Впереди ещё семь перевалов

Ото задумался. Минута тянется долго, наполненная тишиной и звуками дождя, который наконец-то начинает барабанить по стеклу. Он смотрит на свою руку, на шрамы, на следы борьбы, потом медленно, едва заметно, кивает.

— Хорошо, — соглашается он. — Давайте попробуем.

Мари встает со стула, выпрямляется и протягивает руку. Жест уверенный, равноправный.

— Договорились. Я назначу ответственного за ваш проект — человека, который будет рядом, но не будет мешать. Познакомитесь с ним, как можно скорее.

Ото снова сжимает ее ладонь. Рукопожатие крепкое, сухое, мужское. Он поднимается с места, чувствуя, как ноги уверенно держат вес тела.

— Я буду ждать, — говорит он, и в этих двух словах звучит вся его решимость. — Однако школа не может ждать, дети не могут ждать, каждый день промедления — это упущенный шанс.

— Мы берем все риски на себя, — обещает Мари, проводя его к выходу. Ее шаги легки, но шаг за шагом она идет рядом, сопровождая его не только физически, но и морально. — Я позвоню, как всё будет готово, как только первые кадры лягут в основу.

Ото выходит в длинный, светлый коридор. Эхо его шагов гулко отражается от стен. Он проходит мимо панорамного лифта, который медленно поднимается вверх. За прозрачным стеклом кабины открывается вид на Тбилиси: город серый, мокрый, накрытый низкими тучами. Но среди этой серости Ото замечает яркие пятна крыш, зелени и огней, которые уже начинают зажигаться в преддверии вечера. Он делает глубокий вдох и идет дальше, оставляя за спиной сомнения, направляясь к новому, еще не известному ему, но неизбежному завтра.

***

Меги сидит в соседнем кабинете уже около часа.

Она изучила документы, которые оставил для неё Резо, сделала пометки в блокноте, выпила ещё одну чашку кофе и теперь чувствует, как глаза начинают слипаться. Не от усталости, а от тишины. В этом кабинете слишком тихо. Закрытое окно, мягкий ковролин, никакой музыки. Только мерное гудение кондиционера.

Она откидывается на спинку кресла, трёт переносицу, за окном темнеет.

Не так, как темнеет вечером — быстро, резко, будто кто-то выключил свет. Меги поворачивает голову к окну и видит: тучи — тяжёлые, свинцовые, они накрывают Тбилиси, как одеяло. Где-то далеко сверкает молния, без звука, только белая вспышка на сером небе.

Меги с интересом встаёт и подходит к окну.

Внутренний двор, куда выходит её кабинет, обычно оживлённый, сотрудники курят под козырьком, курьеры привозят заказы, кто-то выгуливает собак. Сейчас там ни души и через секунду начинается дождь.

Меги видит, как это происходит.

Сначала редкие капли — жирные, тяжёлые. Они оставляют тёмные точки на сером асфальте, потом чаще, и вот уже через мгновение становится как стена.

Двор заливает за минуту. Вода течёт по жестяным козырькам, собирается в лужи, отражает тёмное небо. Дождь барабанит по крышам припаркованных машин, по ступеням, по стёклам.

Меги прижимает ладонь к холодному стеклу. От касания по коже пробегает легкая дрожь, но она не отдергивает руку, словно пытаясь через этот ледяной барьер уловить что-то большее, чем просто температуру. Внутри кабинета кондиционер продолжает монотонно гудеть, нагнетая искусственный холод и создавая фоновый шум, который отделяет её от внешнего мира. Однако в тишине, которую она сама себе создает, ей начинает казаться, что воздух за окном стал иным. Она чувствует запах дождя — тот самый, первозданный, свежий и чистый запах, смешанный с тяжелым ароматом мокрой земли и едким, терпким дымом нагретого асфальта. Этот аромат проникает сквозь герметичные рамы, напоминая о жизни, которая существует вне стен офиса.

Меги опускает взгляд вниз, на улицу, скрытую завесой серых струй. Люди, как муравьи, разбежались по подъездам, прячась под нависающими козырьками или в узких нишах входных групп. Двор кажется вымершим, пустым, лишенным привычной суеты. Только вода льется неумолимо, смывая пыль и грязь, а ветер, разыгравшись, гонит обрывки газет и мусор по лужам, заставляя их кружить в водоворотах.

Она уже готова отвернуться. Уже хочет вернуться к своим обязанностям: к бесконечным стопкам документов, к скучным, однообразным таблицам Excel, к первому рабочему дню, который пока не принес ничего, кроме физической и эмоциональной усталости, оседающей в костях, но в этот миг её внимание, словно магнитом, притягивает нечто, выделяющееся из общей серой массы.

В этот момент она замечает машину.

Это черный седан. Он не выглядит новым — кузов несет на себе следы времени, но при этом виден тщательный уход: лак блестит даже в пасмурный день, линии кузова идеальны. Машина стоит у самого выхода из бизнес-центра, под широким козырьком, куда дождь почти не достает, оставляя вокруг себя сухой островок спокойствия.

И рядом с ней появляется человек.

Молодой парень. Даже с высоты девятого этажа, где перспектива сжимает фигуры, видно, что он высокий. Широкие плечи, мощная, спортивная спина, уверенная осанка — всё это выдает человека, привыкшего держать себя в форме и в контроле. Он стоит у водительской двери, не спеша, без лишней суеты.

Он не бежит под проливным дождем, пытаясь добраться до машины быстрее других. Он не ищет укрытия, не прикрывает голову портфелем или газетой. Он просто стоит и смотрит куда-то в сторону, возможно, на небо, возможно, на свои мысли, а затем медленно, с достоинством открывает дверь и садится внутрь.

В его движениях нет ни суеты, ни паники, ни раздражения от непогоды. Всё происходит плавно и размеренно, как будто дождя вообще не существует. Как будто мир вокруг него течет своей обычной, шумной жизнью, а он находится отдельно от неё, в своем собственном ритме, в своем пузыре комфорта и контроля.

Меги не видит его лица, стекло не дает четкости, да и угол зрения слишком косой. Она видит только силуэт: темные короткие волосы, линию плеч, тёмную ткань костюма и этот спокойный, почти равнодушный жест: рука ложится на холодную дверную ручку, секунда задержки, пауза, наполненная смыслом, а затем плавное, уверенное движение внутрь салона.

Машина заводится. Тихий, ровный гул двигателя пробивается сквозь шум дождя. Фары на секунду вспыхивают ярким светом, освещая мокрый, блестящий асфальт, превращая капли воды в миллионы искр. Потом седан медленно выезжает из-под козырька, плавно пересекает пустой двор и исчезает за поворотом, оставив после себя лишь влажный след на дороге.

Дождь не стихает. Он продолжается, смывая всё на своем пути, но картина этого момента, этого спокойствия посреди хаоса, уже запечатлелась в памяти Меги.

Меги стоит у окна ещё минуту, не в силах оторваться от холодной стеклянной преграды. За стеклом пустой, вымытый дождём двор, серый и безликий, словно кадр из чёрно-белого фильма. Капли стучат по подоконнику ритмично, почти навязчиво, наполняя тишину кабинета звуком, который одновременно и успокаивает, и тревожит.

Она думает о том, как странно, запутанно и несправедливо устроена жизнь. Как мало значит формальное присутствие и как много случайный взгляд, брошенный наугад.

Ты сидишь в своём кабинете, в своём новом городе, на своей новой работе. Ты пытаешься быть профессионалом, быть частью системы, но здесь, в этой стеклянной коробке, ты чувствуешь себя чужим. Ты смотришь в окно, идёт дождь, смывая грязь улиц, но не очищая мыслей, а внизу, среди серой массы машин, кто-то садится в автомобиль. Дверь захлопывается с глухим стуком. Ты видишь только его спину — напряжённую, прямую, закрытую от тебя навсегда, и почему-то, несмотря на всю абсурдность этого момента, ты запоминаешь эту спину. Запоминаешь изгиб плеч, то, как он поправляет воротник, как ставит ногу на асфальт, и почему-то думаешь о нём ещё несколько минут, пока рабочий день только начинается.

Наверное, потому, что спины честнее лиц.

Лица — это театр, маска, которую мы надеваем каждое утро перед зеркалом. Улыбку можно надеть, как перчатки, скрывая усталость или злобу. Глаза можно научить врать, сделать их широкими от удивления или влажными от слез, когда внутри всё замерзло, но спина никогда не врёт. Спина не умеет притворяться, в ней всегда видна усталость, которая не хочет признаваться даже самому носителю. Видна гордость, которая держит позвоночник прямым, даже когда колени дрожат. Видна привычка нести тяжесть, даже когда никто не смотрит, когда нет аплодисментов и нет зрителей. Спина рассказывает историю того, как человек живет, а не того, кем он хочет казаться.

Меги не знает этого парня, не знает, кто он, чем занимается, куда едет под этим проливным дождём. Возможно, он идет на встречу, которая изменит его жизнь, а возможно просто возвращается домой к пустым стенам, но почему-то ей кажется, что он не из тех, кто жалуется на судьбу, не из тех, кто бежит от реальности, пытаясь убежать от самого себя. Он из тех, кто идёт медленно, твердо, шаг за шагом, даже когда мир заливает водой, размывая границы и лишая ориентиров. В его позе есть какая-то странная, недоступная ей уверенность.

Она резко отворачивается от окна, разрывая связь с внешним миром. Садится за стол, чувствуя, как холод стекла еще ощущается на ладонях. Берёт ручку, но стержень зависает над бумагой, не касаясь её.

Дождь за окном усиливается, превращаясь в сплошную белую пелену. Эмми, наверное, сейчас спит на новой лежанке, свернувшись калачиком, грея себя своим теплом, не подозревая о тревогах хозяйки. Собака — единственное существо в этом доме, которое живет настоящим моментом.

А Меги смотрит в монитор, где мигает курсор, и не видит ни одной строчки. Слова рассыпаются, теряют смысл, превращаются в бессмысленный набор букв.

ГЛАВА 8

Проходит неделя. Семь дней, семь ночей, семь пробуждений и каждый раз мир кажется чуть более ясным, чуть более понятным.

Меги просыпается в своей новой квартире, и впервые за долгое время ей не хочется судорожно тянуться к телефону, чтобы отложить неизбежное и нажать на кнопку повтора будильника. Это странное, почти детское чувство: отсутствие внутренней борьбы с реальностью. Она медленно открывает глаза, позволяя зрению адаптироваться к полумраку комнаты. Взгляд скользит по потолку, украшенному скрытой диодной подсветкой, которая еще не активировалась, ожидая своего часа. За окном царит та особая, тихая магия предрассветных часов — небо окрашено в оттенки мягкой лаванды и пепельно-серого, а город еще не проснулся окончательно. В этой тишине Меги чувствует внутри легкое, почти забытое волнение.

Ей хочется на работу.

Не потому, что надо, не потому что дедлайны горят или потому что так принято в современном мире. В Москве она тоже любила свою работу, но та любовь была сложной, запутанной, с привкусом тяжелой обязанности. Там звучали жесткие императивы: «Надо», «Нужно», «Я должна». Это работа на износ, где каждая победа требует жертвы в виде сна, здоровья или личного времени. Здесь же, в этом новом ритме, всё иначе. Разница тонкая, едва уловимая для постороннего, но для Меги она ощутима как воздух после долгого нахождения в душном помещении. Она чувствует эту разницу каждое утро, когда стоит на длинном балконе, держа в руках горячую чашку кофе. Пар поднимается вверх, смешиваясь с утренней прохладой. Она смотрит на старый город, чьи башни и черепичные крыши вырисовываются в тумане, и слушает знакомый звук: Эмми, её верная собака, возится в своей лежанке, периодически вздыхая во сне. Этот уютный шум наполняет сердце спокойствием.

Первая неделя в «Мегобари» пролетела как один день. Время здесь течет иначе — не линейно и не торопливо, а глубже, насыщеннее.

Она познакомилась с командой: семеро маркетологов, каждый из которых является целым миром. Все они разные, со своими уникальными характерами, манерами речи и рабочими привычками, но вместе они образуют единый, живой организм.

Нино — вечно недовольная, с хмурым взглядом и скрещенными руками, но гениальная в цифрах. Она видит паттерны там, где другие видят хаос, и её интуиция в анализе данных бьет точнее любого программного обеспечения. Дато — балагур, душа компании и вечный двигатель офисной жизни. Он приносит хинкали на обед, щедрыми порциями угощая всех вокруг, и его смех заражает так же быстро, как и запах свежего теста, с ним легко, с ним тепло. Эка — тихая, незаметная на первый взгляд, словно тень в углу кабинета, но стоит ей передать свои отчеты Мари, как старший менеджер называет их «эталоном». В этой тишине Эки скрывается невероятная концентрация и точность, которую невозможно подделать.

Меги влилась в этот коллектив быстро и естественно. Не пыталась казаться кем-то другим, не строила из себя лидера или жертву обстоятельств. В Москве она научилась одному важному, жизненно необходимому делу — не пытаться нравиться всем. Пытаться угодить каждому, значит размыться, потерять себя и в итоге не угодить никому. Здесь она поняла: достаточно просто делать свою работу хорошо, честно и с душой, и тогда нужные люди потянутся сами, притягиваемые этой искренностью и профессионализмом.

Уже через три дня Мари сказала ей после планового совещания:

— Меги, проект с банком твой, справишься?

— Справлюсь.

— Даже не сомневаюсь.

Меги взялась за банк с головой. Сегментация аудитории, анализ конкурентов, новая стратегия продвижения. К пятнице у неё был готов план, который одобрили без правок. В Москве такое случалось раз в полгода.

Она выходит из душа, вытирает волосы полотенцем, смотрит в зеркало. Зелёные глаза, россыпь родинок на плечах, загорелая кожа — сентябрьское солнце Грузии уже сделало своё дело. Короткие волосы, чуть ниже подбородка, сами укладываются волнами после мытья.

Эмми трётся о её ноги, требует внимания.

— Сейчас, маленькая, — Меги наклоняется, чешет йорка за ухом. — Сегодня важный день.

В офисе началось оживление.

Меги заходит в открытое пространство, и сразу чувствует: что-то происходит. Нино мерит шагами комнату, Дато что-то быстро печатает в телефоне, улыбаясь во весь рот.

— Ты чего? — спрашивает Меги, ставя сумку на стол.

— Мари собирает всех через пять минут, — говорит Нино, даже не оборачиваясь. — Говорит, важное объявление.

Меги садится, включает ноутбук. За пять минут успевает проверить почту, ответить на два письма и сделать глоток кофе, который остыл ещё по дороге, она забыла его в машине.

Ровно в 10:00 Мари выходит из своего кабинета. Сегодня она в бежевом костюме, волосы собраны в низкий хвост. Выглядит строго, но в глазах какой-то огонёк.

— Всем внимание, — говорит она, и открытое пространство затихает. — У нас есть возможность отправить четырёх человек в командировку в конце недели в Гонио. Поедете с пятницы по воскресение.

Дато присвистнул.

— Гонио? В сентябре? Мари, вы шутите?

— Не шучу, — Мари улыбается. — Наш клиент, сеть отелей «Колхида», проводит инспекционный визит. Они хотят, чтобы мы оценили новый отель на берегу. Посмотрели, как работает персонал, какие есть точки роста. Ну и… отдохнули заодно. Сезон бархатный, в море ещё можно купаться.

Меги чувствует, как внутри поднимается волна радости. Гонио. Море. Сентябрь.

— Поедут: Нино, Дато, Эка и Меги, — Мари смотрит на неё. — Ты как, не против?

— Конечно нет, — Меги улыбается. — Я только за…

— Отлично. Выезжаете в пятницу утром, бронируйте билеты, отель оплачивает клиент.

Мари уходит в свой кабинет. Открытое пространство взрывается гулом голосов. Дато уже обсуждает с Экой, какой пляж лучше. Нино что-то бубнит про рабочие задачи.

А Меги смотрит в окно. Там Тбилиси, серый от лёгкой дымки, солнце пробивается сквозь облака.

Гонио. Она не была там давно, ещё школьницей, когда прилетала с мамой на лето. Сейчас всё иначе: она едет не как турист, едет работать… но море — оно остаётся морем.

***

Вечерняя тишина в спальне нарушена лишь тихим шелестом ткани и приглушенным светом настольной лампы, отбрасывающим длинные тени на стены. Меги стояла посреди комнаты, застыв в позе задумчивой статуи, и пристально смотрела на открытый чемодан, лежащий на полу. Внутри него, словно осколки новой жизни, уже лежали первые вещи — символы грядущих перемен.

Эмми, её верная спутница и невидимый свидетель всех перипетий, сидела на краю кровати. Собака внимательно, почти с напряженным интересом, наблюдала за каждым движением хозяйки, улавливая каждое изменение в интонации и настроении.

— Ну что, маленькая, — голос Меги прозвучал мягко, но с той определенной ноткой решительности, которая обычно предшествовала важным решениям. Она медленно подошла к шкафу, открывая его створку. — Поможешь выбирать?

Эмми чихнула, коротко и резко. Меги не сомневалась ни секунды: для неё это было однозначным согласием. В их сложившемся тандеме даже собачьи рефлексы могли служить индикатором одобрения.

Она начала перебирать летние платья, доставая их из глубины гардероба. В Москве она почти не носила платья. Это была часть её профессионального панциря: только по праздникам, только на выступления диаспоры, где требовалось выглядеть достойно. В офисе царила диктатура строгой деловой одежды: брючные костюмы, скрупулезно отглаженные блузы, туфли на высоком каблуке, от которых ныли ноги, но которые подчеркивали статус «успешной девочки». Это была униформа, защищавшая от хаоса и требовательности.

Здесь, в Грузии, всё иначе. Здесь время течет медленнее, а пространство позволяет дышать полной грудью.

Вначале месяца она купила три новых платья. Они были легкими, как облака, летящими, словно созданными для ветра, и сшитыми из натуральных тканей, которые приятно касались кожи. Одно — льняное, цвета слоновой кости, простое и элегантное. Второе — нежно-голубое, в пол, с открытой спиной, которое подчеркивало изгибы и напоминало о лазури Черного моря. Третье — короткое, яркое, желтое, под цвет южного солнца, которое казалось здесь ближе и добрее.

Меги достаёт их из шкафа, аккуратно раскладывая на кровати, создавая пеструю мозаику будущих воспоминаний. Эмми тут же забирается в голубое платье, сворачивается калачиком и уткнулась носом в мягкую ткань, словно оценивая качество материала.

— Эй, это моё, — смеется Меги, глядя на смешную картину. Она осторожно вынимает собаку, которая неохотно поддалась, но не без протеста. — У тебя своя лежанка, Эмми, не путай свои вещи с человеческими.

Эмми обиженно фыркает, поворачивается спиной и перебирается на подушку, занимая там стратегически важную позицию.

Меги продолжает собирать, методично и с удовольствием. Купальник — новый, тёмно-зелёный, точно под цвет её глаз, в которых теперь отражается не офисный стресс, а ожидание отдыха. Парео с этническим узором. Удобные сандалии, готовые принять тепло камней. Соломенную шляпу — давно хотела, в Москве таких не носила: слишком ярко, слишком неформально для деловой среды. Здесь же, в этом ритме, она в самый раз. Аксессуар, который говорит о том, что ты разрешила себе расслабиться.

Она останавливается, смотрит на разложенные вещи, и её взгляд становится задумчивым.

Сентябрь в Грузии — это бархатный сезон. Море еще теплое, сохранившее летнее солнце, а воздух уже свеж, не жжет кожу, как в июле. Люди спокойные, размеренные, и еще очень много свадеб. В сентябре играют самые красивые, самые душевные грузинские свадьбы. Меги помнит с детства: мама водила её смотреть на наряды, на сложные танцы, на белые лимузины, которые тянулись вереницей по улицам Тбилиси. Тогда, в детстве, она мечтала о своей свадьбе, о длинном платье, и о танце, который не закончится никогда.

Она и сейчас мечтает, просто не говорит никому об этом вслух. Эти мечты стали тихими, внутренними, похожими на тот же льняной свет: ненавязчивыми, но вечными.

Она закрывает чемодан. Щелчок замка звучит как точка в предыдущей главе. Садится на кровать, берет телефон. Экран загораживается светом сообщений.

Нино пишет в общий рабочий чат:

«Девочки, в Гонио есть отличный грузинский ресторан под открытым небом, там и потанцевать можно. Я уже договорилась со знакомыми, в субботу вечером идём. Будет весело!»

Меги улыбается. Эта улыбка достигает глаз, смягчая черты лица. Набирает в ответ короткое, но уверенное сообщение:

«Я с вами».

Первая командировка. Новая работа. Новая жизнь. Гонио ждёт.

ГЛАВА 9

— Я не поеду в Гонио!

Голос Ото прозвучал глухо, почти сливаясь с тихим шелестом вечернего ветра, который ласкал старые доски веранды. Он сидел на привычном месте, в глубоком кресле, обитом потёртым бархатом, и смотрел вдаль. Тушети встречало его знакомым, почти священным спокойствием. Вечер опускался на долину медленно и величественно, солнце, уже почти коснувшись острых хребтов, окрасило небо в невероятные, почти нереальные оттенки. Розовый переходил в лавандовый, тот в глубокий, насыщенный фиолетовый, такой густой и чистый, что в сером, задымлённом городе его никогда не увидишь. Здесь, на высоте, воздух был прозрачным, а тени падали чёткими и длинными, подчеркивая каждую трещину на камнях и каждую складку на лицах людей.

Чико стоял у низкой каменной изгороди. Лошадь жевала сухое, ароматное сено, издавая характерное хрустящее звучание, но его взгляд, тяжёлый и умный, периодически скользил по спине хозяина. Он не вилял хвостом, не требовал внимания; он просто наблюдал, улавливая малейшие изменения в напряжении мышц Ото.

Лаша сидел напротив, на низком, старом табурете из грубого дуба, который помнил ещё отца Ото, а тот, в свою очередь, помнил своего деда. Дерево было гладким от времени и рук, но всё ещё крепким. В руках Лаши лежали два бумажных билета. Они казались неуместно яркими на фоне приглушённых тонов вечера: тёмно-синий фон, белые буквы, чёткие линии маршрута. Тбилиси — Батуми, с обязательной пересадкой на тесную, шумную маршрутку до Гонио.

— Ото, — Лаша произнёс имя тихо, но в этом шёпоте чувствовалась сталь. Его голос был спокоен, ровен, но в нём звучало упрямство, которое Ото знал с самого детства, с тех пор как они впервые взяли в руки пояса. — Билеты уже взяты, они невозвратные.

Ото не ответил сразу, медленно перевёл взгляд с горизонта на брата.

— Ты потратил деньги, не спросив меня.

Лаша чуть приподнял бровь, его губы дрогнули в едва заметной усмешке, которая не была насмешливой, а скорее констатировала факт.

— А ты бы согласился, если бы я спросил?

Ото замолчал. Лаша был прав, как и всегда, в таких ситуациях. Если бы Лаша задал этот вопрос прямо, ответ Ото был бы заранее предрешён. Он сказал бы «нет». Так же, как говорил «нет» на все предложения, которые не вписывались в его узкий, отточенный мир тренировок, дзюдо и академической школы. Он не любил праздники, ему казалось, что это пустая трата времени, шумная имитация жизни. Он не любил толпу, не любил гул голосов, когда все говорят одновременно, перекрикивая друг друга. Не любил музыку, которая гремит так, что заглушает собственный внутренний монолог, и не давал сосредоточиться. Для Ото тишина была пространством для мысли, а шум — хаосом, который нужно избегать любой ценой.

Лаша вздохнул, этот звук был тяжёлым, полным сдерживаемого раздражения и, возможно, усталости. Он положил билеты на деревянные перила веранды, словно кладя их на алтарь некоего неизбежного решения. Затем он достал из кармана джинсовок смартфон, экран которого ярко вспыхнул в сумерках. Лаша повернул устройство так, чтобы Ото мог увидеть фотографию.

На снимке запечатлён момент, который казался вырванным из другого времени. Молодой парень в белом дзюдоги, с лицом, искажённым усмешкой, обнимал двух мальчишек: Ото, Лаша, Георгий.

Георгий, который никогда не был сильным борцом. У него не было той взрывной силы, того хищного взгляда, который есть у Ото, или того стального упорства, которое проявлял Лаша. Георгий проигрывал схватку за схваткой. Его часто бросали на татами, иногда слишком резко, иногда больно, но он никогда не жаловался: ни судье, ни тренеру, ни друзьям. Он всегда улыбался той самой мягкой, искренней улыбкой, которая могла успокоить даже самого агрессивного соперника. После каждой проигрышной схватки он поднимался, отряхивал колени и говорил: «В следующий раз получится», и он верил в это.

Через два года Георгий ушёл из дзюдо. Он понял, что этот спорт не его путь, что его душа лежит не в борьбе, а в чём-то другом, более земном и простом, но дружбу, рождённую на татами, они сохранили. Она стала крепче, чем любые спортивные связи.