Ксения Чуева. Шепот касания

И снова – тишина.

Я едва не рассмеялась вслух. Смех поднялся пузырём – облегчённый, неверящий, почти детский. Столько лет – страх, беспомощность, натиск чужого, бесконтрольного… И вдруг – простое слово, простая воля, и всё умолкает.

«Господи… так вот оно что…»

Я стояла на ступенях, держась за перила, и впервые чувствовала не дар, который владеет мной, а себя – владеющую им.

– Ксения Дмитриевна?

Голос снизу заставил меня вздрогнуть.

На площадке первого этажа стояла хозяйка – в своём неизменном тёмном платье, с ключами на поясе. Она подняла на меня глаза, в которых было не удивление даже, а скорее осторожное участие.

– Вы бы… – начала она и замялась, подбирая слова. – Вы бы не стояли так в темноте. Сквозит тут. Простынете.

Я медленно убрала руку с перил.

– Да… благодарю. Я сейчас.

Она ещё мгновение смотрела на меня – будто хотела сказать что-то другое, но не решилась. Потом кивнула и, шурша юбками, скрылась в коридоре.

Я осталась одна.

Лестница снова была просто лестницей. Дом – просто домом. Но внутри меня уже не было прежней растерянности. Там, где раньше теснились чужие шёпоты, теперь держалось ясное, спокойное знание:

я могу приказать – и они замолчат.

И вместе с этим знанием вернулась мысль, с которой всё началось.

Матвей.

Я прислонилась плечом к стене и закрыла глаза.

Если мне действительно позволено управлять тем, что во мне живёт… если я не сломлена этим, не подчинена… тогда, может быть, мне позволено и большее, чем я смела думать.

Может быть, я вправе выбирать.

Даже – любовь.

Значило ли это, что Матвей увидел меня, а я его, потому что мы судьба друг друга? Я даже закрыла уши руками. Никогда раньше я не влюблялась так. И, кажется, он тоже.

“Господи, помоги мне, ну пожалуйста”

Глава 15

В этот вечер я впервые почувствовала странное напряжение в груди, которое никак не могло быть связано с прошедшей миссией. Потому что беседа с отцом Филаретом меня воодушевила и чувствовала я себя нормально.

Но сегодня было что-то совсем другое…

Эти несколько дней мы с Матвеем не виделись. Наверное, он выезжал по другим делам, и вся моя жизнь сжалась до коротких прогулок, редких встреч с соседями и попыток найти себе хоть какое-то занятие. Я перебирала бумаги, расставляла посуду на полках, делала заметки, которые сама же потом тут же убирала, чтобы не оставлять следов запрещённого – мыслей о будущем, о событиях, которые только намечаются, о людях и местах, которых ещё не существовало в этой нашей реальности.

Писала на клочках бумаги, аккуратно, мелкими буквами – как шпаргалки, словно боясь, что кто-то посмотрит и узнает больше, чем позволено.

Эти записи были как тихий разговор с собой, попытка понять, как строится будущее, что можно увидеть, а что нет.

Я пыталась заниматься чем-то простым: готовила чай, перебирала перчатки, стирала, мыла пол. Даже приходящую прислугу отпустила, чтобы занять себя сильнее.

И вот, через несколько дней, в двери постучали. На пороге стояли Матвей с Карповым. Я поспешно убрала со стола все свои записки и спрятала их в ящик – лучше им не знать лишнего, лучше мне ничего не раскрывать. Запрещено было говорить, запрещено было показывать, но я знала: эти бумаги – часть меня самой, и хранить их было нужно, чтобы мне не забыть себя.

На столе уже стояла супница со свежесваренным борщом – тяжёлая, фарфоровая, с круглой крышкой. Отверстие для половника выпускало тонкую струйку пара, и в комнате пахло свёклой, говяжьим бульоном и лавровым листом. Рядом лежали ломтики чёрного хлеба в сухарнице, чеснок, тонко нарезанное сало, солонка. Всё было просто и по-домашнему.

– Ксения Дмитриевна, у нас новое дело, – сказал Матвей. – Вы хотя бы отдохнули? Петенька наш до сих пор лежит… ему очень нехорошо.

– Со мной всё в порядке, – я покачала головой. – Говорите, что за дело. Уже хочется заняться чем-то, кроме домашних забот.

Я посмотрела на них – на красные щёки и носы, на заиндевевшие воротники.

– Хотите горячего борща? Только что сварила.

Матвей на мгновение замер и спросил с лёгким удивлением:

– Вы сами приготовили, Ксения Дмитриевна?

Я рассмеялась – коротко и легко. Я так рада была его видеть.

– Ну конечно. Всегда готовила себе сама. Это здесь меня так разбаловали – кухарка, прислуга.

Я взяла половник, приподняла крышку супницы, и из-под неё вырвался густой пар. Тёплый, домашний запах мгновенно вытеснил морозную сырость, принесённую с улицы.

– Садитесь, – сказала я. – Сейчас вы поедите горячего и мы всё обсудим.

Они ели так, будто не садились за стол с самого утра. Ложки стучали о края тарелок, ломти хлеба исчезали один за другим, и даже Карпов, обычно степенный и неторопливый, наворачивал с тем сосредоточенным усердием, какое бывает у очень голодных людей. Матвей ел быстрее, чем позволял себе в обществе, и только иногда, словно спохватываясь, замедлял движение руки.

Я сидела напротив и тихонько радовалась. Было какое-то особенное, почти детское удовольствие – видеть, как им нравится, как тепло разливается по их лицам, как уходит дорожная усталость.

Дом наполнялся живым присутствием, голосами, звоном посуды, и мне вдруг подумалось, что вот ради таких минут стоило варить, ждать, хлопотать.

Когда супница опустела, я убрала со стола, вернулась с чайником, расставила чашки, блюдца, сахарницу. Разлила крепкий, тёмный чай – сначала Матвею, потом Карпову, себе в последнюю очередь. Пар поднимался мягко, окна запотели.

Я села, обхватила чашку ладонями и сказала:

– Ну и всё-таки, какое же это новое дело? По выражению вашего лица, Матвей Сергеевич, и по тому, что вы пришли вдвоём, я понимаю – что-то серьёзное.

Он кивнул, поправил воротник мундира, будто тот внезапно стал тесен, и на секунду задержал взгляд на чае, прежде чем поднять на меня глаза.

– Да. Это, несомненно, серьёзно. Страшно… и пока что необъяснимо. Господин Карпов ездил со мной в ту деревню, о которой сейчас пойдёт речь.

Он сделал паузу, словно подбирая слова.

– Как бы это объяснить поделикатней…

– Пожалуйста, не надо со мной деликатничать, – перебила я. – Мне кажется, меня уже ничем не напугать. Говорите прямо.

Матвей тихо выдохнул, словно решившись.

– В одной из близлежащих деревень разом пала вся скотина. Вся. Коровы, лошади, козы, свиньи. Домашняя птица – куры, гуси. И… – он на мгновение запнулся, – и даже дикие птицы, подлетая к околице, падают замертво.

Чашка у меня в руках чуть дрогнула. Я машинально поставила её на блюдце, чтобы не расплескать чай, и потерла виски, будто от внезапно подступившего напряжения.

Карпов, до того молчавший, тяжело переставил локоть на столе и сказал:

– Я так думаю: ведьма завелась. Или мор какой. Но это не мор. Не болезнь. Уж больно у меня рука отваливалась – верный знак.

Я посмотрела на него.

– Но ведь я как-то не по ведьмам, – сказала я медленно. – Это у нас Лиходеева, Туманова… или, может быть, Ведовская. Я не отказываюсь, разумеется, но… буду ли я там полезна?

Матвей покачал головой.

– Ваши… подруги, – он чуть заметно улыбнулся уголком губ, – работают с конкретным человеком. Нужно выявить носителя, ведьму, одержимого – и тогда их дар направлен. А там… – он развёл руками. – Там целая деревня. Несколько десятков дворов. Люди, животные, поля, колодцы, амбары. Непонятно, где очаг. И есть серьёзное опасение, что это не первая напасть, просто раньше не сложили воедино.

Он отхлебнул чай, поставил чашку, пальцем машинально провёл по краю блюдца.

– Крестьяне говорят, что сначала начали чахнуть куры. Без видимой причины. Потом – козы. Кто-то жаловался, что молоко у коров стало горчить и пропадать. Списывали на корма, на холод, на что угодно. А позавчера… всё рухнуло разом. Утром люди вышли во двор – а скот лежит. Где стоял, там и пал. Без следов борьбы, без крови, без судорог. Просто… как будто жизнь из них вынули.

Я невольно поёжилась.

Карпов добавил, передёрнул плечами, вспоминая:

– И тишина там, Ксения Дмитриевна. Нехорошая. Деревня живая должна гудеть – скрип, лай, мычание, люди. А там – словно на кладбище. И запах странный. Не гниль, не кровь. Сухо как-то.

Он замолчал, потом, словно вспомнив, сказал:

– У околицы я за плечо схватился, да и не понять было потом в каком месте сильнее болело – как будто у каждого дома. Так, что руку только на весу держал. Мы по дворам ходим, а я всё локоть другой рукой подпираю. Не отпускает. Значит – есть там оно. Есть.

Он коротко постучал пальцами по своему плечу, будто проверяя память боли.

Я слушала, чувствуя, как страшно там людям – детям, женщинам. Помочь хотелось уже невыносимо.

– Люди? – спросила я. – С ними что-нибудь происходит?

– Пока нет, – ответил Матвей. – Они живы. Но напуганы. Некоторые уже покидают деревню, уводят семьи к родственникам. Но большинство остаётся – зима, дорога, хозяйство. И если это… распространится…

Он не договорил.

Я провела пальцем по краю чашки, глядя в тёмный чай, как недавно Матвей.

– И вы хотите, чтобы я… прошла по деревне? – сказала я. – Коснулась… увидела, где всё началось?

– Да, – просто ответил он. – Вы умеете работать с местом, с памятью земли, вещей, следов. если там было действие, ритуал, вмешательство – вы почувствуете. А уж потом мы сможем сузить круг. Понять – человек это, место… или что-то иное.

Карпов кивнул:

– Вы там нужнее всех будете, Ксения Дмитриевна. Мы ходили – и будто слепые. Чуем беду, а где она – не понять.

Я медленно вдохнула, задержала воздух, потом выдохнула.

– Когда ехать?

Матвей посмотрел на меня внимательно.

– Я не стал бы вас звать, если бы не было спешки. Думаю – завтра на рассвете. Дорога займёт несколько часов. Мы возьмём малую группу. Без Павла. И… – он помедлил, – я не скрою: там может быть тяжело.

Я слабо улыбнулась.

– После проклятого дома, Матвей Сергеевич, меня уже трудно испугать.

Но в груди всё равно стало холодно – как перед открытой дверью в тёмное помещение, откуда веет чем-то неизведанным и странным.

Глава 16

Мы выехали ещё в серой предутренней