Читать книгу Мастер. Великое наречение. (Григорий Платонов) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Мастер. Великое наречение.
Мастер. Великое наречение.
Оценить:

4

Полная версия:

Мастер. Великое наречение.

Она осторожно потерла пальцем край повязки. Я принес сухое полотенце. На этот раз она взяла его сразу и вытерла руку сама.

В мастерскую зашли ненадолго. Веста оглядела верстаки, инструмент на местах, ящики с крепежом. Попробовала соотнести длину столешницы с шириной фургона и остановилась. Качнула головой, провела ладонью по доске.

— Ты здесь можешь работать, пока едем?

— Пока приходится ждать остановки. Есть место для одного узла, но я его еще не сделал.

Я показал короткую железную планку у внутреннего порога. Сели рядом; Ника принесла восковую табличку со старыми обмерами. Под приподнятой накладкой оставалось пустое посадочное место. Через металл я различал две связи: одна уходила в пол, другая обрывалась у светлого края, где еще предстояло что-то поставить.

Здесь можно было попробовать сделать «Спокойный ход», смягчить дорожную тряску. Готового устройства у меня не было. Я знал назначение, снял размеры; дальше нужно было искать, пробовать, проверять.

Веста спросила, удастся ли тогда в дороге сидеть за столом и писать. Я ответил, что на это и надеюсь. Она посмотрела на пустое место, затем на мое плечо.

— Потом покажешь, когда получится. Сейчас садись нормально, ты весь перекосился.

Я послушался. Хотел еще рассказать про связи, сравнить посадку с другими креплениями, но Веста уже устала.

Накладку закрыл. Ника убрала табличку на место.

На кухне Веста попросила оставить ее на минуту. Ника убежала за кошкой, я сел напротив. С улицы доносились голоса, слышно было, как у пекарни вытряхивают корзину. Веста смотрела на стол, потом спросила, кто еще знает о комнатах.

— Ника. Теперь ты.

Она кивнула. У меня уже готовились слова, что от нее больше ничего не скрываю. Такие удобные слова: произнести, взять за руку, дождаться улыбки. Я даже вдохнул, чтобы сказать, и замолчал.

— Что? — спросила Веста.

— О себе я еще не все рассказал.

Она откинулась на спинку стула.

Я смотрел на ее лицо. Она знала Ярко, молодого мастера. Целовала его, ждала его возвращения. Я хотел, чтобы ждала меня, и боялся открыть рот. Скажу про Романа, про семьдесят два года — кем стану для нее после этого? Я и сам не умел толком объяснить, что со мной случилось.

— Опять ждать? — спросила она.

— Да. Сейчас не смогу. Хотел сказать, что больше секретов нет. И чуть не соврал.

Веста отвела глаза к окну. Я сидел неподвижно. Впервые за весь разговор мне не хотелось заполнять паузу пояснениями про опасность.

— Тогда не говори, — ответила она наконец. — Только в следующий раз скажи прямо, что не готов. Ящики больше придумывать не надо.

Я кивнул. Она не протянула руку, и я не стал тянуться через стол. Немного погодя Веста попросила помочь ей спуститься: пора было менять повязку. Я позвал Дарью, проводил до комнаты и уже у двери спросил, можно ли прийти вечером.

Веста задержала мою здоровую руку.

— Приходи. Только посидеть. На сегодня ты мне достаточно показал.

Ника ждала в моей комнате. Пока меня не было, она расправила на постели узел из крепости и сложила отдельно грязное полотно. Чулки трогать не стала. Я развернул их, достал птицу и поставил рядом с ее рукой.

Одно крыло загнулось. Ника распрямила его ногтем, повернула птицу к окну. Я положил рядом письмо. На сгибе чернила немного стерлись: раскрывал я его много раз.

Девочка подержала лист, потом вернула мне.

— Это тебе.

Я кивнул, спрятал письмо за пазуху. В крепости особенно тяжело было после вечерней еды. Днем кто-нибудь приходил, спрашивал, спорил, было на что злиться. Вечером оставался стражник за дверью. Тогда я доставал лист и читал Никино «жду». Хотелось услышать ее голос, и я пробовал представить, как она произносит это слово. Даже сейчас стало трудно глотать.

Ника прижалась к моему здоровому боку. Я обнял ее и уткнулся носом в волосы. Птица стояла у нас перед коленями, наклонившись на одно крыло. Поправить ее было некому: девочка обеими руками держалась за мою рубаху.

Я дождался, пока она сама отодвинется, и сказал про завтрашний визит к Велину. Пообещал вернуться к обеду. Ника сразу посмотрела на сумку под скамьей.

— Ты тогда тоже ненадолго собирался.

Я замолчал. Очень хотелось сказать, что завтра все будет хорошо. Улыбнуться, потрепать ее по голове и заняться чем-нибудь, пока она не спросила еще. Но она смотрела на меня и ждала ответа. Я оставил руку у нее на спине.

— Помню. Я тогда думал, что пойду, посмотрю и вернусь. Ошибся.

Ника водила пальцем по шву моей рубахи.

— А если опять позовут?

— Пусть приходят сюда. Сейчас мне вообще ездить нельзя. К Велину пойдем с Мироном, вместе вернемся. Инструмент останется дома.

Она посмотрела на плечо, затем снова на сумку.

Я посадил ее рядом. Хотелось пообещать столько, чтобы она наконец перестала бояться. Но я и сам еще боялся. Достаточно было вспомнить, как за спиной шагнул стражник и закрыл проход. Даже плечо сразу заныло сильнее.

— Если разговор затянется, Мирон передаст Семену. Ты будешь знать, где я. А когда соберусь куда-нибудь дальше, сначала скажу вам обеим. До того, как соглашусь ехать.

Ника спросила, точно ли хранитель зайдет за мной утром. Я подтвердил. Она постояла возле скамьи, взяла птицу и унесла в свою комнату. Сумку все-таки передвинула подальше от двери.

Утром я спустился во двор без инструмента. Плечо после сна ломило; чтобы натянуть рукав, пришлось звать Семена. Я отвернулся, пока пекарь поправлял ткань под перевязью. Неловко было стоять перед взрослым мужиком, как мальчишка, которого одевают. Потом Семен спросил, не жмет ли у шеи, и я ответил, что теперь удобно. Поблагодарил его и помог расправить последнюю складку.

У Велина задержались до конца утра. Я рассказал, как меня увели с осмотра и удерживали у Боривоя. Служитель сверил записи, отдельно оставил спорные расходы. Пришлось вспоминать лица, последовательность шагов, кто где стоял. На одном месте я сбился и попросил воды. Велин подождал, пока допью.

О работе при княжеском дворе он тоже спросил. Я объяснил, что удалось проверить, чего мы пока не знаем, и отказался называть срок общей защиты на ходу. Повторять все это после вчерашнего было утомительно. Однако запись теперь оставалась в городе, рядом сидел Мирон, и никто не мешал нам уйти.

К обеду вернулись. Ника увидела нас от двери пекарни, постояла на пороге и побежала к Дарье. Когда я сел за стол, рядом уже стояла моя миска. Девочка устроилась напротив и почти весь обед рассказывала, как Мишка выманивал кошку из корзины. Я слушал, ел остывающую кашу и старался не улыбаться слишком заметно.

Первые дни я жил между домом и пекарней. В «Порог» заглядывал ненадолго: посмотреть готовые вещи, назвать новые сроки, поговорить с Ильей и Радимом. По дороге обратно уже уставал. Дома садился у окна, сердился на плечо и все равно тянул к себе какую-нибудь мелкую работу.

Ника возвращалась к своим делам, но за сумкой следила. Стоило мне достать мерку, как поднимала голову. Я начал заранее говорить, зачем беру инструмент. Иногда раздражался, потом вспоминал ее пальцы на ремне и отвечал еще раз. За несколько дней она спокойнее не стала; просто перестала каждый раз вставать и подходить ко мне.

Как-то Илья принес к ужину заготовку с новым упором. Я повернул ее к свету, примерил вторую деталь. Вот здесь убрать совсем немного — и можно повторить ход. Минут на десять работы. Я уже посмотрел, где сумка.

Из пекарни вышла Ника с хлебом. Увидела железо у меня в руках и замедлила шаг.

Я отлично знал свои десять минут. Пока разложишь, пока подгонишь, пока обнаружишь еще одну мелочь. Потом придешь, когда все поели, и удивишься, отчего девочка сидела у калитки. Ведь ничего плохого не случилось, работа всего лишь затянулась.

Заготовку я вернул Илье.

— Утром покажешь еще раз. Сейчас пойдем есть.

Он завернул железо и пошел умываться. У меня еще чесались пальцы; за столом несколько раз возвращался мыслями к упору. Потом Веста рассказала, как возчик попытался посчитать ей одну и ту же стоянку дважды. Она показала, с каким лицом он нашел ошибку в собственной записи, и я рассмеялся. Ника тут же потребовала объяснить, что смешного.

На третий день Семен привел человека, который смотрел зубы у его лошадей. Я сразу вспомнил работника Марфы. Еще на Сосновом дворе тот обещал передать человеку с Нижней улицы, что Сметке нужна помощь. Я попросил, выслушал ответ и потом так и не добился, чтобы ее осмотрели. Корм размачивал исправно. Этим и успокаивал себя.

Сметка потянулась мордой к моей ладони. Я погладил ее и отошел, когда Семен взялся держать голову. Лошадь вскидывала ее, переступала передними ногами; с моей рукой рядом лучше было не мешаться.

Пришедший долго осматривал зубы, показал пекарю натертую щеку и занялся острым краем. Сметке давали передохнуть. Я стоял у стены, слышал ее дыхание и вспоминал, как Хорван перед смертью попросил размочить корм. Про лошадь он думал, когда сам уже едва говорил.

Я находил дела срочнее, а Сметка каждый день жевала на больную сторону. Теперь хотелось дождаться, пока человек закончит, сколько бы это ни заняло.

После лечения мягкий корм велели оставить еще на несколько дней. За повторный осмотр договорились сразу. Я расплатился, попросил Семена запомнить день и только тогда подошел к яслям. Сметка взяла немного корма, пожевала, потянулась еще. Я стоял, гладил ее шею и почему-то боялся отойти раньше, чем она доест.

Тормозом занялись следующим утром. Под колесами стояли упоры, Сметка оставалась у яслей. Илья снял штырь, показал выработку, примерил новый, сделанный по прежним размерам с припуском на подгонку. Я сидел сбоку и следил за соединением. Несколько раз приходилось удерживать себя от попытки залезть под фургон.

Илья справлялся. После сборки мы проверили свободный ход, прижим колодок и возврат рычага. Новый штырь оставался на месте. До выезда предстояло повторить пробу с запряженной Сметкой, когда ей разрешат работу.

Старое железо Илья убрал в свой мешок. Штырь еще годился на небольшую поковку. Здесь даже гнутую скобу сперва относили кузнецу, потом решали, что с ней делать.

Заготовки для Вестиных ключей Илья принес вместе со штырем. Я дал ему ключ Хорвана для сверки, затем сам ходил примерять новые. Железо на бородках понемногу снимали по следу. Если ключ заклинит, Весте придется ждать меня у той самой двери.

К полудню оба замка открывались легко. Я подергал наружную дверь, еще раз отпер ее и поднялся в тамбур. Внутренний ключ проверил последним. Ника стояла в коридоре и ждала.

— Можно ей уже отнести?

Я взял связку.

— Давай вместе.

Веста разбирала записи под навесом. Увидев нас, отложила перо. Я положил ключи на стол возле ее руки. Хотел сказать что-нибудь хорошее, заранее даже примерял слова. Сейчас все показались слишком торжественными для двух железок на кольце.

— Оба проверил, — сказал я и тут же рассердился на себя. Еще бы сообщил, каким напильником подгоняли.

Веста взяла связку. Повертела, отделила ключи друг от друга.

— Теперь тебя не надо ждать?

— Нет. Входи, когда захочешь.

Она встала. До фургона дошла уже без помощи; возле скамьи я подал ей здоровую руку. Веста поднялась на подножку, открыла наружную дверь. Мы вошли следом, закрыли засов. Внутренний замок она отперла сама и вынула ключ перед тем, как переступить порог.

Я остался в тамбуре, пропуская Нику. Из кухни донесся стук поставленной на стол сумки. Веста положила туда свои записи, сняла куртку. Знала, что я еще снаружи, и все равно начала устраиваться. Я смотрел через дверной проем и улыбался, пока Ника не позвала меня зайти.

За столом Веста спросила, где встречать возчиков. Договорились оставить расчеты под навесом у пекарей. Приглашать кого-либо в дом пока будем после общего разговора. Дарье все это объяснить хотелось особенно, но Веста сама сказала, что повременит. Я поблагодарил ее. Новых обещаний хранить каждую тайну Хорвана требовать не стал.

Ника выслушала, уточнила про внутреннюю дверь: ее, как прежде, надо закрывать до того, как откроешь наружную. Потом потянула Весту посмотреть, куда можно повесить куртку.

К вечеру Веста принесла немного одежды. В моей комнате остановилась возле узкой кровати, оглянулась на перевязь.

— Двоим тут тесно будет.

Я и сам уже прикидывал, как лечь, чтобы не задеть ее ногу и свое плечо. Представил ночь, в которую мы оба боимся повернуться, и фыркнул. Веста засмеялась вместе со мной.

Вторая жилая комната была свободна. Мы решили попросить Радима устроить там постель. Пока Веста останется ночевать у Дарьи; та и с повязкой поможет. Я согласился, хотя очень хотелось услышать, что сегодня она никуда отсюда не уйдет.

Наверное, это было видно. Веста села на край моей кровати и позвала меня к себе. Я устроился рядом, здоровой рукой обнял ее за пояс. Она сама потянулась поцеловать. Я закрыл глаза и на какое-то время перестал думать, куда деть больной локоть.

Когда она отстранилась, я все еще держал ее. От близости было жарко, по спине прошла дрожь. Я давно не помнил себя таким: хотелось целовать еще, прижать сильнее, услышать, что она тоже не хочет уходить. И одновременно боялся показаться смешным, слишком жадным до ее внимания.

Веста провела пальцами по моим волосам и снова наклонилась ко мне.

Я крепче обнял ее здоровой рукой и только попросил не задевать плечо.

Остались до ужина. Веста рассказывала про свои поездки, я слушал, иногда спрашивал. Когда за стеной Ника позвала нас к Дарье, оба ответили не сразу.

На следующее утро в «Порог» принесли ручную тележку с разошедшимся углом короба. Радим снял обвязавшую его веревку, показал расколотую доску. Илья перебрал крепеж. Мы назвали хозяину цену и взялись за ремонт.

Я распределил работу, потом сел разбирать накопившиеся записи. Радим подгонял вставку, Илья делал скобы. Никто не ждал, когда у меня заживет плечо. После сборки нагрузили тележку, хозяин прокатил ее по двору; мы проверили угол и получили плату.

Можно было уходить. Я задержался возле двери, посмотрел на верстаки. Радим уже взял следующую заготовку. Илья даже не поднял головы. Вот ведь дурная привычка: сам хотел, чтобы дело шло без остановок, а теперь обидно, что без меня справляются. Я убрал руки от разложенных деталей, надел куртку и пошел к пекарям.

Веста под навесом договаривалась с возчиком. Часть поездок она передавала ему, сама оставляла за собой расчеты и обратный груз. Мужчина спросил, кому платить за разгрузку; она нашла нужную строку и дала ему переписать имя. Я сел сбоку и дождался, пока они закончат.

Кудрин пришел к обеду. Спросил про плечо, поздоровался с Вестой. Я смотрел, как он расстегивает сумку, и вдруг очень ясно вспомнил Глеба под навесом мастерской: «Кудрин объяснил, как вас найти».

Приказчик достал бумаги. Я остановил его.

— Это ты Глеба ко мне направил?

Кудрин поднял голову.

— Я. Он мастера искал.

— Ты его знал?

Приказчик убрал листы обратно в сумку, хотя завязывать ее не стал.

— По торговым делам. Про то, что с тобой вышло, узнал потом.

Мне хотелось спросить, удобно ли ему было потом спать. Сдержался. Если Глеб пришел с обычным предложением, Кудрин вполне мог дать адрес. Я сам принимал через него заказы и был доволен. Доказательств, что он знал о похищении, у меня не было.

Но промолчать тоже не мог. Кудрин сидел передо мной целый, сытый, собирался говорить о деле. У меня от дороги до пекарни разболелось плечо. Веста держала ногу на подставке. Я стиснул пальцы под столом.

— Он обещал оплатить работу и устроить семьи. Потом меня заперли, а к моим приехали с подводой. Твое имя он назвал сразу. Я потому и спрашиваю.

Кудрин посмотрел на Весту, затем снова на меня.

— Я ничего такого ему не поручал. И за него не ручался.

— Если снова будут звать к кому-нибудь, сначала приходи ко мне. Я сам решу, с кем встречаться.

— Хорошо.

Он помолчал, потом вынул первый лист. По большим сушильным коробам мы условились вернуться к разговору после моего выздоровления. Я еще не закончил расчет, и Кудрин согласился подождать. Следующую бумагу положил на стол, но ко мне пододвигать не стал.

Предложение прислал Мартын Резов, хозяин Ольхового двора. После подмыва там остановили грузовой подъемник. Паром продолжал ходить; тяжелые товары складывали внизу, поднять их к двору было нечем. За осмотр Резов предлагал двенадцать серебряных. Дорогу и ночлег оплачивал отдельно. Обещания починить устройство заранее не требовал.

Я уже хотел спросить, как крепилась опора. Если размыло берег, могло осесть основание. Тогда тянуть механизм было опасно. Но из короткой записи нельзя было понять даже того, какая часть подъемника пострадала.

Я потянул бумагу к себе и остановился. Вот так быстро. Минуту назад вспоминал, как меня заперли, теперь прикидываю, где бы встать и что осмотреть первым. Работа интересовала, и злость на Кудрина этому совсем не мешала.

Уезжать сейчас было рано. Одну ночь нормально не проспишь, пока найдешь положение для руки. Сметку еще раз должен посмотреть знающий человек. Нике я обещал обсуждать поездки дома. И все-таки очень хотелось съездить.

— Ты сам-то там был после подмыва? — спросил я.

— Нет. Разговаривал с человеком Резова, который привез запись.

Я попросил передать ему несколько вопросов: что именно остановилось, есть ли поврежденные части, кого можно расспросить на месте. Кудрин записал. О дороге обещал узнать в городе — до Ольхового двора ходили знакомые возчики.

Лист пока оставил мне. Ответ я обещал дать после разговора с домашними. За работу браться не согласился; речь шла только об осмотре, и условие это Кудрин при мне повторил в записи.

Когда он ушел, я еще немного сидел над бумагой. Веста дождалась, пока подниму голову.

— Хочешь ехать?

— Хочу. Уже прикидываю, где у них могло перекосить. И ехать страшновато, если честно.

— Подъемник-то тебя не похищал.

Я хмыкнул. Веста придвинула к себе лист.

— Посмотрим, кто там у Резова. И как ехать. У меня тоже дела остались.

Оттого, что она сразу заговорила о дороге, стало спокойнее. Я уже не собирался один, торопясь ответить, пока заказ не ушел. Можно было посидеть над записью, дождаться сведений, отказаться, если что-то окажется сомнительным.

Ника подошла позже, когда мы доедали. Увидела лист, спросила, опять ли работа. Я объяснил про пристань и подъемник. Она посмотрела на перевязь.

— Сегодня никуда не поеду, — сказал я. — И завтра тоже. Сначала лекарь посмотрит руку. Потом решим вместе.

Вечером Кудрин прислал сведения о дороге. До Ольхового двора было два дня пути. Мы с Вестой прикинули ближайшие дела и оставили на восстановление еще неделю. К этому времени можно получить ответ Резова и разрешение лекаря.

Ника останется у Дарьи. Я предложил ей это сам, спросил пекаршу при ней. Девочка согласилась, но сразу потребовала назвать день возвращения.

— К шестому дню после выезда вернусь. Если придется задержаться, пошлю весть Семену с первым обратным обозом.

Ника попросила, чтобы утром я повторил это при Дарье. Я обещал.

В дом мы поднялись уже после ужина. Веста первой взошла на подножку и достала ключи. Я придержал скамью, хотя Семен закрепил ее прочно. Наверное, просто хотелось хоть чем-нибудь помочь.

Наружную дверь она открыла сама. Подождала нас с Никой, закрыла засов, затем отперла внутреннюю. В коридоре сняла куртку и повесила на выбранное место. Я стоял рядом и думал, что еще совсем недавно придумывал причины оставить ее во дворе.

За кухонным столом Ника поправила фитиль своего «Светляка». В маленькой чашечке горело масло, металлический щиток отражал свет на бумагу. Ника уселась рядом со мной. Веста положила перед нами запись Кудрина.

Я дописал, что для осмотра понадобятся работники Резова: самому поднимать тяжелое мне пока нельзя. День приезда оставил предварительным, до повторного осмотра плеча. Веста прочла, спросила про ночлег и подвинула лист обратно.

Подпись поставил без спешки. Потом убрал бумагу к вещам, которые нужно было отнести утром. Ника предложила прямо сейчас сложить инструмент. Я посмотрел на нее и покачал головой.

— Успеем. До выезда неделя.

Она придвинула к лампе свое шитье. Веста осталась за столом, вытянув больную ногу. Я поправил ей подставку и сел рядом. Несколько раз ловил себя на том, что все еще улыбаюсь.

Глава 6


Утром Ника сама принесла мою сумку к фургону. Поставила на скамью, придержала, пока я проверял застежки, и осталась рядом.

За двенадцать дней после возвращения она ни разу не проспала мой уход. Иногда выбиралась в коридор босиком, со следом подушки на щеке, лишь бы спросить, куда я собрался. Теперь стояла одетая, причесанная, смотрела, как Илья привязывает инструмент. Я все ждал, что она попросится с нами.

— В шестой день, — сказала она.

— К вечеру. Дарья помнит. Семен тоже.

Ника кивнула. Вчера мы снова обсудили, с кем придет весть при задержке. Я присел и обнял ее здоровой рукой.

Она уткнулась мне в шею. Я задержался, потом все-таки отпустил. На мгновение очень захотелось остаться. Пусть Резов ищет другого мастера, у меня и в городе дела найдутся. Сказал бы сейчас Илье отвязать ящик, отвел Сметку к яслям — и можно завтракать. Ника перестала бы так старательно держаться.

Илья полез на облучок. Плату за дни в дороге я выдал ему вчера. В Ольховом дворе ждали нас. Да и сам я хотел увидеть подъемник: перед сном снова доставал запись Кудрина, прикидывал устройство. От этого сейчас было особенно неловко перед девочкой.

Ника убрала с моей куртки прилипшую нитку.

— Ты там под повозки не лазай.

— Лекарь тоже самое говорил.

— Вот и слушайся.

Я поцеловал ее в лоб и выпрямился. Дарья увела девочку к крыльцу. Шпулька уже лежала у пекарши на плече и пыталась перебраться за ворот. Ника полезла снимать кошку; я отвернулся, пока она была занята.

Костоправ накануне разрешил ехать. Рубаху я уже надевал сам, но при попытке поднять локоть приходилось стискивать зубы. Перевязь старик велел оставить, тяжелую работу поручить Илье.

Веста съездила с Савкой к городским складам. Нога к вечеру припухла, за ночь отек сошел. Утром она решила ехать с нами до первого ночлега. Станет хуже — договорится об обратном месте в обозе.

Возразить хотелось. Потом она раскрыла сумку и еще раз сверила запись о товаре, который собиралась посмотреть на переправе. Я придержал ей подножку. Веста поблагодарила, поднялась сама и устроилась за облучком. Ее собственная поездка почему-то все еще не укладывалась у меня в голове: стоило взглянуть на повязку, как я начинал решать, что для нее лучше.

В «Пороге» оставались две починки и заготовки к коробам. Радим уточнил, кому что выдавать, забрал записи и пошел открывать мастерскую.

Сметка жевала у ворот. После повторного осмотра ей разрешили работать; тормоз мы испытали с запряженной лошадью и нагруженным фургоном. Я погладил ее шею и поднялся на облучок.

Савка вез глиняную посуду в корзинах Марьи. Я уже знал, сколько битья он сберег благодаря ее наречению, но между горшками он все равно проложил солому. Место для нашего железа освободил возле переднего борта. Илья правил Сметкой, я устроился рядом, Веста села за нами на приготовленную подушку, вытянув ногу.

Из ворот я оглянулся. Ника стояла возле Дарьи и махала обеими руками. Я поднял здоровую. Девочка махала, пока за поворотом не скрылась пекарня. Уже на улице потянулся к нагрудному карману. Пусто, конечно. Позвонить вечером здесь некому и нечем. Ника узнает обо мне только то, что успеет передать человек, проехавший эту же дорогу. Я вытащил руку и сердито поправил ворот.

За городом дорога пошла вдоль полей. Возле поворотов колеса размяли обочину до черной каши. Илья пропускал такие места шагом. От толчков под перевязью ныло, но терпеть можно было.

Илья спросил, объезжать ли лужу справа. Я с неожиданным удовольствием ответил, что лучше слева: там колея мельче. Он послушался. Ни у кого спрашивать разрешения нам не понадобилось. Потом я еще полчаса рассматривал поля и ничего не считал.

Ближе к полудню Савка поравнялся с нами. У развилки возчики разворачивали длинный воз. Один придерживал лошадей, другой вытаскивал из грязи заднее колесо с помощью жерди. На прямой дороге стояла женщина с пустой корзиной и бранилась с обоими.

Савка окликнул знакомого. Тот ответил, не выпуская жерди: к Ольховому больше не идут, переправятся выше. За обход хозяин доплатит, за лишнюю стоянку пока спорят.

Когда колесо выкатили на твердое, женщина подняла корзину и ушла к покосившемуся навесу. На его прилавке сохранились два темных круга от горшков. Больше ничего не было.

— Тут горячее брали, — сказал Савка. — До следующего двора успевали...

bannerbanner