Ксения Чуева. Шепот касания

Внутри оказалось тесно. Келья была переделана под рабочий кабинет – строго, без излишеств, но с ощущением власти, которая не нуждается в украшениях.

За столом сидел мужчина.

Первое впечатление было почти обманчивым. Немолодой, неброский, с выцветшим лицом и невыразительными чертами. Такие люди легко теряются в толпе – взгляд скользит мимо, не за что зацепиться. Если бы я увидела его в иной жизни, то, вероятно, не запомнила бы вовсе.

Но стоило нашим взглядам встретиться – и всё встало на свои места.

Глаза у него были внимательные, цепкие, слишком живые для такого внешнего спокойствия. Он смотрел без нажима, почти мягко, но это была та мягкость, за которой чувствуется привычка к подчинению других. Ум – холодный, острый, опасный.

Он поднялся, вышел из-за стола и слегка склонил голову – жест без показной любезности, но безупречно выверенный.

– Разрешите представиться, Ксения Дмитриевна, – произнёс он ровно. – Обер-прокурор Святейшего синода и личный порученец Его Императорского Величества Александра Третьего. Действительный тайный советник Константин Петрович Победоносцев.

Я стояла и смотрела на него, чувствуя, что это встреча с человеком, который точно знал, зачем я здесь.

Глава 3

Он указал мне на стул напротив. Я села аккуратно, выпрямив спину, сцепила пальцы – привычка, выработанная годами самоконтроля. Победоносцев вернулся за стол, сложил руки домиком и некоторое время молча рассматривал меня, будто примеряясь.

– Перейдём к сути, Ксения Дмитриевна, – наконец сказал он. – При непосредственном участии Его Императорского Величества Александра Третьего мною была учреждена особая структура. Тайная. Её задача – противодействие проявлениям сил, которые Церковь и государство справедливо считают недопустимыми.

Он сделал паузу, словно ожидая реакции. Я кивнула – вежливо, без комментариев.

– Организация показала себя… неудовлетворительно. Люди гибли, – он произнёс это без нажима, как констатацию. – Ошибались. Не справлялись. Тогда было принято иное решение. Мы обратились к… механизму, способному привлекать из будущего тех, кто потенциально может противостоять подобным явлениям.

Он прищурился.

– Пока понятно?

– В целом – да, – спокойно ответила я. – Звучит как фантастическая авантюра.

Уголок его губ дёрнулся – почти улыбка, но скорее рефлекс.

– Выбор людей от нас не зависел, – продолжил он. – Мы ожидали увидеть крепких, закалённых мужчин. Военных. Либо хотя бы людей с соответствующим складом.

Он посмотрел прямо на меня.

– Но вместо этого появились вы. И… подобные вам.

– Женщины, – подсказала я. – Страшно подумать.

– Непрактично, – сухо поправил он. – И, признаюсь, крайне неудобно.

– Взаимно, – ответила я без злобы. – Если я не подхожу под техническое задание, может, вернём меня обратно? У меня вообще-то работа, дом, своя жизнь – плохая или хорошая, но своя.

Он медленно покачал головой.

– Это невозможно. Выбор уже сделан. Обратного пути нет. Даже если бы я этого желал.

– А вы желаете? – уточнила я, чуть наклонив голову.

– Более чем, – неожиданно честно сказал он. – Мы готовились к одному, а получили другое. Но выбора у нас больше нет. Остаётся лишь сотрудничество.

– Звучит как приговор, – заметила я. – Но суть в том, что помочь я вам ничем не смогу. У меня нет ни силы, ни оружия, я обычный человек.

Он смотрел на меня долго, пристально, словно решая что-то про себя..

– Вы в этом уверены? – наконец спросил он. – Странности есть? Необычные ощущения. То, что вы предпочитали не обсуждать и не объяснять. Было? Не пытайтесь что-либо скрыть от меня. Кое-что я о вас уже знаю, так уж получилось. Есть у вас…

Я усмехнулась – коротко, почти невесело.

– Если вы сейчас скажете «дар», я встану и уйду. Даже если дверь заперта.

– Скажу «особенность», – спокойно ответил он. – И попрошу вас рассказать о руках.

Я машинально убрала ладони с коленей.

– Плохо, – сказала я. – С ними всё плохо.

– Подробней.

Я вздохнула.

– Проявилось это, когда я стала взрослеть. Не сразу, постепенно. Сначала – вещи. Берёшь предмет, а в голове всплывает… мусор. Цифры. Даты. Обрывки слов. Иногда – целые фразы. Не всегда понятно, откуда и к чему. Как будто радио ловит чужие волны.

Он слушал очень внимательно.

– А люди?

Я скривилась.

– А вот люди – ещё хуже. Если касаюсь человека, – я сделала паузу, прогоняя сквозь себя неприятные воспоминания, – случайно или нет, начинаю слышать его мысли.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– И знаете что? Люди гораздо неприятнее, чем есть на самом деле. Даже самые лучшие из них. Они там, в голове, не церемонятся. Бывает, человек улыбается тебе в лицо, а сам такое думает… Лучше совсем не знать.

– Вы научились это контролировать?

– Я научилась не прикасаться, – сухо ответила я. – И не заводить отношений. И держать дистанцию. Это, знаете ли, сильно упрощает мою жизнь.

Победоносцев откинулся на спинку стула.

– Поэтому перчаточки не сымаете, понятно… То, что вы описываете, Ксения Дмитриевна, – это не болезнь и не проклятие ваше. Это выраженная форма экстрасенсорной чувствительности. Причём крайне редкой интенсивности.

– Суперсила, – вздохнула я. – Великолепно. Всю жизнь мечтала.

– И именно поэтому вы здесь, – тихо сказал он. – Вы – инструмент для нашего дела.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

– Даже не человек, – прошептала я, – вы бы хоть поделикатнее были, господин Победоносцев, раз вам мужланы не достались.

Однако Победоносцева, кажется, занимала совсем иная мысль – далёкая от моих душевных переживаний и уж точно не склонная к сочувствию. Он смотрел не на меня, а как будто сквозь, прикидывая что-то в уме, взвешивая, сопоставляя. Потом внезапно поднялся, обошёл стол и остановился совсем близко.

– А давайте проверим, – сказал он неожиданно легко и протянул мне руку. Глаза его при этом блеснули живо, почти азартно. – Сможете ли вы прочитать, об чём я сейчас думаю?

Я внутренне ощетинилась. Только что ведь объяснила, что ненавижу это всё… Но во мне что-то щёлкнуло – какая-то злость, приправленная упрямым задором.

Я откинула голову, посмотрела на него снизу вверх и ответила нарочито развязно:

– А пожалллста.

Стянула перчатку и взяла его за руку.

Мгновение – и мир дёрнулся, словно картинку резко сменили. Никаких дат, никакой мешанины. Только чёткая, холодная мысль, сформулированная ясно, без слов:

“Хорошая девица. Спокойная. Послушная. Обучаемая. Проблем не доставит.”

Я резко отдёрнула руку, будто обожглась.

– Может, ещё и удобная?! С чего вы взяли? – спросила я вслух, прищурившись. – Может, я сейчас устрою дебош. Или истерику. Или вообще подожгу вам тут что-нибудь.

Он рассмеялся. Не зло, не громко – коротко и искренне, как человек, получивший именно тот результат, на который рассчитывал.

– Нет, Ксения Дмитриевна, – сказал он, качнув головой. – Не учините. Вы слишком хорошо воспитаны, слишком умны и слишком привыкли держать себя в руках.

Я решилась задать вопрос, который не выходил у меня из головы.

– Скажите… А кто был тот… ну, рыжий. Он же из ваших?

Победоносцев нахмурился и пожевал губами, явно не понимая о ком идёт речь.

– Рыжий? Какой рыжий, не знаю я никаких… Аааа, шельма. Да. Конечно. Только вот что, Ксения Дмитриевна… Давайте об этом позже. Время придёт – сами всё узнаете.

Он сделал шаг назад и снова сел за стол.

– А теперь позвольте мне рассказать вам, что будет дальше.

Господин Победоносцев не обманул: дальше всё происходило так, как он мне поведал.

Меня поселили в небольшой келье. Простая кровать, стол, лавка, окно. Никаких лишних вещей – и это было прекрасно. Чем меньше предметов, тем меньше мусора в голове. Перчатки я носила по-прежнему, и никто не делал на этом акцента. Здесь вообще редко задавали лишние вопросы.

Первое время меня учили самым простым вещам. Как сидеть. Как вставать. Как держать спину. Как входить в комнату и как из неё выходить. Как обращаться к старшему по сану. Как молчать – и это, пожалуй, было самым приятным.

Этикет и манеры давались мне легко. Подозрительно легко. Я схватывала всё с первого раза, будто не училась, а вспоминала. Молодой монах, приставленный ко мне для занятий, поначалу смотрел настороженно, потом – с уважением, а через неделю уже не скрывал удивления.

– Вы как будто заранее знаете, что будет дальше, – сказал он однажды.

Я пожала плечами.

– Просто слушаю.

Я и правда слушала. Не людей – пространство. Ритм. Интонации. Настраивалась, как настраивалась всю жизнь, только раньше не знала, что это именно настройка, а не странность характера.

Меня учили письму – не современному, а аккуратному, выверенному, с правильным нажимом. Речи – без суеты, без лишних слов. Движениям и этикету. И всему этому я обучалась так же легко, как будто мир XIX века принимал меня без сопротивления.

Осознание того, что я нахожусь в прошлом, пришло не сразу – и не как удар. Скорее, как факт, который нужно учитывать. Я не цеплялась за «должно быть иначе». Просто поймала волну. Всегда умела это делать. Видимо, поэтому меня сюда и занесло.

Иногда со мной занимались иначе. Меня приводили в небольшую комнату и просили взять предмет – простой, обыденный. Чашку. Ключ. Платок. Задавали о них вопросы. Теперь я с азартом любопытного щенка, хваталась за всё, чтобы научиться не просто “слышать” информацию, но и складывать её в связную картину.

– Не спеши, – говорил старший монах. – Почувствуй сперва.

И я училась не нырять с головой. Не хватать всё сразу. Дар отзывался, но подчинялся неохотно – он привык гулять сам по себе, неприрученный. Иногда у меня получалось. Иногда – нет.

– Любым даром можно научиться управлять, – сказал однажды отец Филарет. – Но не сразу. И не силой.

Я запомнила эти слова.

Ночами я спала крепко. Без тревоги. Без голосов. Победоносцев появился не сразу – почти что через полгода. Я кажется даже забыла о нём – так увлеклась обучением. Именно тогда меня снова позвали.

Он посмотрел на меня внимательно, как человек, сверяющий ожидания с результатом.

– Мне сказали, что вы быстро освоились, – сказал он.

– Я всегда хорошо адаптируюсь, – ответила я, чувствуя, что грядут перемены.

– Именно, – кивнул он. – Это и есть проявление вашего дара – в смысле и это тоже. Вы не только чувствуете прошлое. Вы умеете в него входить. Настраиваться. Потому вам легко здесь. Но зато будет тяжело там, где другим – просто. Всё имеет две стороны медали, м-да.

Я сжала пальцы в перчатках. Ждала.

– Ваше обучение здесь подходит к концу. Дальше будет служба. Но прежде – присяга. Да-да, не смотрите так удивлённо и недоверчиво. Самая настоящая присяга. Вы ведь теперь стражницы.

– Вы? – переспросила я, – значит, я познакомлюсь с остальными?

Победоносцев кивнул, а я немного напряглась – не любила новых людей в своей жизни. Впрочем, жизнь теперь была другая. Возможно, изменилось и это.

Глава 4

Нас собрали в зале с высокими окнами. Я оглядывалась на своих четырёх коллег – таких же потерянных и одновременно собранных, как и я сама. В наших аккуратных бело-синих платьях и строгих шляпках мы больше напоминали выпускниц Смольного, чем женщин, которых прошлое решило рекрутировать для опасной работы. Кто-то держался уверенно, кто-то с любопытством, кто-то с едва заметным вызовом. Я ловила себя на том, что невольно любуюсь – не внешностью даже, а тем, как по-разному они существовали в этом новом времени.

Перед присягой Победоносцев лично вручил мне документы. Я пробежалась взглядом по строкам и вдруг испытала облегчение: имя оставили прежним. Чуева Ксения Дмитриевна. Фамилия Рябинина мне всегда нравилась, но эта – новая – почему-то сразу зацепила. Не разумом, а чем-то более глубоким, внутренним. Я почувствовала её своей. Не знаю, как иначе это назвать – просто… учуяла.

Когда настала моя очередь произносить слова присяги, голос дрогнул лишь на секунду. Потом я выпрямилась и сказала их чётко, осознавая: назад дороги больше нет.

После присяги нас привезли в особняк ведомства Победоносцева. Дом был роскошным: тяжёлые портьеры, ровный свет, паркетный пол блестел, как маслице, воздух свежий, пахнущий воском медовых свечей, деревом и ароматами чего-то вкусного: я уловила соблазнительные запахи жареной рыбки и свежей выпечки, поэтому настроение сразу невольно поднялось. Всё-таки в монастыре кормили сытно, конечно, но очень просто. Этих вот радостей жизни не хватало.

Я вошла в большую залу и меня сразу проводили за стол, к отведённому месту. Все девушки-коллеги уже были здесь, а ко мне подошел официант.

Победоносцев сидел во главе стола и наблюдал за происходящим словно кот за мышками: внимательно, расчётливо, но с мягкой благосклонностью.

Стол был накрыт безукоризненно. Официанты скользили по паркету, словно по льду, предлагая одно блюдо за другим: один аккуратно ставил тарелку рядом с Ириной Петровной, другой наклонялся, предлагая какие-то закуски Полине Андреевне.

Понемногу информационный поток заполнял пространство в моей голове: каждый малейший жест, каждое движение девушек создавали тонкую сеть, которую я ощущала как лёгкую вибрацию в голове. Наверное потому, что каждая обладала сильнейшим даром, на который мой “сенсор” не мог не реагировать.

Ирина Петровна сидела чуть поодаль слева, она ела с удивительным здоровым аппетитом, и я невольно улыбнулась: наверное, ей было вкусно не только есть, но и жить. Официант, освобождая место на столе, сдвинул поднос с рябчиками от неё в сторону, а Ирина уверенно и чуть возмущённо вернула его на место перед собой. Я тихонько засмеялась.

Полина Андреевна подняла бокал шампанского, и с наслаждением чуть закатила глаза, выпивая его одним длинным глотком, как после долгой жажды. Если бы я решилась сделать то же самое, меня потянуло бы на смех, танцы, объятия – всё, чего мне нельзя было себе позволить. Я сидела прямо, аккуратно держа бокал, и мысленно похвалила себя за самоконтроль, хотя немного завидовала – наверное, я выглядела так, словно кочергу проглотила.

Анна Львовна прошла мимо, задев стул рядом, тот почти упал на меня, потянув за собой со стола салфетку и столовое серебро. Она даже не моргнула, легко извинилась и прошествовала дальше. Я улыбнулась, думая: как им всем удаётся быть собой в этом театре? Научиться бы мне поскорее управлять этим своим даром, да поскорее, чтобы иметь возможность есть голыми руками, выпить, если захочется, обнять, или даже… Совсем ни к месту и не ко времени вспомнился вдруг тот загадочный рыжий из кофейни. Я поспешно прогнала его из своих мыслей “Кыш, кыш!” и продолжала наблюдать дальше.

Татьяна Фёдоровна сидела напротив, стройная, с высокими скулами, чёрными волосами и колдовскими глазами. Я задержала взгляд на ней, восхищаясь холодной, яркой красотой. Она, как и я, предпочитала наблюдать со стороны, а не активничать. Я слегка подняла бокал, салютуя ей, и она ответила лёгким кивком и приветливой улыбкой.

В этот момент Победоносцев встал, поднимая бокал, и произнёс длинный, напыщенный тост. Я послушала несколько секунд, отметила отрепетированную высокопарную красоту речи.

Я потихоньку всё же осушила свой бокал. Маленькими глоточками. С непривычки мягкий огонь пробежал по жилам, ударило в голову. А когда Победоносцев проходил мимо меня, расслабленно процитировала:

– Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…

Наш “шеф” замер, не зная, как расценивать мои слова. Учитывая мои способности, он вполне мог счесть это за предупреждение. Я рассмеялась и извинилась – больше мне пить точно не стоило, раз на Бродского потянуло.

Мне отвели квартиру недалеко от Фонтанки, дом 32. Скромную, но с высокими потолками, большими окнами и странным, почти домашним запахом старого дерева и мыла. Я быстро поняла, что здесь уже пытались жить аккуратно – и, возможно, даже счастливо. Даже без перчаток я не чувствовала беспокойства. Это подкупало.

Первым делом я разложила вещи. Их было немного: одежда, которую мне выдали, несколько книг, письменные принадлежности. Перчатки – мои, родные, привычные – я сложила отдельно, почти торжественно. Старые привычки не исчезают от смены эпохи.

Фоновый шум был, но не давил. Я поймала себя на том, что впервые за долгое время не чувствую необходимости срочно бежать или прятаться.

Однажды я даже подумала, что могла бы родиться здесь.

Иногда я выходила гулять. Пешком. Без цели. Город принимал меня постепенно: мостами, набережными, лавками с запахом хлеба и кофе. В одной из таких кофеен я поймала себя на том, что автоматически ищу взглядом рыжие волосы. И усмехнулась. Глупость.

В очередной визит к Победоносцеву я уже чувствовала себя уверенно. Он выслушал мой краткий отчёт, задал несколько вопросов – больше для формы, чем по делу, – и вдруг откинулся в кресле.

– Ну что ж, Ксения Дмитриевна, – сказал он спокойно. – Пришло время кое-что прояснить. Помните, вы спрашивали про одного господина. Рыжеволосого.

Я подняла глаза.

– Помню.

Дверь за моей спиной открылась.

– Позвольте представить, – продолжил Победоносцев. – Это теперь ваша правая рука.

Рыжий парень вошёл без спешки, но уверенно. Тот самый: весёлые карие глаза, чуть заметные веснушки, лёгкая улыбка, будто мы уже были знакомы куда ближе, чем позволяли приличия. Он посмотрел на меня с откровенным интересом – без наглости, но и без смущения.

Я вдруг поймала себя на неожиданной мысли.

Кажется, жизнь в этом времени мне действительно понравится.

– Ксения Дмитриевна, – произнёс Победоносцев тем самым ровным тоном, за которым всегда скрывалось больше, чем казалось, – позвольте представить. Матвей Сергеевич Вяземский. Отныне – ваша правая рука.

Рыжеволосый мужчина, стоявший чуть в стороне, шагнул вперёд и коротко кивнул – без лишней церемонности, но с должным уважением.

– Сейчас Матвей Сергеевич сопроводит вас на квартиру, там и поговорите, – продолжил Победоносцев, затем перевёл взгляд на меня. – Никаких проблем? Лишних разговоров, подозрений?

– Нет, – ответила я. – В придуманную вами легенду все поверили.

Он слегка приподнял бровь, предлагая продолжить.

– Прибыла в Петербург из уединённого родового имения в Псковской губернии, – ровно перечислила я. – После ранней кончины родителей жила там постоянно. Цель приезда – вступление в наследство и улаживание дел по продаже небольшой земельной доли, оставленной покойной тётушкой. Ни одного лишнего вопроса.

– Прекрасно, – коротко подвёл итог Победоносцев.

Уже в экипаже, когда мы с Матвеем Сергеевичем остались вдвоём, я смотрела в окно. Показалась Фонтанка: сначала вода, мосты, отражения, затем фасад моего теперешнего дома.

Он был красив своей сдержанностью: светлый, с чёткими линиями, с потёками дождей на стенах, которые не портили, а будто подчёркивали его возраст и характер.

– Кстати, – подал голос Матвей Сергеевич уже перед тем, как экипаж остановился, – кем вы хотели бы, чтобы я представлялся, навещая вас? А навещать, смею заверить, придётся часто.

Я на мгновение растерялась, затем почувствовала, как к щекам подступает предательское тепло.

– Только… – сказала я поспешно, – только не родственником.

Он усмехнулся – едва заметно, краешком губ, – и больше ничего не сказал. Экипаж остановился, дверь распахнулась, и мы вместе вошли в парадное дома.

Матвей Сергеевич чуть склонил голову, принимая мой поспешный ответ.

– В таком случае, – сказал он спокойно, – позвольте мне представляться вашим адвокатом. По вашей легенде это ни у кого не вызовет вопросов. А я достаточно подкован юридически, если чьё-либо любопытство зайдёт дальше обычного. Это решение показалось мне удобным. Квартира моя была именно такой, какими, вероятно, и должны были быть съёмные квартиры того времени: аккуратной, сдержанной. Мебель добротная, но обезличенная – диван с прямой спинкой, стол у окна, пара кресел, комод, зеркало в тяжёлой раме. Всё словно ждало жильца, но не стремилось с ним сблизиться.

– Хотите чаю? – спросила я скорее по инерции.

Матвей уже устроился в кресле, оглядываясь без особого интереса, и вдруг усмехнулся – легко, почти заговорщически.

– Лучше кофе.

Я кивнула и, прежде чем двинуться к буфету, обернулась:

– Матвей… можно без отчества? Без формальностей. Хотя бы когда мы наедине.

Он закивал сразу, даже с облегчением.

– Конечно. Я сам хотел это предложить.

Я задержалась взглядом на его лице, словно собираясь с духом.

– Матвей, как получилось, что я видела вас раньше? В кофейне. Потом – по дороге к петроглифам.

Он помолчал секунду, затем ответил так же ровно, как и раньше:

– Вас ждали дольше всех. Именно вы сопротивлялись сильнее прочих. Не дару – себе. Тому месту, где вам следовало оказаться.

– Значит… вы можете перемещаться во времени?

Он покачал головой.

– К сожалению, нет. Но у меня есть небольшие способности. Ровно настолько, чтобы видеть вас. И – чтобы вы видели меня.

Он посмотрел прямо, без тени самодовольства.

– Смею вас заверить, кроме вас, меня там никто не заметил.

Примус был упрямым, но я уже научилась с ним справляться и вскоре на столе стояли две чашки с крепким, чуть горьковатым кофе. Я сделала первый глоток и почувствовала, как напряжение понемногу отпускает.

– И что мне делать дальше? – спросила я, глядя в чашку. – Я ведь сюда не прохлаждаться приехала.

Матвей отставил свой кофе и на секунду задумался.

– Есть одно тёмное дельце. Как раз по вашему профилю, насколько я сумел понять. Два дня назад в одном доходном доме на Литейной нашли мёртвой молодую женщину. Формально – несчастный случай: упала с лестницы. Но хозяин дома настаивает на расследовании. Говорит, после её смерти жильцы начали жаловаться на странные вещи: шаги по ночам, холод в запертых комнатах, зеркала трескаются без причины. Полиция списывает на суеверия, но… – он чуть прищурился, – слишком много совпадений.

Он сделал паузу, словно проверяя, слушаю ли я.

– Самое любопытное вот что: на ней было колье. Вернее, должно было быть. Его нашли рядом – аккуратно разложенным на полу, словно кто-то специально снял и расправил каждое звено. Не сорвано, не брошено, не спутано. Слишком аккуратно для вора, слишком осмысленно для случайного свидетеля. И никто не может объяснить, как оно вообще оказалось не на её шее.

Матвей посмотрел на меня испытующе.

– Полиция отмахнулась. А мне кажется, это как раз тот случай, когда одного прикосновения может оказаться достаточно. Хотите – поедем прямо сейчас.

Глава 5

В парадной было прохладно и гулко – звук шагов уходил вверх, к потолку, и возвращался обратно с лёгкой задержкой, будто дом раздумывал, стоит ли принимать нас. Я остановилась у первой ступеньки лестницы и вдруг поймала себя на том, что не спешу. Совсем.

– И что мне теперь делать? – спросила я, не оборачиваясь.

Матвей стоял чуть поодаль, не вторгался в моё пространство, не нависал – вообще вёл себя так, будто мы были не на месте преступления, а в музее, где экспонаты могут обидеться на резкое движение.

– Включайтесь, – ответил он спокойно. – Делайте то, что считаете нужным.

Вот так просто. Без инструкций, без наставлений. Я невольно усмехнулась: в этом времени мне, похоже, собирались доверять больше, чем я сама себе.

Я медленно сняла одну перчатку. Пальцы сразу ощутили прохладу воздуха – живую, влажную, пахнущую камнем и старым деревом. Помедлила. Потом сняла вторую. Сердце глухо стукнуло где-то под рёбрами, как перед прыжком в воду. Ведь я раньше никогда не снимала перчаток без необходимости. “Ксения, это – работа, вот и работай”

Закрыла глаза.

Сначала я просто коснулась ступени ладонью. Камень был тёплым, будто хранил в себе дневное солнце.Я поняла – это отозвался мой дар. И почти сразу – накрыло.

Не так, как раньше. Не резким ударом. Скорее – нарастающим шумом, как если бы кто-то медленно поворачивал ручку старого радиоприёмника.

…семь…

…девять…

…двадцать…

Цифры вспыхивали и гасли, не складываясь пока ни во что осмысленное. Потом – звук. Каблуки. Быстрые, нервные, сбивчивые. Женские. Чужое дыхание – частое, поверхностное.

Я провела рукой по перилам. Дерево оказалось гладким, отполированным десятками, сотнями прикосновений. И тут образ стал резче.

Колье.

Оно будто само всплыло перед внутренним взглядом – тяжёлое, сложное, с холодным блеском камней. Не на шее. Уже нет. Оно находилось в мужских руках. Широких, сильных. Эти руки не рвали, не срывали. Они раскладывали.

Медленно. Вдумчиво.

Звено к звену.

Как будто имело значение, как именно оно будет лежать.

Меня передёрнуло.