Ксения Чуева. Шепот касания

Войдя, я сразу заметила, что “столовка” была аккуратной, сдержанной и совсем не шумной. Навстречу мне вышел сам трактирщик – опрятный, в тёмном жилете и с приветливой улыбкой.

– Пообедать желаете, барышня? Или, может, просто кофе, вино? Что предпочитаете? – представился он. – Меня Тимофей звать, – добавил он просто.

– Спасибо, Тимофей, – ответила я, – хотела бы пообедать. Мне бы понезаметней местечко, и чтобы не подсаживался никто.

Трактир больше напоминал небольшой ресторан. Тёплый свет, аккуратные скатерти, тихие разговоры за соседними столиками. Едой пахло вкусной, почти домашней. Меня проводили к столику у стены, я села спиной к залу – не хотелось лишнего внимания, и по привычке, и по обстоятельствам.

Тимофей подробно рассказал, что сегодня особенно хорошо: расстегай с грибами и курицей, бульон на говядине, свежие телячьи эскалопы, запечённая рыба. Я выбрала суп и эскалопы, а к ним – небольшой бокал вина: обстановка располагала, и настроение было хорошее. Еда оказалась простой и вкусной, без изысков, и действительно похожей на домашнюю: готовить здесь умели. Я ела медленно, смакуя каждый кусочек, каждый глоток. Да, мадам Дюпон не обманула – место было отличное. Сюда определённо можно было заходить обедать и впредь.

Когда я вышла на улицу, снег слегка хрустел под ногами, воздух был морозный и прозрачный – подкрадывались сумерки. Я шла к своей квартире пешком, глубоко вдыхая зимний Петербург. Мужчины, встречавшиеся по пути, иногда оглядывались, но мне было всё равно. Я шла в своих мыслях, наблюдая за жизнью города и этого времени.

Подумалось, что я совсем не представляю, как здесь живут день за днём. Что спрашивать нужно о каждой мелочи – где продукты брать, как постираться?

Хозяйка квартиры оказалась женщиной деловой и охотно объяснила: продукты можно заказывать в лавке – всё принесут; готовить самой – дело обычное; в дом приходит прачка раз в неделю и желающие сдают ей бельё.

Я решила иногда готовить самой, иногда выходить обедать – просто чтобы не терять ощущение большого мира вокруг, не зацикливаться на своей квартире. Я здесь на службе, а не в ссылке. Часть своей независимости, к которой я привыкла, мне всё-таки хотелось сохранить.

За дверью послышались лёгкие, но уверенные шаги. Матвей вошёл в квартиру с бумажным кульком в руках. Из кулька вкусно пахло какой-то сдобой.

Вид у него был усталый, волосы влажные, отчего казались темнее. Щёки румяные, как у человека, который много часов провёл на мёрзлых улицах Петербурга, проверяя версии, собирая доказательства. Но даже сквозь усталость и напряжение я увидела радость в его глазах – тихую, осторожную, быть рядом со мной здесь, в этом мире, несмотря на все обстоятельства.

Он снял перчатки, встряхнул пальто и как бы невзначай оглядел квартиру.

– Здравствуйте, Ксения. Ну как вы тут, освоились?

Я кивнула, улыбнулась.

– Мы закончили. И вы оказались правы, – сказал он спокойно. Казалось, сам факт того, что я была права, радовал его, снимал с него груз этого долгого тяжелого расследования.

Я накрыла к чаю. Сам стол был покрыт тёмно-коричневой скатертью с аккуратной бежевой вышивкой по краю. На столе стояла керосиновая лампа с тканевым абажуром – мягкий свет, который освещал только круг стола. Тусклое освещение добавляло спокойствия, уют, хотя разговор предстоял напряжённый.

Из носика большого, пузатого заварного чайника валил пар. Я расставила аккуратные фарфоровые чашки с блюдцами, разложила ложечки, поставила маленькую сахарницу. Вазочку с пастилой. Мягкие бублики, густо посыпанные маком, которые принёс Матвей.

Мы сели друг напротив друга, и тишина сначала заполнила пространство, почти как пауза перед штормом. Я поймала себя на том, что даже в это время, когда каждый из нас был погружён в напряжённую работу, уют и порядок вокруг действовали успокаивающе. Лампа, мягкий свет, чай, пастила – и словно целый мир сужался до этого стола, где нам предстояло говорить о событии, которое ещё совсем недавно было наполнено страхом и отчаянием.

Матвей наклонился немного вперёд, держа чашку за ручку, его взгляд был внимательный и сосредоточенный. Глаза уверенные – этот человек привык держать всё под контролем, даже когда внутри буря.

Я отпивала чай, отщипывая пальцами кусочки мягкого бублика – маковые зернышки приятно лопались во рту, я этот вкус обожала.

Широкие окна, мороз за стеклом, фонари на улице – и вот здесь, в этой комнате, было тепло, и можно было хоть на мгновение позволить себе вдохнуть спокойно, просто посмотреть друг на друга, прежде чем вновь погрузиться в детали дела.

Матвей говорил негромко, без нажима, он пересказывал отчет о событиях, оставив эмоции. Я откинулась на стуле и слушала, пытаясь держать внимание на словах, но внутренние образы возникали мгновенно.

Хозяин дома был влюблён в свою жиличку. Давно, безответно, терпеливо, с надеждой, которая, казалось, питала всё его существование.

Он прощал ей долги, закрывал глаза на многое, лишь бы почувствовать хоть крошечную искру внимания, поймать хотя бы мимолётную улыбку.

Я представила себе женщину: яркую, полную жизни, игривую, возможно, даже беспутную, но такую живую, что воздух вокруг неё казался насыщенным и лёгким одновременно. Вот она смеётся, обнажая ровный ряд жемчужных зубов, откидывает голову, и россыпь локонов падает ей на плечи словно маленький водопад. Вот она слышит чей-то зов, оборачивается лукаво, маняще, и исчезает, оставляя за собой лёгкое дрожание воздуха и сладковато-мускусный запах.

И тут же в моей голове возник образ хозяина – нескладного, неловкого, но доброго человека, чья душа трепещет от её присутствия. Он любовался, лелеял надежду, наблюдал, как к ней приходят мужчины, как иногда кто-то задерживается дольше, чем следовало бы. Аромат шампанского, смешанный с её духами, дурманил его голову, заставлял разум идти на компромисс с желанием. Он знал, что она никогда не посмотрит на него. Что ни одна сумма, ни один подарок не смогут сделать её внимательной к нему – он просто слишком ничтожен для неё. Ему её даже не купить. Ведь она всегда найдёт мужчину, который оплатит её платья, долги, духи, шампанское – и даже тогда его мечта останется той же свободной, живой, недосягаемой для него, как звезда на небе.

– Бесы не приходят на пустое место, – сказал Матвей. – Они находят трещины.

Зависть, унижение, подавленная злость – всё это копилось годами. Сначала это были мысли. Потом – навязчивые желания. Потом – ощущение, что рядом кто-то есть.

Я слушала и понимала: именно это я слышала тогда. Не только чужие руки – чужую волю.

Пользуясь её отсутствием, он стал заходить в квартиру. Перебирать вещи. Матвей не вдавался в подробности – и не нужно было.

Перед глазами всплыла картинка: аккуратно разложенное колье. Дрожащие пальцы. Я медленно кивнула. Да. Это было оно – то что я видела.

В тот день она застала его у себя в квартире. Он сорвался, побежал. Женщина догнала его на лестнице – возник скандал. Крик. И та самая секунда, где он ещё мог остановиться.

– Он сопротивлялся, – сказал Матвей. – Но бес был сильнее.

Я закрыла глаза. Теперь всё сложилось.

– После он не мог признаться – бесовская воля внутри не позволяла. Но и молчать не мог. – Матвей отпил из чашки, – Он сам настаивал на расследовании. Помогал, как мог.

Госпожа Лиходеева увидела сущность сразу. Ритуал был тяжёлым, но успешным. Когда бес ушёл, остался сломленный человек, который плакал и повторял одно и то же: «Я не хотел, я любил её».

– Он не был чудовищем, – тихо сказал Матвей. – Он был слабым.

Я долго молчала. Потом сказала, почти шёпотом:

– Самое страшное – не нечисть. А то, что человек позволяет ей поселиться внутри.

Несколько минут мы молчали, переваривая всё это.

– Давайте о чём-нибудь другом. – предложил Матвей.

Я поспешила согласиться, надеясь, что он раскроет мне тайну и причину своего явления мне в той жизни. Однако, он заговорил о другом.

– Как вы знаете уже – нас целая команда. Во главе неё назначен я, вы подчиняетесь мне, и у нас с вами есть ещё помощники. Вот с ними-то я и намерен познакомить вас завтра. И обсудить заодно следующее дело.

Матвей поднялся, и я поняла, что визит его закончен.

– Вам что-нибудь нужно, Ксения Дмитриевна?

Я тоже встала, чтобы проводить его.

– Спасибо за бублики – очень вкусные. А в бытовых мелочах разберусь сама – уж большая девочка.

Матвей рассмеялся и забавно тряхнул головой.

– Ну тогда до завтра, Ксения.

– Доброй ночи.

Глава 9

– Итак, Ксения Дмитриевна, – сказал Матвей спокойно, чуть отступая в сторону, – разрешите вам представить всю нашу группу. Работать вы будете с каждым по своему усмотрению – задействовать всех или кого-то конкретно. Без преувеличения скажу, что вы можете им доверять абсолютно – они не подведут.

Он говорил без пафоса, но так, что сразу становилось ясно: это его люди. Подчинённые не просто по уставу – по доверию.

– Унтер-офицер Иван Петрович Карпов, – Матвей кивнул и первым шагнул вперёд коренастый мужчина лет под сорок. – Именно Иван Петрович определяет, что дело связано с нечистой силой – у него, прошу прощения за подробность, начинает ныть простреленное плечо. Лекарь, когда-то изымая пулю, тогда сказал, что дивная она какая-то. Может, дело было именно в ней, что после этого Иван Петрович обзавёлся такой чувствительностью.

Карпов был ничем не примечателен на первый взгляд: плотная фигура, коротко остриженные волосы, серые глаза. Он коротко кивнул.

– Рад служить, барышня.

И всё. Ни лишнего слова, ни улыбки. Я вдруг поймала себя на том, что он до странного напоминает мне сурового дядю Ваню из моей прошлой жизни – дальнего нашего родственника. Мы пару дней гостили у него в деревне с бабушкой. Яблоки усеивали землю в его саду, валялись в зелёной сочной траве и никто их не подбирал. Аромат стоял одуряющий. Я с трудом оторвалась от своих сладких детских воспоминаний.

– Фельдфебель Алексей Николаевич Суриков, – продолжил Матвей.

Этот был полной противоположностью Карпова: худощавый, подвижный, с живыми глазами. В руках – тонкий блокнот, который он тут же машинально прижал к груди, словно боялся уронить.

– Очень приятно, – быстро сказал он и тут же добавил, чуть сбивчиво: – Если понадобится восстановить картину места, после осмотра… или, скажем, вспомнить, кто где стоял – я постараюсь быть полезен. Запоминаю всё в мельчайших деталях.

Говорил он искренне, даже с каким-то почти мальчишеским азартом.

– Капрал Михаил Андреевич Дроздов.

Дроздов улыбнулся первым – открыто, без тени подобострастия.

– А я, стало быть, тот, кого можно послать туда, куда остальных лучше не посылать, – сказал он и чуть приподнял бровь. – Не пугайтесь, барышня, я живучий. Нечисть меня словно не видит, не чует. Да и пуля не берёт.

От него веяло лёгкостью и какой-то странной уверенностью, будто опасностей для него не существует.

– Рядовой Павел Сергеевич Немов, – Матвей на мгновение замедлил голос. – Павел Сергеевич слышит как будто гул в тёмных местах, говорит – настроение становится тёмное или светлое. Полезная особенность, но очень быстро его выматывает, буквально через пять минут с ног валит.

Этот был самый молодой из всех. Он стоял чуть в стороне, будто не до конца понимал, как здесь оказался. Когда наши взгляды встретились, он смутился и поспешно выпрямился.

– Рад… рад служить, – выдохнул он, явно стараясь держаться.

– И, наконец, – Матвей повернулся к последнему, – Степан Ильич Левицкий, фельдшер группы. Травмы, полученные от всякой бесовщины от его рук заживают быстрее.

Левицкий выглядел старше остальных, с аккуратно подстриженной бородой и усталыми, но внимательными глазами. Он слегка поклонился.

– Моя задача – чтобы после службы вашей не помер никто, не приведи господь, – сказал он тихо. – По возможности.

Я невольно улыбнулась.

Матвей посмотрел на них всех разом – быстро, цепко, словно мысленно проверяя, на месте ли каждый.

– Работают слаженно, – сказал он уже мне. – Если понадобится безопасность, наблюдение или помощь на месте – они ваши. Решение всегда за вами, Ксения Дмитриевна.

Я перевела взгляд с одного лица на другое и вдруг ясно увидела: это не безликая рабочая группа. Это живые, разные люди. Со своими страхами, привычками и слабостями. И теперь – моя ответственность тоже.

– Рада знакомству, господа, – сказала я. – Надеюсь, мы сработаемся.

Карпов снова кивнул.

Суриков уже что-то записывал.

Дроздов улыбнулся шире.

Немов покраснел.

Левицкий одобрительно хмыкнул.

А Матвей… Матвей смотрел внимательно. Не как начальник. Как человек, который только что передал мне в руки инструмент и ждал, как я буду с ним работать.

Далее он заговорил спокойно, без спешки, словно и сам ещё осторожно нащупывал форму происходящего.

– Дом доходный, – начал он. – Не самый большой, но в хорошем районе. Построен около десяти лет назад. Первые жалобы от жильцов появились месяцев восемь назад. Сначала – бессонница, тревожность, ощущение постороннего присутствия. Потом – звуки. Шаги, шёпот, иногда плач. Часто упоминают запах гари. Кто-то говорил о видениях. Ничего прямо такого ужасного, но общее ощущение… – он на мгновение задумался, подбирая слово, – неблагополучия.

Я слушала, не перебивая.

– Люди съезжают, – продолжил он. – Иногда буквально через пару недель после заселения. Хозяин теряет деньги.

Он сделал паузу и посмотрел на меня, словно давая возможность задать вопрос, но я молчала.

– Есть ещё одна странность, – добавил Матвей. – Во время опросов жильцы… путаются. Сейчас рассказывают одно, через десять минут переспрашиваешь – другое. Иногда прямо в ходе разговора забывают, о чём говорили. Как будто память у них стирают не целиком, а кусками. Мазками. Здесь помню, здесь – нет. Причём каждый раз картина получается новая.

У меня возник при этих словах образ какой-то силы, которая крутит этот дом, как игрушку. Играется с людьми и их жизнью, спокойствием. Недобро играется, злится иногда.

– Полиция была, – продолжил он. – Криминала не нашла. Врачи тоже. Нервное истощение, переутомление, впечатлительность. Обычные слова.

– Из наших кто-то выезжал? – спросила я.

– Да, – Матвей кивнул. – Иван Петрович Карпов. Чтобы понять, наше это дело или нет.

Он чуть повернулся в сторону, и Карпов шагнул вперёд. Тот самый, с плечом-радаром.

– Расскажите сами, – предложил Матвей.

– Так точно, – Иван Петрович кашлянул. – Ксения Дмитриевна… странное там место. Я только во двор зашёл – и будто плечо мне снова прострелили. Аж дыхание перехватило. Я тогда ещё подумал: дом спокойный вроде, наверное совпадение – старая болячка на погоду заныла. Но вышел за ворота – отпустило. Вернулся – снова накрыло. Вот тогда и понял: что-то тут не так.

Он неловко усмехнулся и снова потер плечо, словно подтверждая свои слова.

Я кивнула.

– Жертв, я так понимаю, серьёзных нет? – уточнила я, уже обращаясь к Матвею.

– Как таковых – нет, – подтвердил он. – Но бесовщина… присутствует. И нам нужно дать заключение: безопасен дом или нет в принципе.

– Тогда выезжаем всей группой, – сказала я. – И сразу работаем вместе. Посмотрим, как у нас пойдёт дело.

Матвей чуть приподнял брови и кивнул.

– Распределяйте.

Я мысленно собрала всех в одну картину и заговорила деловым тоном.

– Иван Петрович, – обратилась я к Карпову. – Вы идёте с Павлом Сергеевичем Немовым. Обходите весь дом: двор, подъезды, лестницы, коридоры. Ничего не анализируете – просто отмечаете ощущения. Где сильнее, где слабее. Прямо на плане.

– Есть, – ответили они почти одновременно.

– Алексей Николаевич, – я повернулась к другому, – вы опрашиваете жильцов. Не всех подряд. Кого встретите, кто согласится. Мне важны не подробности, а совпадения. Что видели, что слышали, когда началось. Всё записывайте.

Он коротко кивнул. Я знала: он не забудет ни слова.

– С вами пусть идёт фельдшер, – добавила я. – Пусть люди ещё раз проговорят свои недомогания. Диагнозы мне не нужны. Только повторяющиеся симптомы.

– Понял, – ответил тот.

Я на мгновение замялась и посмотрела на Матвея.

– А мы с вами осмотрим дом целиком, – сказала я. – Все помещения, куда пустят. Без спешки. Хорошо?

– В своих действиях вы вольны, Ксения Дмитриевна, – заметил он спокойно.

Я улыбнулась.

– Если мы работаем вместе, значит, вместе.

– Есть ещё один момент, о котором я должен сказать сразу, – добавил Матвей, сделав короткую паузу, словно подбирая формулировку. Он открыл блокнот, пролистал пару страниц и продолжил:

– Здание принадлежит одному важному сановнику, человеку при ведомстве, фамилию пока опустим.

Матвей поднял на меня взгляд.

– Именно поэтому нас и попросили заняться этим делом с особым вниманием и без лишнего шума. Жалобы есть, их много, но… – он чуть повёл плечом, – вы понимаете. Вопрос слишком деликатный, чтобы устраивать вокруг него переполох. Люди не должны быть напуганы нашим появлением и нашими расспросами.

Я кивнула.

– Всё понятно. И людей, действительно, не стоит пугать без нужды заранее.

Дорога заняла немного времени. Мы ехали в экипажах, и я успела рассмотреть дом ещё издалека – Карпов показал на него.

Дом был… красивым. Нарядным. Светлый фасад, лепнина, балкончики с коваными решётками, кариатиды у входа. Дом, в который хотелось войти. Дом, в котором, казалось бы, должно быть спокойно и уютно.

Но стоило нам остановиться, как я заметила, что Карпов снова потянулся к плечу, а юный чуткий Павел Сергеевич нахмурился и как-то инстинктивно втянул голову в плечи.

Матвей подал мне руку.

– Пройдёмте, Ксения Дмитриевна.

Я приняла её и шагнула вперёд, чувствуя, как за внешней нарядностью этого дома скрывается нечто, что ещё только предстояло услышать.

Дом не заговорил со мной сразу, молчал пока что. Но это было не спокойное молчание.

Глава 10

Мы вошли в подъезд. Первым – Дроздов, за ним Матвей, после него Суриков и я. Карпов, держащийся за плечо, и Петенька завершали процессию.

Дом встретил нас тишиной. Мне почудилось, что жильцы дома, как заговорённые, стоят все истуканами за дверями своих квартир и не шевелятся, не дышат. Даже жутко стало. Разгулялось воображение.

Парадная была светлой, ухоженной: чистые стены, аккуратная лепнина под потолком, отполированные чугунные перила. На площадке первого этажа висело большое зеркало в потемневшей раме – не новое, но тщательно вычищенное. Всё говорило о том, что за домом следят, ухаживают. Мой дом был скромнее. Но меняться я бы точно не стала.

– Красивый какой, – заметила я вслух.

– Это верно, – коротко ответил Матвей. Он ждал моих действий.

После этого все разошлись по точкам и позициям, которые мы обсуждали ранее.

Я сняла перчатки сразу, не раздумывая, и положила ладонь на перила.

Запах пришёл мгновенно. Я вздрогнула. Как будто облако дыма и гари на меня опустилось.

– Здесь был пожар? – спросила я тихо. И закашлялась невольно – невидимый дым разъедал горло.

Матвей ответил, отрицательно покачав головой:

– В архивах упоминаний нет. Ни жалоб, ни актов. Но слишком многие жильцы говорят о запахе гари… впрочем, потом утверждают, что никогда о нём не упоминали.

Я провела рукой по стене – медленно, прислушиваясь.

На миг мне показалось, что где-то выше раздался крик. Не громкий – сорвавшийся, короткий. Я резко подняла голову, но лестница была пуста.

– Вы тоже это слышали? – спросила я.

– Нет, – ответил Матвей, листая что-то в своей папке. – В опросных листах несколько человек упоминали… – он снова поискал, – Вот – ощущение тревоги без причины.

Мы поднялись выше. Я решительно постучала в одну из дверей.

Нам открыла женщина лет сорока, аккуратная, собранная. Она увидела мундир Матвея и представилась сразу, будто отчиталась:

– Марфа Игнатьевна. Домработница. С проживанием. Уже пятый год здесь.

Матвей проговорил спокойно, без давления:

– Мы уточняем жалобы жильцов. Скажите, пожалуйста, замечали ли вы что-нибудь необычное?

– Нет, – ответила она уверенно. – Дом спокойный. Хороший. Я много где жила…

– А вы уверены, что спокойный? – уточнил он и, глядя в бумаги, добавил: – Вот здесь у меня отмечено, что неделю назад вы говорили о странных звуках по ночам.

Марфа Игнатьевна моргнула.

– Я?.. – она запнулась. – Простите… я не помню.

Она явно смутилась. Не испугалась – именно смутилась, как человек, внезапно усомнившийся в собственной памяти.

– Может, и говорила, – неуверенно добавила она и перекрестилась. – Сейчас… сейчас не вспомню.

– Это вас беспокоит? – спросила я мягко.

Она кивнула, уже без всякой уверенности.

– Немного. Когда забываешь, страшно так становится… – она осеклась и поспешно отступила. – Вы простите, барышня, господин хороший, мне пора.

Когда дверь закрылась, Матвей коротко выдохнул.

– Так почти у всех, – сказал он. – Сначала отвечают чётко. Потом начинают путаться. И чем больше вопросов – тем сильнее мнутся.

На следующем этаже мы столкнулись с пожилой супружеской четой Игнатовых. На наши вопросы они отвечали охотно, перебивая друг друга.

– Да, жалобы были, – говорил мужчина. – Соседи рассказывали. Не приведи Господь…

– А там кто знает – правда это или болтовня, – тут же встряла его жена.

Матвей перелистнул лист.

– Позвольте уточнить, – сказал он. – Здесь указано, что вы говорили о ночных звуках и ощущении, будто кто-то ходит по лестнице.

Они переглянулись.

– Мы? – женщина нахмурилась.

– Не было такого, путаете вы что-то, господин, – медленно сказал мужчина. – Или… – он замолчал. – Подожди, Марья, может ты что-то говорила?

– Говорила, – ответила она неуверенно. – Но о чём?

Оба выглядели растерянными. Не напуганными – именно растерянными. И это было страшнее для меня по ощущениям.

Покачивая головами и переговариваясь тихонько между собой, они стали спускаться по лестнице.

А я снова коснулась стены.

На этот раз пришло другое ощущение – торопливость, суета, чьи-то шаги вниз – я прямо услышала их. И снова – дым. Где-то глубже, гуще.

– Я не знаю, как объяснить своё ощущение, – сказала я, когда мы вышли обратно в подъезд. – Вот в прошлом деле – в человека вселилась сущность. А тут как будто в целый дом. Но ведь раньше всё было нормально. Что разбудило эту дрянь? И почему? Никакой ясности. “Оно” как будто чувствует меня и прячет воспоминания и мысли.

Матвей посмотрел на дом так, будто впервые увидел его по-настоящему.

– Значит, мы здесь надолго, – сказал он. – Лишь бы ничего не случилось, до того времени, когда мы разберёмся.

Мы все собрались в холле дома. Высокие окна пропускали холодный зимний свет, полы блестели от тщательной уборки.

Матвей Вяземский стоял прямо, спина ровная, плечи расслаблены, взгляд сосредоточенный. Его присутствие внушало спокойствие и уверенность. Я невольно задержала взгляд на нём, оценивая, как он держится – строгий, собранный, благородный… И тут же удивилась сама себе: сколько лет держалась подальше от чувств, а тут – чуть ли не бабочки порхают. «Да ты поплыла, матушка», – издевательски сказала я сама себе и скомандовала мысленно: «Соберись, малахольная, мы тут работаем».

– Господа, – сказала я, стараясь, чтобы голос был ровным и спокойным, – позвольте вас пригласить ко мне на чай. Мы можем удобно расположиться, обсудить всё спокойно, без спешки и холода. Февральская улица явно не располагает к беседам на мостовой.

Матвей взглянул на часы, затем спокойно кивнул:

– Время есть. Поедемте, Ксения Дмитриевна.

Мы сели в экипаж, и я позволила себе спокойно устроиться, наблюдая за улицей. Прохожие, лица которых мелькали в бледном зимнем свете, не обращали на нас внимания, не знали, какие страшноватые чудеса происходят вокруг.

Я рассеянно следила за их силуэтами, мысленно перебирая данные, которые мы собрали, готовясь к дальнейшему обсуждению.

Мы подъехали, двери экипажа открылись. Я вдохнула морозный воздух и почувствовала лёгкую радость: вот оно, спокойное место, дом, где можно сесть, разложить карты, обсудить всё, что нужно, без спешки и суеты.

Дома я быстро разобрала корзины с продуктами, которые успели доставить из лавки за время моего отсутствия. Очень кстати пришлись баночка вишнёвого варенья и мёда с фирменным знаком “Медовый дом княжны Полины” (1) – я разложила их по креманкам.

Те бублики, что принёс накануне Матвей, я решила разогреть по старинке – по бабушкиному способу, не на масле, а на капле воды, под крышкой, чтобы пар поднимался и равномерно прогрел их. Моя бабушка почему-то называла это «еврейский разогрев», и я, по привычке, так делала всю жизнь. Вскоре бублики стали мягкими, пышными, почти как только что из печи. Запах выпечки наполнил квартиру, и я невольно улыбнулась: мужчинам это придётся по вкусу.