Мастер. Великое наречение.

Вышли вместе с Мироном. На лестничной площадке я оглянулся. Стражник остался у княжеской двери.

В своей комнате я забрал узел. Лекарь подтянул перевязь и велел в дороге держать локоть на опоре. Я поблагодарил его. Он положил в узел чистое полотно и спросил, найдется ли в городе кому меня осмотреть.

— Найдется, — ответил Мирон.

Ладко ждал у сходней. Перевязанную кисть прятал под отворотом рукава. Вынул тетрадь из-под мышки, раскрыл на перилах. Между страницами лежала вчерашняя копия. В нижнем углу он дописал, когда проверили проход и кто держал мерник.

— Вот здесь я правильно понял? — Он показал на порядок снятия подпорок.

Я прочитал. Все было верно: сначала вернуть штатное крепление, проверить положение, затем убирать временные упоры. Ниже Ладко отдельно отметил, что перед движением боковые распорки надо снять. Я подтвердил. Мастер закрыл тетрадь и спросил, куда обращаться, если встретит еще одну сбитую опору.

— В мастерскую. Принесешь размеры, посмотрим.

Это я мог ему обещать. Ладко не требовал ни дня, ни часа.

Внизу на земле стояли городские стражники и люди Велина. Сходни были опущены до упора; один из сопровождающих уже поднялся на нижнюю ступень. Остальные оставили свободное место между лестницей и подводой. В сторону дороги выставили еще двоих. У городской телеги находился хранитель с переносным Фонарем.

Я задержался у поручня. В прошлый раз здесь двигались доски, снизу бежала Веста, ремень врезался в живот. Сейчас крепость стояла на колодках. Нижний конец сходней лежал на земле, никто его не поднимал. Я надавил сапогом на первую ступень и только потом перенес вес.

Мирон пошел впереди, Илья нес сумку. Я спускался боком, здоровой рукой держался за поручень. На середине остановился. Снизу виднелись колея и край дорожного щита. Я перевел взгляд на спину Мирона и пошел дальше.

Городской стражник подал руку. Я ухватился за его предплечье и сошел с последней ступени.

Под ногами оказалась утоптанная земля. У телеги Семен придерживал передок, чтобы я мог сесть, но я попросил подождать. Несколько шагов прошел сам. Ни один княжеский человек за мной не двинулся. Только Мирон окликнул, показал, где заканчивается проверенное место возле городского Фонаря.

Я остановился внутри отметок. За спиной стояли свои. Теперь, чтобы утащить меня обратно, княжеским стражникам пришлось бы спуститься и пройти через них. Люди Велина держались возле сходней, пока я устраивался на подводе.

Ладко с работником пошел за моим Фонарем. Мирон проверил, что на вчерашней площадке никого не осталось, и разрешил его перенести. Работник поднял основание вместе с закрепленным источником; Ладко придержал упаковку здоровой рукой. У телеги они уложили Фонарь на солому и стянули ремнем, чтобы в дороге не било о борт.

Прежде чем его накрыли, я коснулся основания. Связь с источником различалась так же ясно, как до перевозки сюда. Проверил знакомое место возле крепления, задержал ладонь. В первый день в этом мире я бы долго искал, откуда взялось такое ощущение. Сейчас просто попросил подложить ткань под пряжку, чтобы она не била по оправе.

— За Фонарь спасибо, — сказал я.

Он кивнул, прижал тетрадь к боку. На прощание подал здоровую руку. Мы пожали друг другу пальцы, стараясь не задеть повязок.

Возница дождался, пока сядет Остей. Люди Велина отступили от сходней, двое пошли перед лошадью. Подвода тронулась. На первой выбоине я прижал локоть к свернутому полотну и выругался сквозь зубы.

Семен оглянулся.

— Придержи там. Он сейчас весь высыплется.

Возница сбавил ход. Илья подложил мне под бок свою сложенную куртку. За крепостным ограждением уже запрягали волов; работники тащили к подводам снятые с настила канаты. Один крикнул, что забыл еду, и побежал обратно к кухне.

Я видел Боривоя возле верхних перил. Он разговаривал с распорядителем, показывал вдоль дороги. Ни вслед нам, ни в сторону моего Фонаря больше не смотрел. Потом за поворотом его закрыли высокие борта.

Человек с мешком попросил посторониться. Встречная подвода прижалась к краю, возница выбирал, как объехать глубокую колею. Я держал ладонь на своей сумке. Когда она начала сползать, подтянул ее ближе и засунул ремень под край сиденья.

У городских ворот служитель показал запись и назвал тех, кто едет. Караульный подошел к телеге, взглянул на меня и отступил. Лошадь потянула под свод. Я поднял голову: над нами еще виднелись следы недавней починки, на светлом дереве темнели шляпки крепежа.

За воротами Мирон предложил сначала поехать к Велину. Тот ждал рассказа и хотел поговорить без княжеских людей. Мне предстояло объяснить и удержание, и вчерашнюю пробу; одного листа с размерами было мало.

Я посмотрел вдоль улицы. До поворота к пекарям оставалось совсем немного.

— Завтра утром, — сказал я. — Передай, пожалуйста. Сегодня к своим.

Мирон помедлил, затем кивнул вознице. Тот повернул к знакомой улице.

Я заранее приготовился еще раз объяснять, почему сейчас не могу. Уже вспомнил, чем обязан Велину, и подумал, что можно потерпеть еще час. Но подвода ехала к пекарне. Никто со мной не спорил.

Из пекарского двора пахло горячей коркой. Раньше запах доходил до поворота только при попутном ветре; сегодня калитка и большие ворота стояли открытыми. Мишка высунулся наружу, увидел нас и убежал назад.

Я начал вставать еще на ходу. Семен ухватил меня за рубаху у пояса и усадил обратно.

Ника выбежала следом за Мишкой. Сначала неслась к нам, потом вдруг сбавила шаг. Глядела на перевязь, на то, как я придерживаю локоть, и остановилась у колеса. На шее под воротом бугрились ключи.

— Помоги слезть, — попросил я.

Она сразу протянула обе руки. Здоровой рукой я ухватился за край телеги. Ника придерживала меня за рубаху; основную тяжесть принял Илья, который уже стоял на земле. Девочка все равно упиралась ногами, пока я не оказался рядом.

Присесть на корточки не получилось. Под навесом стояла скамья; я дошел до нее, сел и развел здоровую руку. Ника осторожно придвинулась к боку, уткнулась лбом мне в грудь. Я обнял ее. Она постояла так, затем обхватила меня поперек живота.

— Здесь можно?

— Можно. Только с той стороны пока не тяни.

Руки у нее сомкнулись крепче. Сквозь рубаху на живот давили ключи. Я поправил ей ворот, чтобы тесьма не врезалась в шею, и уткнулся губами в волосы. Ника постояла так, потом попыталась забраться рядом на скамью. Обычно я подхватывал ее под мышки. Сейчас пришлось подвинуться и подставить колено.

Она устроилась у моего здорового бока. Я опустил подбородок ей на макушку. Хотелось спросить, плакала ли ночью, хорошо ли ела, кто укрывал ее перед сном. Вместо этого только гладил по спине и ждал, пока она сама заговорит.

— Ты ел?

Я попытался вспомнить утро. Кружка воды у князя, еще одна после Ильиных записей. Миску в комнате вроде приносили, но я ее оставил на скамье.

— Похоже, забыл.

Ника повернулась к двери пекарни.

— Дарья! Он не ел!

Изнутри ответили, что уже несут. Девочка опять прижалась ко мне. На щеке у нее была светлая полоска муки; я провел большим пальцем, размазал ее еще шире. Ника стерла след рукавом.

Веста ждала у стены, на другой скамье. Под больной ногой стояла низкая подставка с подушкой. Край юбки был подвернут над щиколоткой, бинт пожелтел возле пятки. Она держалась ладонью за край сиденья и, похоже, собиралась встать.

Я поднял здоровую руку. Сам подошел к ней, пока Ника придерживала меня за рубаху. Веста подвинулась, освобождая место. На ладони у нее остались заживающие ссадины; пальцы она сгибала осторожно.

Я сел рядом, здоровой рукой коснулся ее щеки. Под большим пальцем была теплая кожа. Веста наклонила голову, прижалась к ладони, и я потянулся к ней. Плечо тут же заныло. Она сама придвинулась ближе и поцеловала меня.

Я успел только закрыть глаза. Потом устроился боком, обнял ее за пояс и задержал возле себя. От волос пахло дымом пекарни. Хотелось так посидеть, пока она сама не отодвинется.

Веста поправила мою перевязь. На пальцах виднелись ссадины, возле запястья — полоска новой ткани. Я потянул ее ладонь к губам, поцеловал целое место выше повязки.

— Перепугал ты нас, — сказала она.

Я кивнул. Прижать ее сильнее было больно, отпускать не хотелось.

— Как нога?

— Ходить могу. Далеко пока запрещают. Ты тоже хорош.

Я посмотрел на ее ногу. Подставку Семен подогнал по высоте скамьи, сверху положил сложенную ткань. Веста проследила за моим взглядом и сама поправила пятку. Я выдохнул и тихо сказал, что очень хотел домой.

— Знаю, — ответила Веста.

Дарья принесла миску. Пар поднялся над кашей, в углублении возле края таяло масло. Следом Мишка поставил воду и хлеб. Я взял ложку, но Ника все еще держала меня за рукав, и пришлось попросить ее сесть с другой стороны.

Пекарь передал Дарье кошель и бумаги, Вестину часть положил рядом с ней. Она проверила запись и убрала деньги в сумку. Дарья пересчитала свое у двери. Расчет закончила быстро и сразу вернулась к нам с чистым полотенцем.

Про Глеба рассказал коротко: поручение отменено, возницу предупредили. Семен подтвердил, что все слышал сам. Ника достала ключи и положила мне на ладонь, придерживая тесьму у шеи.

— Я их никому не давала.

— Знаю. Ты правильно сделала, что позвала Семена.

— Мишка побежал.

Я поблагодарил Мишку. Он пожал плечами, но возле стола задержался. Дарья сунула ему хлебную корку с маслом и отправила за чистыми кружками.

Есть одной рукой оказалось удобно, пока не дошло до хлеба. Веста отломила ломоть, положила возле ложки. Ника пододвинула воду, затем сползла со скамьи за полотенцем, которое Дарья оставила на столе. Я попросил Семена подать его и позвал девочку обратно.

Она села, но все смотрела по сторонам: где моя сумка, куда понесли Фонарь, не надо ли еще чего принести. Я отложил ложку и придержал ее возле себя.

— Посиди со мной. Вон сколько взрослых, помогут.

— Ты сегодня опять уйдешь?

— Сегодня буду здесь.

Ника помолчала, затем попросила кусок моей корки. Я подвинул ей хлеб. Кашу доедал медленно; впервые за утро никуда не торопился.

Илья занес инструмент под навес и вернулся за Фонарем. С Мироном они выбрали место для основания, выставили его. Хранитель зажег источник, затем обошел край с мерником. После перевозки границу требовалось найти заново.

Из сумки Мирон достал песочные часы. Поставил на полку, показал Семену, как отмерить два часа до гашения. Пекарь повторил, затем позвал работника: если сам отойдет к печи, тот присмотрит. Шесть часов запаса будут считать уже с погашенного фитиля.

Я следил за ними из-за стола, пока Веста не спросила, надо ли мне туда.

— Они справятся, — ответил я и взял еще хлеба.

От яслей фыркнула Сметка. На губе у нее налипла размоченная мякина. Семен провел ладонью по лошадиной шее и сообщил, что корм дают мягкий, как договорились. Про зуб нужно будет позвать знающего человека. Я кивнул. Сметка дожевала, потянулась мордой к пустому ведру. Мишка взял его по дороге за кружками.

У заднего колеса спала Шпулька. Илья перешагнул через нее с пустой упаковкой; кошка даже головы не подняла. Ника принялась рассказывать, где ее сегодня нашли утром и как она залезла в корзину с полотном. Я слушал про кошку, смотрел на свою лошадь, на дверь фургона и каждый раз возвращался глазами к Вестиной ноге на подставке.

Мирон подошел попрощаться. К Велину он собирался сейчас, про мое плечо обещал рассказать. Осмотреть его просил сегодня. Семен уже послал за тем стариком, который помогал Весте.

Я поблагодарил хранителя. Мирон положил ладонь мне на здоровое плечо, сжал и ушел к калитке.

Илья возвращался в мастерскую. Отложенные вещи пока оставит на месте; новые сроки мы назначим после осмотра плеча. Я попросил об этом передать Радиму. Парень кивнул, забрал с телеги свою куртку. Мою сумку поставил на скамью рядом со мной.

Ника проводила его до калитки. Когда вернулась, первым делом проверила, где лежит инструмент. Затем забралась рядом и прислонилась ко мне.

К полудню Веста начала чаще поправлять ногу. Дарья заметила и предложила вернуться в комнату, где та лежала после падения. Приподнять ногу там удобнее. Веста согласилась; Семен перенес подставку, Дарья помогла ей дойти.

Я остался с Никой под навесом. Девочка подобрала мой узел и спросила, можно ли отнести в дом. Я попросил положить на постель. Она прижала сверток к груди и пошла к фургону.

У подножки Ника достала ключи. Открыла наружную дверь, забралась в тамбур и прикрыла за собой. Я смотрел на потертые доски. Глеб уже привез людей и велел запрягать Сметку. До внутренней двери они не добрались. Она запиралась обычным замком. Получи он ключи, вошел бы следом за Никой.

Хорван просил никого не впускать. Даже Матвея. Я хорошо помнил его пальцы на своем рукаве и то, как нагнулся к нему, чтобы расслышать последние слова.

Слово я ему дал. Потом еще и Весте пообещал рассказать. Она помогала Нике сберечь фургон, сама стояла перед Глебом на одной ноге, а я все еще решал, когда позволить ей узнать, что она защищала. Представил, как опять останавливаю ее у ступеньки. Нет. Этого я больше делать не хотел.

Ника вышла, заперла дверь и подергала ручку. На пороге пекарни появилась Дарья, позвала ее за яблочным пирожком. Я сказал, что посижу с Вестой в комнате. Девочка посмотрела на мой инструмент, оставленный у скамьи, затем побежала к Дарье.

В комнате Веста уже устроилась у окна. Под больной ногой лежало свернутое одеяло. Я спросил, можно ли войти, закрыл за собой дверь и придвинул табурет. Отсюда было слышно, как в пекарне принимают хлеб, но нас никто не видел. На всякий случай я сел ближе к Весте, чтобы говорить тихо.

— Помнишь, ты просила самому прийти и рассказать?

Она перестала поправлять одеяло.

— Про то, что осталось от Хорвана?

Я кивнул. Веста провела пальцем по шву, расправила загнувшийся угол.

— Ты умаялся. Можем вечером.

— Я уже откладывал. Посижу немного — и расскажу. Потом сама решишь, хочешь ли посмотреть.

Веста посмотрела на дверь, затем на меня. За стеной Ника что-то спросила у Дарьи, та ответила; обеих было слышно едва-едва.

— У тебя опять что-нибудь у двери сложено?

— Там свободно.

Она протянула руку. Я взял ее ладонь, стараясь не задеть ссадины.

— Тогда рассказывай, — сказала Веста. — Мы пока посидим.