Ксения Чуева. Шепот касания

– Господа, прошу к столу, – сказала я.

До этого они расселись кто где – на стулья, на диван, кто остановился у окна, глядя на улицу.

– Алексей Николаевич, начинайте, пожалуйста, – сказала я, усаживаясь за стол напротив Матвея.

Карпов, потирая плечо, начал рассказывать о встречах с жильцами. Он вспоминал: их слова перемежались смущенными междометиями и заиканиями: «Вы спросили… а, ну да, вот давеча…» – и тут же, словно забывая, о чём говорили, добавляли совсем другое. Я слушала, отмечая каждый нюанс: это не их память, это словно сама аномалия шепчет им, как им быть.

– Господин Левицкий, – сказала я, – и вы ваши наблюдения, пожалуйста.

Доктор отчитался, как он встретил старуху с ребёнком на лестнице. Разговорил. Мальчик кричал по ночам, будто кто-то душил его тёмным облаком, а старуха – старая, уставшая, с бледными руками – говорила, что видела странные тени, слышала шёпоты, которые не могли быть от соседей.

– А в одной квартире хозяин слёг около восьми месяцев назад, – добавил Левицкий. – Я уж, простите, своеволие проявил, но не мог не осмотреть больного. Симптомы странные, непонятные, словно взяты от разных болезней понемногу. Встать не может, держится за кровать, слабый, глаза блестят лихорадкою – ничего ясного не понять.

Дроздов рассказал, что спускался в подвал и почувствовал нечто странное:

– Пашенька даже не смог приблизиться – ему стало дурно. На ступенях остался.

Пашенька – Павел Сергеевич Немов – слушал, бледный и усталый, временами морщился, словно каждое слово давалось ему тяжело. Он потом покраснел и виновато развёл руками:

– Простите, Ксения Дмитриевна, не хотел вас подвести…

– Что вы, Павел Сергеевич, – сказала я мягко. – Это ваша особенность, наоборот, она поможет нам лучше понять происходящее.

Я улыбнулась, слегка подбадривая его взглядом, чувствуя, что мои слова приносят ему хоть маленькое, но облегчение.

– Алексей Николаевич подтвердит, – вставил Карпов, – у меня тоже плечо дергалось, так и сел рядом с Пашенькой.

Мы устроились за столом, и все с удовольствием стали уминать горячие бублики, запивая их сладким чаем. Я сама держала чашку в ладонях, наслаждаясь теплом и ароматом, слушая, как мужчины делятся впечатлениями, как Карпов и Левицкий обсуждают детали встреч с жильцами, как Дроздов и Пашенька осторожно добавляют наблюдения про подвал.

– Бесовщины там – знатно, – пробормотал Карпов, качая головой.

Я тихо кивнула, стараясь не вмешиваться, но мысленно уже пыталась сложить всё воедино.

– А я, когда касалась стен, слышала крики, когда касалась полов – ощущала, будто обжигает. Запах гари – хотя, господин Вяземский, вы уверяете, что пожара не было.

Матвей лишь покачал головой:

– Нет, пожара не было. – Жильцам кажется, – сказал он, – а вы всё верно чувствуете. Но, видимо, в этом самое главное совпадение.

Я прислушалась, отметила каждую деталь, каждый сбой в воспоминаниях жильцов.

– Значит, работаем в этом направлении. Я встречусь с хозяином дома, уточню подробности, – добавил Матвей. – Нам явно не всё сообщили.

– Господа, – сказала я, – мне было приятно с вами работать. Скорее всего, мы ещё раз выедем на место. Павел Сергеевич, вы тоже поедете? Может, не нужно? Только плохо вам станет, а вы всё уже отработали, что могли.

– Конечно, поеду со всеми, – ответил парнишка краснея и выпрямляясь, стараясь придать себе уверенность. – А ну как помощь моя всё же потребуется.

Матвей задержался на пороге, взглянул на меня, серьёзно и спокойно:

– Завтра будьте готовы в любой момент. Я постараюсь добыть новые сведения о доме, и мы поедем туда сразу же.

Мы попрощались. А когда Матвей поцеловал мне руку, мне показалось, что он задержался губами на моих пальцах чуть более, чем на секунду.

– Берегите себя, – сказали мы с ним почти одновременно.

И я, смутившись, закрыла за ним дверь.

Глава 11

С самого утра я не могла найти себе места. Это было не беспокойство – нет, куда хуже. Словно кто-то невидимый тянул за тонкую жилку внутри, дёргал, настойчиво, без передышки. Я ходила из комнаты в комнату, останавливалась, забывая, зачем пришла, и снова начинала мерить шагами пол, будто от этого могло стать легче. Руки ныли. Не болели – именно ныли, как перед переменой погоды, когда суставы словно вспоминают все свои прошлые обиды. Я сжимала и разжимала пальцы, тёрла запястья, но ощущение не уходило. Напротив – усиливалось.

«Проклятый дом», – подумала я бессильно и тут же поймала себя на том, что мысль эта всплыла слишком легко. Как ощущение.

Меня тянуло туда физически. Хотелось сорваться, одеться, выйти, сесть в экипаж и ехать, ехать немедленно, не дожидаясь никого.

– Стоп, – сказала я вслух, резко, словно одёргивая не себя даже, а кого-то другого. И поймала себя на том, что уже стою у шкафа, перебираю перчатки, выбирая пару. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось, как после бега. И именно в этот момент до меня дошло – холодно, ясно, до неприятного отчётливо.

Это не моё желание – дом тянул меня к себе.

Не любопытством, не зовом загадки – нет. Он хотел дотянуться. До меня, до моей памяти. До того, что я уже увидела и почувствовала. Меня передёрнуло. Я отступила от шкафа, будто от края обрыва.

Чтобы не поддаться, я заставила себя заняться самым обыденным. Навести порядок. Вымыть посуду. Переложить свои записи с места на место. Я двигалась быстро, резко, почти лихорадочно. Чай остыл, так и не тронутый. Тряпка в руках скользила по столу, а мысли всё равно возвращались туда.

Лица жильцов всплывали перед глазами, как сквозь мутное стекло. Домработница – старательная, аккуратная. Семейная пара, уверяющая, что у них всё хорошо, и тут же забывающая собственные слова. Старуха с ребёнком… Их образы расплывались, будто кто-то вытравливал краски, оставляя только смутные силуэты.

Я вдруг поняла, что живущие в этом доме люди чувствуют себя так постоянно.

И тогда мне стало по-настоящему страшно.

Если дом способен так тянуть меня – здесь, на расстоянии, – что он делает с остальными? С Матвеем? С командой? Я больше не сомневалась – ждать было нельзя.

Я оделась быстро, схватила пальто, перчатки. В экипаже сидела, вцепившись пальцами в ручку, глядя в окно, но не видя улиц.

В Управлении было шумно, деловито, буднично. Матвея я нашла за работой. Он выглядел спокойным, сосредоточенным – обычным. Он поднял на меня глаза с вежливым удивлением.

– Ксения Дмитриевна?

У меня внутри всё оборвалось.

– Матвей, – сказала я с нажимом, подходя ближе. – Вчера мы были в доме. Помните?

Он кивнул, словно я напомнила ему о чём-то второстепенном.

– Да, конечно. Я собирался…

– Нет, – перебила я. – Вы не собирались. Вы забыли.

Он нахмурился, попытался возразить, но я уже говорила быстро, не давая ему ускользнуть обратно в этот вязкий туман.

Я напоминала: детали. Реакции людей. Подвал. Плечо Карпова. Немова, которому стало дурно. Запах гари, которого «не было».

Я видела, как меняется его лицо. Как в глазах появляется сначала раздражение, потом недоумение, а затем – резкое, почти болезненное понимание.

Он медленно выдохнул.

– Чёрт… – сказал он тихо. – Вы правы. Это какое-то наваждение.

Он поднялся резко, отодвинув стул.

– Мне нужно собрать тех, кто на месте. Немедленно.

Приказы полетели чётко, без лишних слов. Туман рассеялся.

– Ждите меня – я к Победоносцеву, – добавил он уже мне. – Вы молодец, Ксения Дмитриевна.

Ждать пришлось недолго.

По возвращении лицо его было бледным, губы сжаты, взгляд тяжёлый.

– Едемте сейчас, – сказал он без предисловий.

Мы сели в экипаж, и только тогда он заговорил, коротко, отрывисто, будто боялся потерять нить.

– Вы были правы. Пожар был. Пятнадцать лет назад. На этом месте стояла богадельня – сгорела почти дотла. Погибли люди. Дело тогда закрыли тихо, виновных не нашли. Я бы сказал, не искали. Землю быстро продали. Дом построили прямо на пепелище.

Он замолчал, глядя вперёд.

Я медленно закрыла глаза.

Вот оно. Загубленные души, неотмоленный чей-то грех. Выжженая земля, которая приняла на себя это проклятие.

Мы подъехали к дому на двух экипажах. Зимний воздух был плотный, влажный, словно перед снегопадом, и от этого голова ещё сильнее казалась ватной. Когда мы вышли, никто не заговорил сразу – будто каждому нужно было убедиться, что он вообще стоит на земле.

– У кого как? – наконец спросил Матвей, постучав пальцем по лбу.

– Будто пухом набито, – буркнул Карпов, потирая виски. – И перьями.

– Точно, – подтвердил кто-то. – Мысли есть, а ухватиться не за что.

Я прислушалась к себе – в голове была не пустота, а наоборот: слишком много всего, но без порядка. Как если бы кто-то вытряхнул ящик с письмами, фотографиями, звуками и запахами, и переворошил.

– Мне… нормально, – сказал Михаил Андреевич Дроздов и даже как будто удивился собственным словам. – Всё помню. И прошлый раз, и дорогу, и разговоры.

Я посмотрела на него внимательнее. Он стоял ровно, без напряжения, лицо спокойное, взгляд ясный.

– У меня тоже без провалов, – отозвался Суриков. – Но я всё сразу записывал, потом всю ночь перечитывал. Наверное, потому и держится.

Матвей кивнул, мысленно складывая картину.

– Значит, так. Двое – без помех. Остальные… – он не договорил, но и так было ясно.

Мы быстро восстановили события прошлого визита. Кто куда ходил, кто что видел, где кому стало плохо. Я слушала и ловила себя на странном чувстве: будто всё это происходило не вчера, а давно, и при этом – слишком близко. Точно как сон, который ещё не выветрился.

– Есть вопрос, – сказал Матвей уже на ходу, когда мы направились к подъезду. – Почему у нас не было провалов сразу после прошлого визита?

Он произнёс это вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Возможно, – медленно сказала я, – дом не почувствовал от вас угрозы.

– Или почувствовал, – хмыкнул Карпов, – и провалы были. Просто мы о них не знаем.

– Думаю, вы правы, – сказала я твёрдо. – Ведите меня в подвал.

Матвей хотел что-то возразить – я видела это по его лицу, но не стал. Лишь коротко кивнул.

Подъезд встретил нас гулкой тишиной и сияющей чистотой, как и вчера. Я сняла перчатки ещё у входа. Ладони сразу отозвались – покалыванием, тёплым, неприятным.

Лестница вниз.

Первый пролёт – и мир дёрнулся.

Не резко, нет. Сделал незаметное движение, как будто дом стоял на воде. В голове заколыхалось. Мысли потекли в стороны, расползлись. Я ухватилась за перила – холодные, влажные.

Второй пролёт – и туман.

Густой, вязкий, он накрыл сознание, но не полностью. Сквозь него начали проступать образы. Обрывками. Я почувствовала жар – сухой, злой, обжигающий. Он лизнул кожу, и я невольно вскрикнула, отдёрнув руку от стены. В горле встал запах гари – едкий, горький, настоящий.

– Ксения Дмитриевна… – услышала я голос Матвея, будто издалека.

Пол под ногами снова качнулся. Картинки посыпались одна за другой, как стекляшки в калейдоскопе: тёмные коридоры, тени людей, кашель, крик – тонкий, старческий, рвущийся. Кто-то стучит в дверь. Кто-то зовёт.

Я зажмурилась, но это не помогло.

Огонь был везде. Он шёл по стенам, по потолку, по воздуху. Я чувствовала, как он обжигает щёки, лоб, руки. И вместе с этим – страх. Не мой. Чужой. Массовый. Давящий.

Меня затошнило.

– Назад, – жёстко сказал Матвей. Я почувствовала, как он берёт меня за плечи, тянет. – Уходим.

Плохо было не только мне.

Карпов опёрся о стену, тяжело дыша. Суриков побледнел, но держался. Павел Сергеевич согнулся почти пополам, зажимая рот рукой.

– Простите… – выдавил он. – Я… не могу…

Я открыла глаза и, несмотря на головокружение, попыталась увидеть главное. Меня волнами накрывали ощущения: жар, дым, паника, запертость. И чувство, что всё это повторяется снова и снова.

Матвей всё-таки развернул меня, почти силой. Мы начали подниматься, спотыкаясь, цепляясь за перила. С каждым шагом туман отступал, но жар ещё долго жёг изнутри.

Наверху я остановилась, прислонившись к стене, и только тогда позволила себе глубоко вдохнуть.

Мир перестал качаться, но в голове всё ещё гудело. Воздух снаружи показался резким, почти колючим, но свежим и я жадно вдохнула его, стараясь вытеснить из горла призрачную гарь.

Остальные выбирались следом – кто медленно, кто с видимым усилием. Мы молчали. Не потому что нечего было сказать, а потому что пока не могли говорить.

Павел Сергеевич стоял чуть поодаль, бледный до зелени, обеими руками сжимая перила крыльца, будто они были единственным, что удерживает его в вертикальном положении. Карпов тяжело опустился на ступеньку, придерживая больное плечо, и сквозь зубы выдохнул – коротко, зло. Суриков прислонился к фонарному столбу, закрыл глаза. Дроздов выглядел лучше всех, но и он был непривычно молчалив, словно увиденное всё-таки задело его позже, уже догоняя.

Меня всё ещё подташнивало.

– Здесь… – я запнулась, собирая голос. – Здесь больше нельзя оставлять людей.

Матвей сразу повернулся ко мне. Лицо у него было собранное, но сероватое – он тоже держался на усилии воли.

– Я готова рассказать всю картину, я всё увидела, – продолжила уже увереннее. – Но мне нужно некоторое время прийти в себя. И всем остальным – тоже.

Павел Сергеевич поднял на меня виноватый взгляд.

– Простите… – начал он.

– Не за что, – перебила я мягко. – Вам сейчас хуже всех.

Я снова посмотрела на Матвея.

– Господин Вяземский, – сказала я уже деловым тоном. – Вам нужно заняться срочным расселением жильцов. Прямо сейчас. Сегодня.

Он помолчал секунду, затем кивнул.

– Это будет непросто.

– Понимаю, – ответила я. – Но это необходимо сделать сегодня. Если эта сущность почувствовала настоящую опасность для себя – она начнёт забирать не только память людей, но и их самих.

Матвей смотрел на меня внимательно, словно взвешивая не только слова, но и состояние, в котором я их произносила.

– Могу поехать с вами, – добавила я, – и ответить на любые вопросы. Перед любым чиновником. Объяснить, что здесь происходит и что будет дальше, если людей не вывести.

Матвей коротко выдохнул.

– Хорошо. – И уже громче, для всех: – Передохнём несколько минут и едем.

– Я останусь, покараулю? – спросил-предложил Дроздов, – вдруг эта нечисть учинит что. Хоть за пожарной командой пошлю.

Это было резонно и я кивнула.

Дом стоял за нашей спиной – нарядный, спокойный, на вид такой безобидный. Я не оборачивалась. Мне казалось, что он смотрит мне в спину всеми своими окнами.

Глава 12

В кабинете у Константина Петровича было тихо до странности. Даже часы на стене тикали как-то приглушённо, будто понимали, что разговор предстоит не из обычных.

Матвей стоял чуть позади меня. Это придавало уверенности.

Победоносцев медленно снял пенсне, протёр стёкла платком и снова водрузил его на переносицу. Жест спокойный, размеренный. Человека, привыкшего принимать решения, но не спешить с ними.

– Итак, Ксения Дмитриевна, – произнёс он. – Я слушаю вас внимательно.

Я заставила себя говорить ровно.

– Дом стоит на месте богадельни, сгоревшей десять лет назад. Это вы знаете. Но вы не знаете, как именно она сгорела.

Он чуть наклонил голову.

– Но ведь… несчастный случай?

– Нет. Халатность. Истопник был пьян, недоглядел тягу. Старики спали. Огонь пошёл быстро. Я видела это.

Слова дались тяжело – слишком ясно перед глазами вставали лица. Испуганные, беспомощные. Люди, которые уже ничего не могли изменить.

– Кто-то выжил? – тихо спросил Матвей.

– Виновник. Он остался жив. И не признался. Не покаялся. Дело замяли, чтобы избежать шума. Богадельню разобрали, место расчистили, через год начали строить дом.

Я помолчала и продолжила:

– Когда люди гибнут по чьей-то вине, это не исчезает в никуда. Если не отмолено – оставляет след этого греха. В земле, в стенах, в воздухе. Десять лет всё было тихо. Сущность… если так можно сказать… спала. Не набирала силы, не проявлялась. Может, потому что истопник этот каялся, кто знает.

Победоносцев снова поправил пенсне. Уже внимательнее.

– А восемь месяцев назад?

– Её разбудили.

Я перевела взгляд на Матвея и снова на Константина Петровича.

– В доме служит домработница. Женщина простая, обиженная на хозяйку. Ей казалось, что с ней обходятся несправедливо. Она решила “отомстить”. Пошла к какой-то знахарке. Получила заговоры – не молитвы, а именно тёмные тексты. Свечи, соль, закопанные предметы во дворе, обряды по ночам.

– Вы уверены? – спросил Победоносцев.

– Я видела. Конкретную дату. Восемь месяцев назад. Именно после этого пошли первые жалобы жильцов.

Я глубоко вдохнула.

– Она ничего не могла сделать хозяевам своими обрядами. У неё нет силы. Обычный человек не способен управлять такими вещами. Но её действия стали спусковым крючком. Эти её обряды… они подействовали как удар по тонкой корке льда. И то, что спало под фундаментом – тронулось, пришло в движение.

В кабинете стало по-настоящему тихо.

– То есть вы утверждаете, – медленно произнёс Победоносцев, – что дом не “проклят” изначально, а содержит неотмолённую трагедию, которую пробудило вмешательство в чёрную магию?

– Да. И теперь эта сила питается присутствием людей. Их страхом, их снами, их памятью. Она пока не убивает. Но она растёт и очень опасна.

Матвей едва заметно кивнул – он видел то же, что и я.

Победоносцев сцепил пальцы.

– Вы понимаете, что я не могу просто так выселить жильцов? У дома есть владелец. Это частная собственность. Нужны основания.

– Основания будут, – сказала я твёрдо. – Трещины в фундаменте действительно есть. Повышенная влажность в подвале – тоже. Можно объявить обследование конструкций. Можно сослаться на угрозу грибка. Людей можно расселить временно. Но сделать это нужно сегодня.

– Сегодня? – он поднял брови.

– После нашего визита дом стал активнее. Он почувствовал сопротивление. Я не знаю, как именно он ответит. Но если кто-то пострадает… – я выдержала паузу. – Тогда к тем смертям невинных душ десятилетней давности добавятся новые. И это будет уже не вина истопника. Это будет вина того, кто знал и промолчал.

Победоносцев медленно снял пенсне. На этот раз он не протирал его – просто держал в руке.

– Вы ставите меня в жёсткое положение, Ксения Дмитриевна.

– Я ставлю вас перед выбором, – спокойно ответила я. – Вы можете ждать подтверждений. Или можете предотвратить беду.

Он посмотрел на Матвея.

– Вы поддерживаете её выводы?

– Полностью, – коротко ответил тот.

Долгая пауза.

Затем Победоносцев снова надел пенсне.

– Хорошо. Я приглашу монахов. Тех самых, кто обучал вас. Они дадут заключение. Параллельно инициирую техническое обследование здания. Жильцов начнут расселять под предлогом аварийности.

Он сделал акцент на последнем слове.

Я выдохнула.

– Спасибо.

– Но, – добавил он, – если выяснится, что вы ошиблись…

– Я готова отвечать, – сказала я. – Перед любым чиновником. Перед владельцем. Перед вами.

Он внимательно посмотрел на меня поверх стекол пенсне.

– Надеюсь, до этого не дойдёт.

Я надеялась на то же самое. Впрочем, я знала, что права.

Мы подъехали к дому уже с подписанным распоряжением Константина Петровича. Бумага лежала у Матвея во внутреннем кармане сюртука – сухая, официальная, с чёткой печатью. За нами – двое жандармов и ещё трое из наших. Я всю дорогу чувствовала странное давление в висках, будто воздух сгущался по мере приближения.

Дроздов стоял у ворот.

Я сначала даже не узнала его – настолько он был бледен. Обычно румяный, насмешливый, сейчас он казался выцветшим, как будто из него выкачали краску.

– Наконец-то… – выдохнул он, увидев нас. – Слава Богу, вы приехали. Там что-то происходит. Вы… вы сами посмотрите.

Матвей шагнул вперёд, я всмотрелась.

С первого взгляда – дом как дом. Трёхэтажный, аккуратный, с ровным фасадом, знакомые окна, балконы. Всё спокойно.

Но стоило задержать взгляд чуть дольше – и я увидела.

Воздух вокруг здания дрожал.

Не ветер. Не туман. А именно дрожь – как в знойный день над раскалённой дорогой, когда горизонт начинает «плыть». Фасад будто слегка расплывался и собирался обратно, линии окон на мгновение изгибались, как отражение в горячем мареве. Казалось, сам дом находится под невидимым стеклом, через которое мир смотрит на него искажённо.

– Вы видите? – тихо спросила я.

– Вижу, – ответил Матвей глухо.

По стене пробежала едва заметная волна – будто под штукатуркой что-то медленно, тяжело перевернулось.

И в этот момент резкий хлопок – на втором этаже распахнулась форточка. С такой силой, что стекло звякнуло. Почти сразу в соседнем окне сорвалась гардина – белое полотно дернулось и повисло наружу, как флаг бедствия.

Из глубины дома донёсся крик.

Короткий. Женский.

Потом ещё один – выше, с надрывом.

– Срочно выводить всех! – крикнула я. – Немедленно! Пусть бросают вещи, ничего не собирать!

Жандармы рванули к подъезду. Матвей уже отдавал распоряжения – быстро, чётко, без лишних слов.

Я оглянулась вокруг.

И только теперь поняла, что изменилось ещё. Ни одного воробья на карнизах. Обычно они сидели здесь целыми стайками, нахохлившись, перекликались. Сейчас – ни одного. И голубей тоже не было.

Лошади проезжавшего экипажа внезапно зафыркали и встали. Одна забила копытом, вторая попыталась попятиться. Кучер выругался, натянул поводья, но животные не слушались – их уши были прижаты, ноздри раздувались, они не хотели приближаться к дому.

Те, что уже стояли ближе, наоборот, рвались вперёд – будто стремились как можно скорее миновать это место. Одна лошадь вдруг резко дёрнулась, ноги её на мгновение подогнулись в коленях, и она почти опустилась на передние, словно земля под ней стала мягкой.

Дом снова дрогнул.

Теперь это было видно отчётливее – будто по его стенам прошёл внутренний судорожный импульс. Стёкла в окнах задребезжали. Где-то сверху посыпалась штукатурка.

Из подъезда выскочила женщина с ребёнком на руках, в домашних мягких туфлях, полураздетая. За ней, держась за сердце, пожилой мужчина.

– Быстрее! – крикнул Матвей.

Я шагнула ближе к дому – и меня ударило волной гари. Удушливым запахом. Не явным, не дымным – а старым, сладковатым, как будто тлеют давно погасшие угли.

Перед глазами на мгновение вспыхнуло – тёмный коридор, огонь по потолку, чьи-то руки, тянущиеся к двери.

Я моргнула – и снова фасад, марево, дрожащие линии.

– Он в агонии, – тихо сказала я, не столько Матвею, сколько самой себе. – Его лишают пищи.

Изнутри снова донёсся крик. На этот раз – мужской.

В окне третьего этажа что-то ударилось о стекло изнутри – тень метнулась, словно кто-то отшатнулся.

Дом сопротивлялся, не желая отпускать своих будущих жертв.

Воздух вокруг становился темнее, как облако перед грозой. Волосы на руках встали дыбом, в ушах появился низкий гул – едва различимый, но постоянный, как от далёкого пламени.

– Все вышли? – крикнула я.

– Почти! – отозвался Дроздов. – Осталась одна квартира!

В этот момент по фасаду снова прошла волна – сильнее прежней. На мгновение показалось, что здание втянуло в себя воздух, как живое существо перед последним рывком.

И я поняла: мы успели вовремя. Ещё немного – и дом начал бы брать своё иначе.

Перед домом уже собралась толпа – не шумная, не беспорядочная, а какая-то сжатая, сбившаяся в плотный, тревожный ком. Люди стояли кучно, почти плечом к плечу, словно инстинктивно искали друг в друге опору.

Женщины прижимали к себе детей – кто закутал их в платки, кто держал на руках босых, сонных, не до конца понимающих, что происходит. Один мальчик тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в материнскую юбку. Девочка лет семи смотрела на дом широко раскрытыми глазами и не моргала – будто была не в силах отвести взгляд.

Мужчины переговаривались вполголоса, сбивчиво, перебивая друг друга:

– Стёкла сами затряслись…

– У меня в комнате будто тень прошла…

– Пол под ногами… как мягкий стал…

Кто-то крестился, кто-то просто стоял, побелевшими пальцами сжимая шапку.

Дом перед ними по-прежнему едва заметно «плыл» в воздухе, словно был окружён горячим маревом. И от этого зрелища людям становилось ещё страшнее – потому что объяснить это было нечем.

Матвей шагнул вперёд.

– Господа, сохраняем спокойствие. Здание будет временно закрыто для обследования. Всем необходимо проследовать к экипажам.

Он повернулся к старшему жандарму.

– Капитан, организуйте посадку. В первую очередь – женщины и дети. Никого не оставлять.