Впереди ещё семь перевалов

Ото встаёт. Пол прохладный под босыми стопами. Он идет в ванную, где вода из крана льется тёплой, мягкой струей. Она пахнет хлоркой, но ему кажется, что он чувствует примесь соли — запах моря, который, возможно, проник сюда через вентиляцию или просто осел в его восприятии. Он умывается, проводя холодной водой по лицу, пытаясь смыть остатки сна. Смотрит в зеркало, которое отражает человека, выглядящего нормально. Каре-зелёные глаза, чуть уставшие, но ясные. Короткая, аккуратная стрижка, которая не требует ухода. Лёгкая, едва заметная щетина, придающая лицу мужественности. Он выглядит готовым.

Одевается медленно, тщательно. Джинсы темно-синего цвета, белая рубашка из хлопка, чистые белые кроссовки. Смокинга у него нет, и это не проблема. Георгий звонил вчера вечером, его голос был спокойным, уверенным:

«Одевайся как хочешь, главное, чтобы ты был. Мы ждём тебя».

Ото оделся как хотел — просто, чисто, без лишнего пафоса и претензий. Он выбрал то, в чем чувствует себя собой.

В 08:30 Лаша всё ещё спит, погрузившись в глубокий, непробудный сон, который, судя по ровному ритму дыхания, обещает быть долгим. Он уже лежит на спине, поджав колени к груди, полностью отдавшись во власть утренней лени.

Ото стоит над ним, сложив руки на груди в позе, которая одновременно выражает нетерпение и некую холодную решимость. На цифровых часах на тумбочке мигает красными цифрами 08:31. У них есть ровно тридцать минут до девяти, чтобы собраться, позавтракать и подняться на третий этаж, где их уже ждет Георгий. Каждая минута на счету, ведь опоздание на его свадьбу — это не просто грубость, это катастрофа.

Ото медленно опускает взгляд на пол. Там, среди разбросанных вещей, лежит футболка Лаши — та самая, которую друг бросил на спинку деревянного стула вчера вечером, даже не удосужившись убрать её в шкаф. Ото наклоняется, берет её. Ткань мягкая, слегка помятая, пахнет сном и легким потом. Он сворачивает её в тугой, плотный комок, проверяя его вес в руке, и с размаху запускает в лицо друга.

Футболка летит по дуге и с глухим шлепком попадает точно в цель, закрывая Лаше глаза и нос.

Лаша резко всхрапывает, словно его только что выдернули из воды, потом на секунду затихает, тело замирает, и лишь затем, медленно, как улитка, он открывает один глаз, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь ткань.

— Что? — голос сонный, хриплый, сорванный сипотой, в нем слышится искреннее недоумение и остатки сна.

— Половина девятого, — говорит Ото. Его голос спокоен, лишен эмоций, словно он констатирует факт наступления конца света. — Георгий ждёт.

Лаша тяжело вздыхает, поворачивается на другой бок и снова закрывает глаз, пытаясь вернуться в уютное небытие.

— Ещё пять минут, — бормочет он, уже почти не открывая рта.

Ото не отвечает, он снова наклоняется и берет вторую футболку.

— Я встаю! Я встаю! — Лаша внезапно вскакивает с кровати, словно от толчка. Он выглядит взъерошенным, с растрепанными волосами и покрасневшим от сна лицом, которое еще не осознало реальность. — Ты ненормальный, швыряться вещами. В горах так не учат. Там нас учили уважать тишину и природу, а не будить людей спортивной экипировкой.

— В горах учат вставать в пять утра, — парирует Ото, не меняя позы. — Когда солнце еще не встало, а ты уже должен быть на вершине. Умывайся, завтрак принесут через пять минут, так что не медли.

Пока Лаша лежал, Ото уже успел позвонить на ресепшен. Он четко и вежливо, но настойчиво заказал кофе, сырники, лаваш и горку местного меда. Простая, понятная еда, которая быстро дает энергию. Он договорился, что завтрак будет готов ровно к 08:45, оставив себе ровно десять минут на то, чтобы довести Лашу до сознания.

Лаша бредет в ванную, громко бормоча про жестокость друга, про отсутствие человечности и про то, что Ото превратился в настоящего инквизитора. Ото стоит у окна, облокотившись на подоконник. Он смотрит вниз, на лазурную гладь моря. Внизу, у бассейна, уже кипит жизнь: кто-то плавает брассом, делая круг за кругом, кто-то сидит в шезлонге и пьет апельсиновый сок, наслаждаясь первыми лучами солнца. Жизнь идет своим чередом, не завися от их спешки.

Сегодня его близкий друг женится. Ото никогда не знал, как вести себя на свадьбах, куда смотреть, когда аплодировать и можно ли танцевать, но Георгий просил приехать, и он приехал. Георгий просил быть рядом, и он будет — это единственное, что имеет значение.

— Всё, я готов, — Лаша выходит из ванной, мокрый после умывания, но уже бодрый. На его лице появилась улыбка, похожая на облегчение.

В дверь стучат. Три коротких, четких удара. Завтрак.

Они едят быстро. Ото не любит тратить время на еду, для него это лишь техническая необходимость для поддержания работоспособности. Лаша просто голоден, его организм требует топлива после пробуждения. Сырники, щедро политые медом, горячий кофе, лаваш с маслом — всё исчезает со скоростью, поражающей воображение. Через пятнадцать минут тарелки пусты, крошки сметены, чашки опорожнены.

— Идём, — командует Ото, вставая из-за стола. Движения резкие, целеустремленные.

— Ты сегодня как тренер на соревнованиях, — усмехается Лаша, поправляя воротник. — Командуешь, прессуешь, скоро начнешь кричать «ещё по одному кругу».

— Сегодня у Георгия важный день, мы не должны опоздать. Опоздание — это неуважение, — твердо отвечает Ото, хотя в его глазах мелькает искра тепла.

Лаша кивает, соглашаясь с логикой друга. Он надевает чистую, свежую рубашку, тщательно приглаживает волосы рукой, чтобы они не выбивались из-под шапки. Выглядит почти прилично. Почти. Но достаточно, чтобы войти в зал и сказать: «Я здесь».

Номер 337 — на третьем этаже, в самом конце длинного, слегка изогнутого коридора отеля. Тяжелая дверь приоткрыта, и оттуда, смешиваясь с гулом голосов и звонким смехом, доносится теплая, живая атмосфера предвкушения. Ото и Лаша входят внутрь, переступая порог.

Георгий стоит посреди комнаты, словно статуя, одетая в безупречный белый смокинг.

Ото никогда раньше не видел друга в таком виде. Георгий всегда был «своим» парнем из их компании: практичные джинсы, простые футболки, непритязательная кепка, которую он носил задом наперед. А сейчас — идеально сидящий смокинг, аккуратная бабочка, начищенные до блеска туфли. Он выглядит чужим, почти ненастоящим в этом новом образе, но при этом невероятно счастливым.

— Ото! — Георгий распахивает объятия. — Лаша! Идите сюда!

Они обнимаются. Георгий пахнет дорогим, сладковатым парфюмом — это не привычный запах пота, дзюдо и земли с татами.

— Ты как? — спрашивает Ото, отстраняясь.

— Волнуюсь, — признается Георгий. — Ужасно волнуюсь. Что если она передумает?

— Не передумает, — Лаша хлопает друга по плечу. — Ты видел, как она на тебя смотрит. Она скорее горы свернет, чем передумает.

В номере, помимо них, еще трое. Ото знает всех — друзья детства, те, с кем Георгий дружит со школы. Лука — высокий, худой, всегда серьезный, Бека — весельчак, копия Лаши, и Мириан — тот, кто уехал в Европу пять лет назад и вернулся только на свадьбу.

— Смотрите, — Георгий подходит к зеркалу. — Галстук нормально?

— Ты надел бабочку, — напоминает Лаша. — Не галстук.

— Какая разница, — машет рукой Георгий.

Ото смотрит на друга. Вспоминает, как они стояли на татами. Георгий всегда проигрывал, но никогда не сдавался. Вставал после каждого броска, улыбался и говорил: «Давай еще». Сейчас он стоит перед зеркалом и поправляет бабочку. Тот же взгляд — спокойный, уверенный, никакого волнения. Он просто сказал «волнуюсь», потому что так принято.

В дверь решительно стучат, нарушая тишину предвкушения. Распахивается дверь, и в комнату врывается фотограф — молодой, энергичный парень, вооруженный профессиональной камерой с огромным, внушающим уважение объективом, который кажется почти таким же тяжелым, как он сам. Он дышит ровно, излучая уверенность человека, знающего, как запечатлеть историю.

— Ребята, давайте снимем процесс, — говорит он бодро, сразу переходя к делу, не тратя время на лишние слова. — Жених собирается, друзья рядом. Это момент, когда рождаются настоящие воспоминания. Живые эмоции, искренность. Встаньте вокруг Георгия плотным кольцом. Смотрите на него, на его лицо, а не на меня. Я здесь лишь тень, вы же главные герои.

Ото чувствует, как внутри нарастает знакомое, неприятное чувство неловкости. Он категорически не любит фотографироваться. Ему некомфортно от осознания того, что его жизнь превращается в набор пикселей, от ощущения вторжения в личное пространство через линзу объектива, но сегодня не его день, не его праздник, и он понимает, что должен быть здесь, несмотря на внутренний протест.

Георгий садится на жесткий стул, его движения спокойны и размеренны. В руках он держит изящные запонки, тщательно проверяя их положение. Лаша, внимательный и заботливый, поправляет ему воротник рубашки, делая это с ювелирной точностью. Лука стоит рядом, сжимая в руке запасную черную бабочку, готовую заменить основную в случае чего. Бека, не способный усидеть на месте, улыбается в камеру так широко и беззаботно, что видны все его зубы, превращаясь в воплощение радости этого дня.

— Ото, — голос фотографа резко переключает внимание на него. Парень поворачивается, указывая пальцем. — Встаньте слева от жениха. Нет, чуть ближе. Руку на плечо ему положите. Покажите единство.

Ото медленно подходит и кладет руку на широкое плечо Георгия. Через тонкую, но плотную ткань смокинга он отчетливо чувствует тепло тела друга, ритмичное биение пульса. Георгий слегка улыбается, глядя прямо в объектив, принимая роль героя.

Щелкает затвор — короткий, сухой звук, фиксирующий момент.

— Отлично! Держим паузу. Теперь серьезные лица. Представьте, что вы на Олимпиаде, перед решающим прыжком или ударом. Максимальная концентрация.

Лаша давит смешок, пытаясь сохранить серьезность, но уголки губ предательски дрожат. Ото не улыбается. Он смотрит в объектив с тем же холодным, сосредоточенным выражением, с каким обычно смотрел на соперников перед схваткой — спокойно, твердо, отстраненно, без единой лишней эмоции. Он как будто отделяет себя от происходящего, становясь наблюдателем собственной жизни.

Щелкает еще раз.

— Супер! А теперь расслабьтесь. Смеемся. Георгий, расскажи что-нибудь смешное, анекдот, шутку.

Георгий что-то бормочет тихо, почти неразборчиво. Ото не слышит слов, его внимание приковано к реакции друзей, но Мириан уже хохочет, прикрывая рот рукой. Бека смеется в голос, запрокинув голову назад. Даже обычно сдержанный, серьезный Лука не выдерживает и улыбается, искривляя губы.

Ото не смеется, он не умеет смеяться для камеры, не умеет включать «праздничное настроение» по команде. Он вообще не умеет делать ничего для камеры. Для него это чужой, навязанный язык, который он не понимает.

Но он здесь. Его присутствие — это не акт участия в шоу, а акт верности, и это главное.

Фотограф, довольный результатом, делает еще несколько кадров — крупные планы рук, детали текстуры ткани, блеск запонок, общие кадры смеющихся друзей, детали интерьера. Он ловит мимолетные взгляды, касания, тени.

Потом он плавно опускает тяжелую камеру вниз.

— Всё, ребят, спасибо. Вы классные, получились очень душевно. Георгий, ты через час выезжаешь к невесте. Успеваешь по времени?

— Успеваю, — коротко и уверенно кивает Георгий, поправляя галстук.

Фотограф собирает оборудование, кивает на прощание и уходит. Шум в комнате стихает, возвращается привычная, уютная тишина, нарушаемая лишь звуками дыхания и легким шелестом одежды.

Георгий поворачивается к друзьям, его взгляд становится мягче, серьезнее.

— Ребята, — говорит он тихо, и в его голосе звучит искренняя благодарность. — Спасибо, что вы здесь, без вас это было бы не то.

Лаша снова хлопает его по плечу, поддерживая контакт. Бека обнимает его крепко, в дружеских объятиях. Лука кивает, подтверждая свою поддержку. Мириан, стоящий чуть в стороне, жмет руку, сжимая пальцы Георгия в знак солидарности.

Ото просто смотрит в глаза, не отводит взгляда.

— Ты хороший человек, Георгий, — говорит он тихо, но четко, вкладывая в эти слова весь свой вес. — Она выбрала правильно.

Георгий улыбается, его глаза блестят, влажные от непроизвольно выступивших слез счастья и волнения.

— Ладно, — говорит он, отворачиваясь к зеркалу, чтобы скрыть слезы и собрать себя в кулак. — Хватит соплей, поехали жениться.

Ото выходит в коридор, Лаша рядом.

— Ты сегодня молчаливый даже для себя, — замечает Лаша.

— Я всегда молчаливый.

— Нет, сегодня по-особенному.

Ото не отвечает, смотрит в окно в конце коридора. Оттуда видно море — синее, спокойное, бесконечное.

— Думаешь о своём? — спрашивает Лаша тихо.

— Ни о чём не думаю.

— Врёшь.

Ото молчит, Лаша прав, он думает. Думает о том, что у Георгия есть кто-то, ради кого он надевает белый смокинг и поправляет бабочку. Думает о том, что у самого Ото — только школа, Чико и пустой дом в горах.

Но он не говорит этого вслух, мужчина не жалуется.

— Пойдём, — Ото толкает Лашу в плечо. — До свадьбы ещё два часа, надо переодеться.

— Ты и так нормально одет, — Лаша осматривает его с ног до головы.

— Это не для свадьбы. Это для утра. Я возьму пиджак.

Лаша улыбается.

— Ото, ты становишься человеком.

Ото идёт к лифту, не оборачиваясь, оставляя шутку друга без внимания, нажимает кнопку вызова лифта. Коридор третьего этажа тихий, только где-то далеко слышны голоса, смех, звуки открывающихся дверей. Свадебная суета постепенно затихает, гости разошлись по номерам переодеваться.

Лаша стоит рядом, смотрит в телефон.

— Ото, я сейчас, — бормочет он, не поднимая головы. — Мне Георгий звонил…

— Мы опаздываем, — напоминает Ото, голос спокойный, но внутри уже закипает раздражение. Он не любит ждать, не любит, когда рушатся планы.

Лифт ещё не приехал, кнопка горит жёлтым.

Лаша отвечает на звонок, слушает секунду, потом лицо у него меняется, становится озабоченным.

— Ото! — кричит он. — Езжай один! Георгий забыл отдать мне коробку с кольцами! Я сейчас!

Лаша разворачивается и бежит обратно по коридору, к номеру 337. Его шаги гулко отдаются в тишине, потом затихают за поворотом.

Ото остаётся один.

Он тяжело вздыхает, размахивает руками — жест отчаяния, который он позволяет себе только когда никто не видит. Коробка с кольцами. Конечно. Георгий, который всегда всё забывает. Лаша, который вечно в последний момент всё исправляет, а он, Ото, стоит в коридоре и ждёт лифт, который едет слишком медленно.

За спиной раздается характерный металлический звон — сигнал прибытия кабины. Звук кажется громким, почти навязчивым в тишине здания. Лифт с легким, почти незаметным покачиванием останавливается на нужном этаже. Двери плавно расходятся в стороны, обнажая пространство внутри.

Ото, который уже сделал шаг вперед, резко оборачивается, чтобы войти внутрь как можно быстрее, пытаясь скрыть свое присутствие, но его движения мгновенно замирают, превращаясь в статичную позу. Он буквально застывает на месте, не в силах отвести взгляд.

Перед ним, внутри светящейся коробки лифта, стоит девушка.

Она находится там одна, занимая центр пространства. Ее темные волосы собраны в высокий, небрежный пучок на макушке — прическа, созданная на бегу, с несколькими тонкими прядями, выбившимися и мягко обрамляющими лицо. В правой руке она держит маленькое круглое зеркальце, а в левой — прозрачный блеск для губ. Она полностью погружена в процесс: смотрит в зеркало, аккуратно подводит блеск к губам, чуть вытянув их вперед трубочкой для лучшего контроля. Ее лицо выражает глубокую сосредоточенность. Она увлечена своим занятием, будто вокруг нее нет ни стен, ни коридора, ни людей, только она и отражение в стекле.

Ото смотрит не на саму девушку, а на ее изображение в миниатюрном зеркальце, которое она держит перед собой.

Зеленые глаза.

Он сам не может объяснить, почему именно они привлекают его внимание в первую очередь. Это не стильная прическа, не элегантная поза или дорогой наряд. Это глаза — яркие, пронзительные, цвета мха или изумруда, обрамленные длинными темными ресницами. Они смотрят на него через тонкое стекло зеркальца, лишь на одно мгновение, пока она проверяет результат своего макияжа, прежде чем осознать, что двери лифта открыты, а в проеме стоит кто-то, кто наблюдает за ней.

Девушка резко выпрямляется. В одно быстрое, ловкое движение она закрывает блеск и убирает зеркальце в свою сумку, которая висит на плече. Ее жесты четкие, уверенные. Затем она скрещивает руки на груди, занимая оборонительную, но спокойную позу, и смотрит прямо на Ото. В ее взгляде нет паники или агрессии, лишь легкое, едва уловимое удивление и вопрос: «Кто ты такой?».

Ото все еще стоит в проеме, словно прикованный к полу. Он не может пошевелиться, не может даже вдохнуть полной грудью.

Что происходит с ним? Почему его тело отказывается слушаться? Почему он застыл, как наивный мальчишка, который случайно застал кого-то врасплох?

Он заставляет себя сделать шаг вперед, входя в лифт. Его рука автоматически тянется к панели управления, пальцы ищут кнопку этажа, который ему нужен, но его движение прерывается: он видит, что кнопка второго этажа уже горит ярким светом. Значит, кто-то нажал ее раньше него. Ото медленно опускает руку, чувствуя странное тепло, поднимающееся от шеи к лицу.

Двери с тихим, почти музыкальным шорохом смыкаются, отсекая внешний мир. Они остаются вдвоем в замкнутом пространстве.

Ото чувствует нарастающую неловкость. Это не та привычная холодная дрожь, которая предшествует важным соревнованиям или ответственным выступлениям, когда адреналин помогает собраться и сосредоточиться. Это что-то другое — неудобное чувство. Он не знает, куда деть взгляд: смотреть на пол, на потолок или на цифры, меняющиеся на табло. Он не знает, что делать со своими руками, которые вдруг стали слишком большими и неуклюжими. Тишина в лифте становится тяжелой, наполненной невысказанными словами и напряжением, которое тянется между ними, как невидимая нить.

Он медленно, почти механически, поворачивает голову к незнакомке. Движение дается с трудом, словно шея затекла от статичной позы или от невысказанных мыслей, которые давно застряли в горле.

На ней белая футболка. Самая обычная, базовая, без логотипов, принтов или провокационных надписей. Чистый, ослепительный белый цвет, который контрастирует с серым фоном лифта. Джинсы — классические синие, свободные в бедре, но плотно облегающие ноги. На коленях они потёрты до легкой сероватой пушистости, что говорит о том, что эта вещь давно стала частью её повседневной жизни, привычным вторым слоем кожи, белые кроссовки — минималистичные, чистые, без лишних деталей, и абсолютно такие же, как у него.

Ото опускает взгляд на свои ноги, потом переводит его ниже, на её обувь. Со стороны случайного наблюдателя, который заглянул бы в этот лифт в эту секунду, могло бы сложиться ложное впечатление: эти двое — пара или, по крайней мере, они договорились одеться одинаково ради какого-то внутреннего шутливого ритуала. Симметрия пугает своей идеальностью.

Но девушка не замечает этого странного совпадения, для неё это просто ткань, просто обувь, просто фон. Она явно увлечена своим цифровым миром, который для неё сейчас важнее физического пространства вокруг. Она достала телефон — тонкий, современный, в прозрачном чехле и начала активно печатать большими пальцами, ритмично постукивая по стеклу. Взгляд устремлен в экран, брови слегка нахмурились, образуя тонкую складку между ними. Она морщит лоб, сосредоточенно щурясь от яркости дисплея. Может быть, она срочным образом отвечает на рабочую почту, пытаясь доделать задачу перед дедлайном. Может быть, ведет долгий разговор с подругой, извиняясь за то, что застряла в лифте со странным молчаливым парнем, который смотрит на неё так, будто видит впервые и в то же время знает всю её жизнь.

Ото смотрит на её лицо, на самом деле, он не может оторвать от него взгляд.

Впервые в жизни ему кажется, что он видит девушку, которая отказалась от маскировки. Без макияжа она выглядит так, будто её кожа — это главное сокровище над которым не стоит шутить, а которое нужно беречь. Она гладкая, ровная, с тем самым легким, теплым загаром, который говорит о лете, о прогулках на открытом воздухе, о жизни за пределами четырех стен, и родинки — крошечные, темно-коричневые, почти черные точки. Они рассыпаны вдоль линии уха, спускаются по скуле и исчезают в изгибе щеки, словно созвездия на карте ночного неба, которую хочется изучать часами, пытаясь угадать их названия и историю.

Ото не понимает, почему он это замечает, почему его разум цепляется за эти мелкие детали, игнорируя общие черты лица. Почему взгляд прилипает к этим родинкам, почему хочется мысленно соединить их в линии, проследить их путь. Почему внутри поднимается странный, почти детский импульс спросить: «Ты всегда так выглядишь или только сегодня? Ты не любишь косметику или просто забыла?»

Но он молчит. Конечно, молчит. Его губы слипаются от напряжения. Он всегда молчит, когда нужно сказать что-то настоящее. Слова кажутся ему слишком громкими, слишком грубыми для хрупкости момента.

Лифт с тихим, почти незаметным гулом начинает замедляться. Вибрация под ногами меняется, становится плавной. Двери с мягким шорохом разъезжаются в стороны.

Девушка не двигается. Она не поднимает головы, не ищет глазами выход. Она всё ещё печатает, уткнувшись носом в телефон, погруженная в свою беседу с виртуальным миром.

Ото делает жест рукой — короткий, открытый ладонью вперед. Пускай идет. Жест получается резким, неестественным, почти агрессивно-резким. Он тут же отдёргивает руку, будто только что коснулся раскаленного металла, и прячет её в карман джинсов. Сердце колотится где-то в горле.

Девушка поднимает глаза. Она смотрит на него мельком, одним лишь уголком зрения, не полностью поворачивая головы. В её взгляде нет интереса, любопытства, только вежливая отстраненность человека, который привык пропускать чужие жизни мимо себя. Она кивает коротко, сухо, без улыбки — это жест-приветствие, жест-извинение за задержку, затем она выходит из лифта.

Ото выходит следом, чувствуя себя вторым сортом в этом танце.

Она идет вперёд, быстрым, уверенным шагом. Кроссовки мягко, бесшумно ступают по толстому коридорному ковролину, поглощая звук её шагов. Пучок волос на затылке подпрыгивает в такт её движениям, живая пружина, задающая ритм её спешке.

Ото смотрит ей вслед. Он не бежит за ней, не пытается наверстать упущенное время, просто смотрит и думает.

О чём он думает?

Он думает о другом, о простом, нелепом, но невыносимо важном вопросе:

«Что она делает на моём этаже?»

Вопрос звучит глупо в его собственной голове. Этаж общий. В отеле живут люди, туристы, бизнесмены. Она могла быть где угодно: в ресторане, в спа-салоне, на парковке, но почему-то ему кажется, что это важно. Почему-то в этом факте совпадения скрыт какой-то знак, какая-то нить, которую он не хочет разрывать. Почему-то он хочет знать. Хочет знать её имя. Хочет знать, куда она идет. Хочет понять, почему именно здесь, в этом пустом коридоре, его одиночество стало осязаемым.

Девушка сворачивает за угол, где коридор упирается в лестничную клетку, и исчезает из виду, тень поглощает её фигуру.

Ото остаётся в коридоре один, тишина вокруг становится громче. Свет ламп кажется более холодным и вопрос «Что она делает на моём этаже?» эхом разносится по пустым стенам, не находя ответа.

ГЛАВА 12

Меги просыпается не постепенно, а резко и болезненно: от ослепительного луча солнца, который, словно невидимое копьё, пробивается сквозь щели в плотных шторах и бьёт прямо в зрачки. Резкий контраст между полумраком сна и ярким дневным светом заставляет её инстинктивно зажмуриться. Она судорожно прикрывает лицо ладонями, пытаясь отгородиться от агрессии света, и в порыве раздражения переворачивается на другой бок, но вместо привычного прохладного простынного льда её нос утыкается в пустую, слегка промятую подушку. Воздух вокруг густой, теплый, насыщенный солеными испарениями и сладковатым, химическим ароматом дешевого солнцезащитного крема, который, видимо, кто-то нанёс накануне вечером. В комнате тишина, но не та, что бывает утром в Москве, когда уже звонят уведомления и начинается суета, а густая, медитативная тишина курортного отеля. Нино нет, Эки нет, кровати рядом пусты.