеклам.

Но сквозь него проступали силуэты.

Сначала показалось, что это деревья. Но присмотревшись, Интеллигент ахнул и прижал ладонь ко рту.

Это были не деревья.

Вдоль путей, накренившись, лежа на боку или вздыбившись к небу, громоздились остовы других вагонов. Ржавые, обгоревшие, с провалившимися крышами. Паровозы с развороченными котлами. Электрички с выбитыми стеклами.

Бесконечное кладбище поездов, уходящее в желтую мглу.

– Матерь Божья… – прошамкала Деревенская, осеняя себя крестом. – Могильник. Железный могильник.

В этот момент ожило радио над барной стойкой.

Динамик хрипнул, выплюнул порцию статического шума, и сквозь треск пробился женский голос. Равнодушный, металлический, тот самый, что объявлял остановки в метро или на вокзалах далекого прошлого.

«Станция Сортировочная. Поезд дальше не идет. Просьба освободить вагоны».

Щелчок. И снова тишина.

Никаких «Конечная». Никаких «Спасибо, что воспользовались нашими услугами». Просто факт. Вас высаживают.

Сразу после слов диктора по всему составу прошел тяжелый вздох пневматики.

Пш-ш-ш…

Двери вагона-ресторана – те, что вели не в тамбур, а прямо на улицу – дрогнули. Механизм, заедавший от ржавчины, натужно завыл. Створки начали медленно, рывками разъезжаться в стороны.

В вагон пополз холод.

Это был не просто зимний мороз. Это был холод небытия, пахнущий озоном, креозотом и сырой, разрытой землей. Желтый туман лениво перевалил через порог, облизывая ботинки стоящего ближе всех Афганца.

Глеб попятился, вскидывая автомат.

– Ну что, попутчики… – хрипло сказал он. – Вылезай, приехали.

Сержант Василий поднялся с пола. Он поправил сбившуюся гимнастерку, надвинул пилотку на лоб. Привычным движением он передернул затвор своего ППШ.

Клац.

Звук был сухим. Магазин был пуст, и Василий знал это. Но рукам нужно было вспомнить работу. Это успокаивало.

Он обвел взглядом замершую толпу – бандита, бабку, перепуганного интеллигента, ребенка с барабаном.

– В вагоне оставаться нельзя, – твердо сказал он. – Замерзнем. Или дождемся тех, кто эти поезда, – он кивнул на окно, – в утиль списал.

Он шагнул к открытым дверям, в желтую муть.

– На выход. По одному. Не отставать.

Первым в туман шагнул Сержант. За ним, проверив нож, скользнул Афганец.

Поезд «Светлое Будущее» замер, превратившись из тюрьмы в холодный склеп. Начиналась Сортировка.

Глава Вторая: Железный Погост

Первым, что встретило их снаружи, был холод.

Он не имел ничего общего с зимним морозом или осенней сыростью. Это был мертвый, химический холод, который мгновенно пробивал одежду, впивался в кожу тысячами ледяных игл и оседал в легких привкусом ржавчины.

Сержант Василий спрыгнул с подножки вагона первым. Его сапоги с хрустом вошли в насыпь. Под ногами была не земля, а смесь черного щебня, угольной пыли и какого-то мелкого, белого крошева, подозрительно напоминающего дробленые кости.

– Чисто, – выдохнул он, и облако пара тут же растворилось в грязно-желтом тумане.

За ним начали спускаться остальные.

Гимнастка Лена, едва коснувшись земли, обхватила себя руками. Её тонкий спортивный костюм для этого места был все равно что бумага. Зубы девушки выбили дробь.

– Господи, как холодно… – прошептала она, синея на глазах.

Человек в «афганке», спрыгнувший следом, окинул её быстрым, оценивающим взглядом. Он ничего не сказал. Просто развернулся и шагнул к ближайшему сугробу, из которого торчал кусок брезента.

Он рванул ткань на себя. Под брезентом оказался скорчившийся, вмерзший в лед труп в железнодорожной шинели. Лица не было – его, кажется, обглодали.

Военный в «афганке», не морщась, стянул с мертвеца шинель. Ткань хрустнула, отрываясь от тела.

– На, – он бросил тяжелую, воняющую мазутом одежду Лене. – Надевай. Брезговать потом будешь.

Интеллигент, спустившись вниз, тут же споткнулся о что-то железное. Он поправил разбитые очки и наклонился.

Это была ржавая, погнутая табличка, наполовину ушедшая в грунт.

– «МОСКВА – …» – прочитал он вслух, проводя пальцем по выбитым буквам. Второе слово было словно выжжено кислотой. – Мы на узловой станции… Но какой?

Туман, до этого плотно окутывавший состав, вдруг дрогнул. Порыв ледяного ветра разорвал желтую пелену, и перед пассажирами открылась панорама, от которой даже у Братка в малиновом пиджаке пересохло в горле.

Они стояли не просто на путях. Они стояли в ущелье.

Слева и справа, насколько хватало глаз, громоздились горы металла. Это были поезда. Тысячи вагонов – теплушки времен Гражданской, пассажирские купейные семидесятых, современные цистерны – были свалены в кучи, нагромождены друг на друга, спрессованы чудовищной силой.

Они напоминали скелеты гигантских зверей, брошенные гнить под свинцовым небом, которого почти не было видно за смогом.

Тишина здесь была абсолютной. Ни птиц. Ни гудков. Только скрип оседающего металла где-то вдали.

– Железный Погост… – пробормотала Старуха в платках, крестясь мелкой дрожью. – Ад это, милочки. Самый настоящий.

– Отставить панику, – голос Сержанта прозвучал резко, возвращая людей в реальность. – Нам нужна связь. Или карта. Или хотя бы понимание, где мы.

Он поднял руку, указывая вдаль.

Метрах в пятистах, сквозь частокол ржавых ферм и колесных пар, светился тусклый желтый огонек. Он горел на вершине кирпичной башни, похожей на голову циклопа.

– Диспетчерская, – определил Сержант. – Там свет. Значит, есть генератор. Возможно, телефон.

– Далеко, – прищурился военный в «афганке», оценивая дистанцию. – И местность дрянная. Лабиринт.

– Идти всем табором нельзя, – решил Сержант. – Замерзнем, пока дойдем, или ноги переломаем. Нужна разведка.

Он обвел взглядом группу, оценивая каждого не как человека, а как боевую единицу.

– Я иду старшим. Ты, – он кивнул на «афганца». – Пехота, так? Автомат держишь уверенно. Пойдешь замыкающим.

Тот молча кивнул, перехватив АК поудобнее.

– И ты, – Сержант задрал голову, глядя на угольного Гиганта, возвышающегося над толпой. – Рабочий. Сила у тебя немереная, пригодится, если завалы разгребать придется. Как звать-то тебя, богатырь?

Гигант медленно повернул голову. Его глаза на черном лице казались белыми провалами.

– Прохор, – прогудел он, и звук был похож на скрежет камней.

– Добро, Прохор. Ты с нами.

Сержант повернулся к остальным:

– Остальные – ждать здесь. Искать дрова, утепляться. От вагона ни на шаг.

– Э, командир! – Браток шагнул вперед, поправляя малиновый пиджак, который смотрелся на этом фоне нелепым пятном. – А чё это я в тылу сидеть буду? С бабками и психами?

Он покосился на Пионера, который стоял совершенно неподвижно, сжимая барабанные палочки, и смотрел в туман немигающим взглядом.

– Я с вами, – твердо сказал Браток, похлопав себя по оттопыренному карману, где лежал пистолет. – У меня ствол. И вообще… может, там в башне сейф есть. Или жратва.

Сержант посмотрел на него, потом на его тонкие лакированные туфли, уже покрывшиеся угольной пылью.

– Отстанешь – ждать не будем, гражданин.

– Не боись, начальник. Я быстрый. Толян я.

Спутник в «афганке» молча передернул затвор автомата, проверяя патрон в патроннике.

– Выдвигаемся, – бросил он хрипло. – Пока туман снова не лег.

Четверка отделилась от группы и шагнула в лабиринт искореженного железа, оставляя остальных жаться к боку остывающего Поезда.

Оставшись одни, «тыловые» сбились в кучу у подножия вагона. Холод здесь ощущался иначе – он был липким, неподвижным. Туман глушил звуки, создавая иллюзию, что они последние живые существа во вселенной.

Интеллигент Вениамин Петрович сидел на чемодане, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, бормоча что-то про исторические параллели. Деревенская Агафья деловито собирала щепки и куски угля прямо с насыпи, пытаясь соорудить костерок. Гимнастка Лена, закутанная в чужую, воняющую мертвечиной шинель, просто смотрела в одну точку.

Но двое из этой компании не собирались мерзнуть без дела.

Аркадий, Спекулянт в фиолетовом пуховике, бочком отошел от группы. Его маленькие глазки бегали, сканируя местность. Инстинкт, выработанный годами челночного бизнеса, кричал: «Где смерть – там бесхозное добро».

Он заметил сугроб странной формы метрах в двадцати, у колесной пары соседнего, давно сгоревшего состава.

Оглянувшись на остальных (никто не смотрел), Аркадий семенящим шагом направился туда.

Это был труп. Не свежий, как тот, с которого сняли шинель, а старый. Высохшая мумия в лохмотьях, вмерзшая в лед.

– Прости, браток, тебе уже без надобности, – прошептал Аркадий, привычно ощупывая карманы мертвеца.

Пусто. Пусто. Мусор.

Пальцы наткнулись на что-то бумажное во внутреннем кармане истлевшего кителя.

Аркадий вытянул находку.

Это была пачка серых, шершавых бумажек, перехваченных резинкой. На вид – макулатура. Но Аркадий поднес их к глазам. На бумаге не было цифр номинала. Только странные, расплывающиеся печати: изображение буханки хлеба, патрона, капли крови.

Талоны.

Он не знал, что это. Но его внутренняя «чуйка» взвыла сиреной: ЭТО ВАЛЮТА. В этом мире, где рубли стали бумагой, эти серые листки чего-то стоили.

Аркадий судорожно, трясущимися руками начал распихивать пачку: часть в носок, часть в трусы, часть в потайной карман пуховика.

– Бог велел делиться, фраерок.

Голос прозвучал прямо над ухом. Тихий, скрипучий, как ржавая петля.

Аркадий подпрыгнул, но тут же замер. В его бок, прямо сквозь пуховик, уперлось что-то острое и твердое.

Мурка. Зечка стояла за его спиной. Он даже не слышал, как она подошла по хрустящему щебню.

– Ты чё, мать… Я ничего… – заблеял он.

– Не лечи горбатого, – Мурка не улыбалась. Её лицо, похожее на печеное яблоко, было жестким. – Я видела. Скидывай на общак. Или я тебе ливер проткну. Тут, сам видишь, законов нет. Спишут на несчастный случай.

Аркадий сглотнул. Он понял, что она не шутит. Эта старуха перережет ему глотку за пачку макулатуры и глазом не моргнет.

Он дрожащей рукой достал из кармана ту часть пачки, которую не успел спрятать в трусы.

– Вот… Половина. Честно, мать. Больше нет.

Мурка ловким движением, похожим на фокус, выхватила талоны. Острое давление в боку исчезло.

– Живи пока, коммерс, – она подмигнула ему, сверкнув железным зубом. – Но помни: я за тобой гляжу. Крысятничать в моем бараке не дам.

Пока мародеры делили добычу, человек в белом костюме бродил в стороне от поезда, словно лунатик.

Аллан Чумак, бывший экстрасенс всесоюзного масштаба, не чувствовал холода. Его трясло от другого.

Он снял черные очки, и мир преобразился.

Для всех остальных здесь был туман и железо. Для Аллана воздух был исчерчен пульсирующими нитями. Он видел следы. Боль, страх, смерть – здесь они имели цвет и запах.

Его левый глаз, неестественно скошенный к виску, дергался в глазнице, живя своей жизнью. Он тянул Аллана вперед, к Голове Поезда.

– Там… – шептал Аллан, облизывая пересохшие губы. – Там фонит… Сильно фонит…

Он обошел массивные колеса Локомотива.

Здесь, у подножия гигантской машины, снег растаял, превратившись в черную жижу. От металла все еще исходил жар.

И в этой жиже, прямо у подножия лесенки, ведущей в кабину, лежал человек.

Он лежал на спине, раскинув руки. Его грудная клетка была вывернута наружу, словно внутри него взорвалась граната, но кожа была целой. Ребра торчали неестественными углами под свитером.

Лицо мертвеца застыло в гримасе предельного напряжения.

Аллан опустился на колени прямо в грязь. Его белые брюки мгновенно почернели, но ему было плевать.

Левый глаз Аллана бешено вращался. Он видел, что в нагрудном кармане мертвеца что-то лежит. Предмет, который светился холодным, синим светом знания.

Аллан протянул руку и вытащил дешевый блокнот в клеточку, пропитанный кровью.

Он открыл его. Страницы слиплись. Почерк был мелким, дерганым, с множеством зачеркиваний.

«…плата берется из тела. Материя – Зеленый. Разум – Синий. Боль – Красный…»

«…чтобы открыть, нужно состарить. Чтобы убить, нужно отдать целостность…»

Буквы прыгали перед глазами, вызывая тошноту, но смысл просачивался в мозг, как яд. Это была инструкция. Мануал к реальности, в которой они оказались.

– Обмен… – выдохнул Аллан, прижимая блокнот к груди. – Всё это – просто обмен.

Он поспешно спрятал блокнот во внутренний карман пиджака и надел очки. Мир снова стал серым и тусклым.

Аллан оглянулся. Никто не видел его находки.

Теперь он знал больше, чем они. А знание в этом месте – это власть. И проклятие.

Туман здесь был другим. Густым, слоистым, он клубился у земли, скрывая то, что лежало под ногами, по колено. Идти приходилось почти на ощупь, ориентируясь на темные громады, выплывающие из мглы.

Это было похоже на сюрреалистический музей под открытым небом, который разбомбили с воздуха.

Сержант Василий шел первым, держа автомат наизготовку. Справа из тумана выплыла гигантская бетонная рука, сжимающая факел. Самой статуи не было – только рука, торчащая из кучи ржавых колесных пар. Слева, накренившись, лежала голова вождя мирового пролетариата размером с малолитражку. Бетонный нос был отколот, а из пустой глазницы рос кривой, черный куст арматуры, похожий на терновый венец.

– Ну и местечко… – просипел Толян, нервно оглядываясь. Он держал свой ТТ двумя руками, направляя ствол то на кучи мусора, то на статуи. – Чисто Парк Горького после побоища. Эй, Ильич, как жизнь молодая?

Он пнул бетонную щеку вождя лакированной туфлей. Звук вышел глухим, неприятным. Эхо не затихло сразу, а покатилось по лабиринту, отражаясь от металла странным, искаженным гулом.

– Тихо! – шикнул Глеб с замыкающей позиции.

Афганец остановился и присел на корточки. Он разгреб сапогом слой угольной пыли и снега.

– Командир, глянь.

Сержант подошел. На грязи четко отпечатался след.

Это была босая нога. Человеческая, с пяткой и пальцами. Вот только пальцы были неестественно длинными, широко расставленными, как у обезьяны, и заканчивались глубокими рытвинами в мерзлой земле – следами от когтей.

– Размер сорок пятый, не меньше, – оценил Глеб, хмурясь. – И он тут не один прошел. Целая цепочка.

– Люди? – спросил Толян, чей голос дрогнул.

– Были когда-то, – Глеб поднялся, стряхивая грязь с колена. – Теперь – звери. Нас пасут, батя. Они знают, что мы здесь. Держите сектора.

Группа двинулась дальше, сжавшись в плотный клубок. Напряжение можно было резать ножом. Каждый шорох, каждый скрип оседающего металла заставлял их вздрагивать.

Только Стахановец Прохор шел спокойно.

Он не смотрел по сторонам, не озирался на статуи. Он шел, словно ведомый невидимым магнитом. Его огромная фигура в грязной рубахе двигалась с неотвратимостью ледокола.

Внезапно он остановился.

Они вышли к завалу. Путь преграждала груда искореженных рельсов и шпал, в центре которой торчала покосившаяся статуя Рабочего и Колхозницы. У Колхозницы не было головы, а Рабочий лишился руки, в которой когда-то сжимал молот.

Прохор подошел к завалу вплотную.

– Ты чего встал, глыба? – зашипел Толян. – Обходи, давай!

– Тихо, – прогудел Прохор.

Гигант протянул свою черную, мозолистую руку к груде мусора у подножия статуи.

Там, среди битого кирпича и арматуры, торчала рукоять.

Толстая, железная труба, приваренная к массивному, ржавому бойку.

Это была кувалда. Не современный инструмент из магазина, а самодельное, грубое орудие труда, которым можно забивать костыли в шпалы или крушить бетон. Весила она килограммов двадцать, не меньше. Для обычного человека – неподъемная тяжесть. Для Прохора – рабочий инструмент.

Он обхватил рукоять своей лапищей.

Металл скрипнул, соприкасаясь с кожей, которая по цвету и твердости почти не отличалась от железа.

Прохор потянул.

С осыпающимся звоном кувалда вышла из завала. Ржавчина посыпалась с неё рыжими хлопьями.

Прохор взвесил её в руке. Легко, играючи. Он провел пальцем по бойку, словно здороваясь со старым другом.

На его лице, до этого не выражавшем ничего, кроме тупого упрямства, появилась тень эмоции. Удовлетворение.

– Инструмент, – пророкотал он. – Норма… будет.

Толян сглотнул, глядя на эту махину в руках гиганта.

– Н-да… – протянул Браток. – С такой дурой тебе и ствол не нужен.

– Движение на два часа! – резкий окрик Глеба прервал сцену.

В тумане, среди бетонных обломков, мелькнула сутулая тень. Потом еще одна. Раздался звук – что-то среднее между всхлипом и рычанием.

– Уходим! – скомандовал Сержант. – К башне! Бегом!

Прохор закинул кувалду на плечо, как пушинку, и первым двинулся вперед, расчищая путь своим телом, как тараном. Теперь он выглядел завершенным. Человек и Молот слились воедино.

Дверь в башню была металлической, массивной, с облупившейся краской, на которой едва читался номер «4-Б». Замок давно превратился в единый кусок ржавчины.

– Прохор, – коротко кивнул Сержант.

Гигант шагнул вперед. Он даже не стал размахиваться кувалдой. Просто уперся плечом в дверь, навалился всем весом, и петли с визгом лопнули, вырвав куски кирпичной кладки. Дверь рухнула внутрь, подняв облако вековой пыли.

Внутри пахло затхлостью, сушеными мышами и старой бумагой. Винтовая лестница уходила в темноту.

– Света нет, – констатировал Глеб, глядя вверх. – Генератор сдох.

– Поднимаемся, – скомандовал Сержант. – Аккуратно. Ступени могут быть гнилыми.

Они поднялись на верхний ярус, в «голову» циклопа.

Круговое остекление рубки было мутным от грязи. В центре стоял пульт управления, усеянный кнопками и тумблерами. Часть приборов была разбита, из них торчали пучки проводов, похожие на засохшие вены.

За пультом сидел хозяин башни.

Диспетчер.

Это была иссохшая мумия в истлевшей железнодорожной форме. Кожа натянулась на черепе, став похожей на коричневый пергамент. Рука мертвеца лежала на телеграфном ключе, словно присохла к нему в момент последней передачи. Пустые глазницы смотрели на погасшую мнемосхему путей.

– М-да… – протянул Толян, брезгливо обходя труп. – Заждался начальник смены.

Сержант подошел к рации на стене. Пощелкал тумблером, подул в микрофон. Тишина. Даже статического треска не было.

– Связи нет. Электричества нет.

– Пустышка, – сплюнул Глеб, не отходя от входа и контролируя лестницу. – Зря шли.

Пока Сержант осматривал карты на стенах (которые рассыпались от прикосновения), Толян занялся тем, зачем пришел. Он начал выдвигать ящики железного стола.

Пусто. Карандаши. Графики за 19… год стерт. Сгнившие бутерброды.

– Ну хоть что-то должно быть, – бормотал Браток. – Сейф, заначка, спирт…

Последний ящик был заперт. Толян сунул лезвие ножа в щель, нажал. Хлипкий замок хрустнул.

– Опа!

Сержант обернулся.

– Нашел оружие?

– Нет… – Толян вытащил находку и повертел её в руках с выражением глубокого разочарования на лице. – Фантик какой-то.

Это был плотный конверт из дорогой, тисненой бумаги. Внутри лежал бланк. Золотая кайма, гербовая печать из красного сургуча, витиеватый шрифт.

В этом грязном, ржавом мире предмет выглядел настолько чужеродно, словно выпал из другой реальности.

На бланке было выведено: «ЗОЛОТОЙ БИЛЕТ. КАТЕГОРИЯ "А". БЕССРОЧНО».

Толян понюхал бумагу. Пахло дорогой типографией.

– И чё это? – он поднял глаза на Сержанта. – На хрена нам эта грамота?

Василий взял билет, провел грубым пальцем по сургучу.

– Похоже на пропуск. "Категория А"… Может, для спецсоставов?

– И куда его совать? – фыркнул Толян. – Турникетов я тут не вижу. Касс тоже. Тут вообще ни души, кроме жмуров.

– Может, в Поезде пригодится? – предположил Сержант неуверенно. – Как оплата проезда?

– Бумажкой за жизнь платить? – Толян хохотнул, но смех вышел нервным. – Ну ты, дед, даешь. Тут валюта другая должна быть. Патроны, тушенка… А этим только подтереться. Красиво, конечно, жопе приятно будет, но толку-то?

Он хотел было швырнуть билет обратно в ящик, но потом передумал и небрежно сунул его во внутренний карман пиджака.

– Ладно, возьму. Может, лохам впарю. Или костер разжечь сгодится.

В этот момент Глеб, который подошел к мутному окну и протер его рукавом, резко замер.

– Свет гаси… – прошипел он.

– Чего? – не понял Толян. – Так и так не горит.

– Вниз не отсвечивай! – рявкнул Афганец, отшатываясь от стекла и прижимаясь к стене. – Начальник, у нас проблемы.

Сержант подскочил к окну, глядя поверх плеча Глеба.

Внизу, в желтом тумане, который снова начал сгущаться вокруг башни, замелькали тени. Их было много. Десятки. Они двигались перебежками, прячась за колесными парами вагонов. Сутулые, быстрые силуэты.

И глаза.

Сотни тусклых желтых огоньков, которые медленно сжимали кольцо вокруг единственного выхода из башни.

– Гости, – констатировал Глеб, снимая автомат с предохранителя. – Обложили, суки. Грамотно обложили.

– Много? – Сержант перехватил ППШ.

– До хрена. И это не люди.

Толян побледнел, его рука метнулась к ТТ.

– И чё делать? Мы ж тут как в мышеловке!

– Прорываться, – прогудел Прохор, поднимая свою кувалду. – Стены тонкие. Если навалятся – завалят. Надо на воздух.

Глеб посмотрел на лестницу, ведущую вниз, в темноту.

– Ну, с Богом… Или кто тут вместо него. Пошли.

Они скатились по винтовой лестнице на первый этаж, как лавина.

Внизу было темно, хоть глаз выколи. Единственный свет падал через выбитую Прохором дверь и узкие, грязные окна-бойницы – тот самый болезненно-желтый туман.

– В круг! – рявкнул Сержант. – Спина к спине!

Он не стал поднимать автомат. Магазин был пуст, а использовать ППШ как дубину в такой тесноте было неудобно. Вместо этого в его руке мелькнула саперная лопатка. Края штыка были заточены до бритвенной остроты – старая, окопная привычка.

Снаружи раздался многоголосый вой, переходящий в человеческий визг.

В проеме двери мелькнула тень. Потом еще одна.

– Лезут! – взвизгнул Толян.

Первая тварь прыгнула внутрь.

Это было существо размером с крупную овчарку, но без шерсти. Его кожа была серой, мокрой, как у слизня. Конечности были человеческими – руки и ноги, вывернутые суставами назад, чтобы бегать на четвереньках. Но самым страшным было лицо. Человеческое лицо, перевернутое вверх ногами, с широко раскрытым в вечном крике ртом, полным игловидных зубов.

БАХ! БАХ-БАХ!

Грохот выстрелов в замкнутом пространстве ударил по ушам, как кувалда.

Толян палил с двух рук, зажмурив один глаз. Первая пуля выбила кирпичную крошку из стены, вторая ушла в потолок, но третья попала.

Голова твари лопнула, как переспелый арбуз. Черная жижа брызнула на малиновый пиджак.

– Есть! – заорал Браток, впадая в азарт. – Получи, гнида!

Он продолжал жать на спуск, посылая пули в дверной проем, не считая их.

– Экономь, дурак! – крикнул Сержант, делая выпад.

Вторая тварь, прыгнувшая через окно, напоролась горлом прямо на острие его лопатки. Василий провернул инструмент и резко дернул на себя. Хрустнули позвонки. Тварь обмякла. Движения Сержанта были скупыми, отточенными – никакой паники, только тяжелая работа по устранению живой силы противника.

Но тварей было слишком много. Они лезли через окна, через дверь, казалось, просачивались сквозь щели.