Читать книгу Выгодная партия (Глеб Носферат) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Выгодная партия
Выгодная партия
Оценить:

3

Полная версия:

Выгодная партия

Тесса ахнула.

— За герцога, — пояснил Эдмунд. — Единственного приличного человека во всей книге. Человек спрашивает бумаги у господина, который три недели живет у него в доме под чужой фамилией, — и он чудовище. Нет, помидор. Обещаю вам, мисс Пеллам, спелый. Сам выберу на рынке, с утра, пока не помяли.

— Господин Эш!

— Голубчик, — в голосе миссис Хорнби впервые прозвучало сомнение, — вы шутите?

— Разумеется, госпожа, — сказал Мартин Эш и улыбнулся.

Он не шутил. Но это было не ее дело.

«Курьер» он прочел в тот же вечер, в той же гостиной, пока дамы обсуждали, можно ли поручать брачные дела агенту, который не читал «Маску и розу», и пришли к выводу, что можно, но с оговорками.

Газета лежала на столике у окна, вчерашняя — та, где «Братья Пеллам» стояли в списке четвертыми; в среду он дочитал ее только до списка. Он взял ее, чтобы сделаться невидимым в гостиной, где о нем говорят.

Третья полоса. Городская комиссия по Хейлфорду начала слушания. Господин Артур Вентмор, владелец предприятий, заявил, что дом Вентморов «предоставил комиссии документы полностью, без изъятий». Дом Варренхольмов от пояснений воздержался. Ревизия подрядов продолжается.

Без изъятий.

Это были его слова: «полностью, без изъятий», у двери Мэя, за тридцать пять тысяч крон. Теперь их говорил городской комиссии Артур Вентмор, а Эдмунд сидел в гостиной на Ивовой, в жилете с чужими инициалами, и читал собственную фразу под чужим именем.

Ниже, в хронике, петитом:

«Самозванец на похоронах Вентмора. Как стало известно из источников, близких к семье, молодой человек, явившийся в Вентмор-Грейндж в ноябре под видом сына покойного, был разоблачен и бежал. По словам господина Виктора Вентмора, племянника покойного, самозванец был человек бледный, напудренный, с дешевым лаком на волосах, и его раскусила бы любая горничная. Полиция уведомлена».

Бледный. Напудренный. Лак.

Эдмунд перевернул страницу, будто на ней не было ничего интересного.

Виктор. Болван. Всегда был болваном. Этот человек проиграл самозванцу на бильярде, занял у него тридцать крон под расписку, и этот человек рассказывает газете, что самозванца раскусила бы любая горничная. Смуглого, без всякой пудры, который сидит сейчас посреди гостиной в зеленом жилете, и Бетти дважды подливала ему чаю.

Еще ниже, совсем мелко, между объявлением о пропавшей собаке и расписанием «Золотой стрелы»: «Господин Альбрих Морроу приветствует перемены в столичном управлении и объявляет о возобновлении иска к брокеру Хатторну, ответственному за крах фонда Северная жила».

Он сложил газету.

Сложил аккуратно, по сгибам, положил на столик и взял чашку. Миссис Хорнби тем временем объясняла Гонории, что мальчику надо дать срок: «Он прочтет первый том и все поймет, у него грустные глаза, а люди с грустными глазами всегда понимают».

Самозванец на похоронах. Брокер Хатторн. Полностью, без изъятий.

Три его имени в одной газете, и ни одно из них не было Мартином Эшем. Мартина Эша обсуждали вслух, и никто в этом доме не видел в нем никого, кроме человека, который не читал «Маску и розу».

Безопасно. Так безопасно ему не было нигде и никогда.

Он поставил чашку и положил ладонь на грудь, будто поправлял жилет. Под ладонью, под медальоном миссис Хорнби, хрустнула сложенная вчетверо бумажка: тридцать крон, клякса и подпись Виктора Вентмора под словами «господину Н. Блэкмору».

Единственная бумага в Велмонте, на которой самозванец с похорон и Мартин Эш были одним человеком. Он таскал ее при себе с ноября — тридцать крон есть тридцать крон, — и сейчас она лежала в двух шагах от Бетти, которая разносила чай, и в трех — от миссис Хорнби, которой ничего не стоило расстегнуть на нем сюртук при всех.

— Голубчик, — сказала миссис Хорнби через всю гостиную, — что это вы за сердце держитесь?

Глава 12: Проверка

Капитан пришел в контору в понедельник утром, без записки, вошел и не сел. По этому Эдмунд и понял, зачем он пришел: клиент, по его опыту, садился сразу, стоял тот, кто пришел смотреть.

— Господин Эш.

— Господин капитан! Какая честь. Прошу, садитесь, вот кресло, лучшее, в нем сидела миссис Хорнби.

— Я ненадолго. Шел мимо.

Капитан огляделся: углы, окно, дверь, шкаф. Когда-то по службе его этому учили, и он ничего не забыл, кроме, может быть, зачем.

— Скромно у вас.

— Скромно, — с готовностью согласился Эдмунд. — Вы сразу заметили. Я недавно в столице.

— Да. Гонория говорила. Дьюпорт.

— Девять лет в Дьюпорте. Там у меня было три комнаты и два клерка, и над дверью вывеска в пять футов. А здесь, видите, начинаю заново. Сватать в столице, господин капитан, совсем не то, что в провинции. В провинции все друг друга знают, а здесь всякого приходится проверять. Вот как вы сейчас.

Капитан посмотрел на него. Эдмунд смотрел в ответ, приветливо и с уважением.

— А здесь давно?

— С начала декабря.

Капитан кивнул. Он подошел к конторке, посмотрел на книгу записей, которая лежала раскрытой на деле одиннадцатом, — Эдмунд держал ее раскрытой всегда, на одиннадцатом, потому что одиннадцатое было самое скучное, — и провел пальцем по полке над конторкой, где стояли справочники.

Пыли не было. Эдмунд стирал ее каждое утро. В конторе с пылью видно, что она старше, чем притворяется, в конторе без пыли — что моложе. Он долго решал, что хуже, и решил, что честнее стереть.

Капитан посмотрел на палец.

— Чисто, — сказал он.

— Вы наблюдательны, господин капитан. Первым делом пыль — это по-военному. Миссис Хорнби, к примеру, на нее и не взглянула, а вы сразу. Военный глаз.

— Табличка у вас новая.

— Новая! Вы и это заметили. Повесил десятого.

— Блестит.

— Латунь, господин капитан. Я ее чищу по утрам, вместе с полкой. Если угодно, могу показать, чем. Мел и немного уксуса. В Дьюпорте все так чистят, там от моря латунь зеленеет за неделю.

— Не нужно.

— Как угодно.

— Да. — Капитан посмотрел в окно и, видно, вспомнил, зачем пришел. — Я, собственно, об условии. О хранителе. Гонория говорит, вы советовали.

— Я не советовал, господин капитан. Я упомянул, что так делают.

— Так делают. — Он повторил это без выражения.

— В Дьюпорте так делают все приличные семьи. И, представьте, ни один жених еще не обиделся. — Эдмунд подумал. — Ну, один обиделся. Но он потом оказался должен половине порта, и тогда уж обиделись на него.

Рука капитана сама нашла кольцо.

— А кто этот хранитель? Лэнгли и кто-то.

— Пирс. Контора в Кэндлвике. Миссис Хорнби рекомендовала. Я там был однажды, сопровождал миссис Хорнби, но смотрел, признаться, больше на миссис Хорнби, чем на контору. Говорят, солидные люди. Хотя вы, господин капитан, на слухи не полагайтесь. Человек вашей проницательности за пять минут на месте увидит больше, чем я за месяц расспросов. Съездите и посмотрите сами. И на пыль, и на табличку. И на печать.

— Миссис Хорнби. — Капитан впервые чуть улыбнулся, и улыбка вышла нехорошая. — Миссис Хорнби рекомендует и вас.

— Миссис Хорнби — очень добрая дама.

— Она — да.

Он постоял еще. Потом взял со стола визитную карточку конторы, посмотрел на нее и положил обратно, точно на то же место.

— Вот и я говорю, — продолжал Эдмунд задушевно. — Добрая. Доверчивая. Ей что ни скажи. Хорошо, что при ней есть люди с характером, которые все проверят своими глазами и не дадут…

— Я не нуждаюсь в ваших советах!

Это вышло громко. Громче, чем полагается в чужой конторе, и капитан сам это услышал. Он выпрямился, одернул сюртук, и лицо у него стало служебным.

— Прошу прощения. Я… Погода нынче, господин Эш. Сырость. Всего доброго.

Он пошел к двери.

— Господин капитан. — Эдмунд поднялся. — Если у вас есть сомнения относительно условия, я готов его убрать. Это ваша помолвка, не моя.

Капитан остановился в дверях.

— Нет, — произнес он после паузы. — Гонория хочет. Пусть будет.

И вышел.

Эдмунд сел.

Он смотрел на визитную карточку, которую капитан положил точно туда, откуда взял.

— Ну конечно. Точно на место. Чтобы никто не подумал.

Значит, капитан смотрел. Нашел патент на стене, табличку на двери, книгу на конторке и пыль, которой не было. Больше находить было нечего: все было настоящее. Именно поэтому капитан ушел не успокоенный.

Слишком чисто.

Из такой конторы Эдмунд и сам ушел бы недовольным. Капитан смотреть умел. Не головой — болван, обыкновенный болван со шрамом, — а нутром. И нутро у него было натренировано на чужом.

«Гонория хочет. Пусть будет».

Не «мы хотим». Не «я согласен». «Гонория хочет».

В Кэндлвик капитан поехал в тот же день.

Эдмунд узнал об этом от Уолли вечером, когда зашел в контору Лэнгли и Пирса через заднюю дверь, как заходил каждый вечер в шесть, чтобы проверить книгу и выдать Уолли на завтрашний обед.

— Приходил господин, — доложил Уолли. — Военный. Спрашивал управляющего.

— Что вы сказали?

— Что господин управляющий в отъезде.

— А он?

— Спросил, когда вернется. Я сказал, что господин управляющий в отъезде. Спросил, кто такой господин Лэнгли. Я сказал, что господин управляющий в отъезде. — Уолли подумал. — Он еще спросил, принимаю ли я на хранение. Я сказал: принимаю, по описи, под расписку, на срок. Выдаю только владельцу, лично, по бумаге. Он спросил, что у меня хранится. Я сказал, что это не его дело.

Эдмунд посмотрел на него.

— Вы так сказали?

— Я сказал: сударь, сведения о вкладах третьих лиц конторой не разглашаются. — Уолли слегка покраснел. — Это я в уставе прочел. Там на первой странице. Я его выучил, когда скучно.

— Вы выучили устав.

— Там немного. Тарифы я тоже выучил. — Он помолчал. — Он спросил, сколько стоит. Не сказал что, просто — сколько стоит. Ну, я ему и прочел. По весу, по описи, по сроку, с опечатыванием и без, и за ценные бумаги отдельно. Он долго слушал. Потом сказал: «Довольно». А там еще оставалось про бессрочное хранение.

— Жаль.

— Я тоже так подумал, господин управляющий. Там самое интересное. — Уолли вздохнул. — Потом он еще долго стоял. Смотрел на дверь. На замок. На печать на столе. Потом ушел.

— Он что-нибудь оставил?

— Ничего. — Уолли подумал. — Он мне не понравился, господин управляющий. Он смотрел не как клиент. Он смотрел, как смотрят, когда хотят взять. У нас на Южном вокзале так смотрели на чемоданы. Не те, кто нес, а те, кто рядом стоял.

Эдмунд выдал ему на обед две кроны вместо одной.

Он шел домой пешком, через Кэндлвик, и думал об Уолли Бриггсе, который за тысячу крон выучил устав, потому что было скучно, и о капитане, который стоял перед его дверью и слушал тарифы.

Две конторы, два патента, две таблички, две книги. Капитан обошел обе за один день и не нашел ничего. Все, что Эдмунд строил почти месяц, выдержало первый осмотр человека, который хотел найти, — а довольным он не был, и это беспокоило его больше, чем капитан.

Капитан мог просто попросить Гонорию убрать пункт: Эдмунд сам предложил. А он ответил: Гонория хочет, пусть будет, — и потратил день на две конторы.

Эдмунд остановился на углу Кэндлвик-роу, под фонарем, и посмотрел на дом номер девять, где во втором этаже когда-то сидел господин Мэй и где теперь не горело ни одного окна.

— Гонория хочет, — сказал он вполголоса. — Ну-ну. А капитан, выходит, на привязи.

Его это устраивало: хозяйка, у которой жених на привязи, протащит пункт о хранителе через любое капитанское «по условиям?» быстрее всякого агента.

В Хайгейте шумели. Был последний вечер года: по улице ходили компаниями, у трактира на углу пели, нестройно и с удовольствием, и кто-то бил в сковороду вместо барабана. Эдмунд поднялся к себе, лампы не зажег и сел у окна. Сидел, пока на Соборной не ударили колокола и им не ответили все колокольни ниже по реке.

— Второй месяц, — сказал он вслух. — Мартин Эш. Тьфу.

Потом зажег лампу и посчитал. До приема у Гонории оставался месяц.

Хобба он встретил в среду, случайно, на Дубильной.

Хобб, в отличие от Литера, в лавке не сидел: торговал с крыльца, из кармана, у пивной. Невысокий, с бегающим взглядом, в кепке, тот самый, у кого Эдмунд брал квитанции на следы — настоящие бумаги настоящих домовладельцев на людей, которые уехали или умерли.

Хобб стоял у входа в пивную и, когда Эдмунд проходил мимо, посмотрел на него.

Не как на знакомого: знакомых у Хобба в его ремесле не было, были покупатели, и покупателей он забывал, едва взяв деньги. Он смотрел как на человека, о котором вчера спрашивали.

Долго. Пристально. Прикидывая, сколько он стоит.

Эдмунд не замедлил шага. Прошел мимо пивной, свернул на Кожевенную, прошел два квартала и только там, у витрины шорника, остановился и посмотрел в стекло.

Хобб за ним не шел: стоял у пивной и смотрел на улицу.

Человек с книжкой. Ходит по Дубильной, по Бумажному ряду, спрашивает, кто покупал следы. Составляет список.

Хобб продавал все, о чем спрашивают, если за это платят. За имена, надо думать, платили. Хобб продал бы и мать, если бы на нее нашелся покупатель.

Эдмунд постоял у витрины еще минуту, разглядывая хомуты, и посчитал.

Список. Сто человек за две недели. Он — один из ста, под именем, которого нет, с адресом конторы, которую проверил капитан и не нашел ничего. Человеку с книжкой кто-то за это платит, и этот кто-то не капитан: капитан ходит сам.

Кого ищут, он не знал. Зато видел, как Хобб на него смотрел: как на товар.

Сначала капитан у двери Уолли, теперь Хобб у пивной. Связи между ними не было, он проверил дважды, и именно это беспокоило: значит, людей, которые на него смотрят, уже двое.

Он купил у шорника ремень, который был ему не нужен, чтобы не уходить от витрины с пустыми руками, и пошел в Хайгейт.

Вечером в среду он был на Ивовой.

Быть там ему не полагалось: среда — не день капитана и не день приема. Но утром Бетти передала, что хозяйка просит занести проект договора, «чтобы посмотреть до пятницы». Он занес, в семь, когда стемнело. Бетти открыла, и в прихожей было тихо.

— Хозяйка в кабинете, — шепнула Бетти. — Велела подождать.

Он подождал. Стоял в прихожей у часов, которые шли верно, и слушал дом. Дом молчал.

Потом он услышал шаги на лестнице и голос Гонории из кабинета — короткий, низкий, одно слово, которого он не разобрал, — и дверь в кабинет закрылась.

Шаги спускались. Мужские.

С нижней ступени лестницы, направляясь к коридору черного хода, сошел капитан Денхолм. Без шляпы, в сюртуке, с плащом через руку. Увидев Эша, он остановился на последней ступени.

Они посмотрели друг на друга.

Длилось это секунду. За эту секунду капитан успел побледнеть, потом покраснеть, потом выпрямиться.

— Господин Эш.

— Господин капитан.

— Я… заходил к госпоже Пеллам по делу. По договору.

— Разумеется.

— Всего доброго.

Он надел шляпу, которую достал из-под плаща, и вышел черным ходом. Дверь за ним закрылась мягко, почти без звука: ее придержали.

Эдмунд простоял в прихожей еще минуту, пока Бетти не вышла из кабинета и не сказала, что хозяйка примет его теперь.

В среду. В семь вечера. Черным ходом. Шляпа под плащом.

Просил денег, решил Эдмунд. Или отсрочки от того, что она про него знает. И, судя по лицу на лестнице, не получил.

Эдмунд вошел в кабинет с проектом договора и с лицом Мартина Эша. Гонория Пеллам сидела за столом, прямая, в сером, и смотрела на него не мигая.

— Договор, госпожа, — сказал он и положил бумаги на стол.

Гонория на бумаги не взглянула.

— Капитан заходил по договору, — сказала она. — Вы поняли.

Это был не вопрос.

— Понял, госпожа.

— Хорошо. Оставьте. Я прочту к пятнице.

На краю стола, у ее локтя, стояли две чашки. Над второй еще поднимался пар. Гонория проследила его взгляд и, не меняя лица, переставила вторую чашку за чернильницу.

Глава 13: Вдовец при лавке

Он пришел в четверг, в третьем часу. Эдмунд сидел в конторе над проектом договора и в четвертый раз переписывал пункт о хранителе: пункт должен был звучать так скучно, чтобы его подписали не читая, и так точно, чтобы по нему можно было забрать четыреста тысяч.

Стук был негромкий. Два раза, с паузой.

— Войдите.

Вошел человек.

Немолодой — пятьдесят, может быть, пятьдесят пять. Невысокий, в темном пальто, которое было ему впору и которое он носил давно. Шляпу он снял на пороге. Лицо у него было чистое, аккуратное, как хорошо выметенный двор, и в первую секунду Эдмунд не смог сказать о нем ничего, потому что сказать было нечего.

За ухом у него торчал карандаш.

— Господин Эш?

— К вашим услугам, к вашим услугам. Проходите, прошу. Вот кресло, оно мягче, а стул у нас для тех, кто торопится.

Человек сел на стул, а не в кресло, — как сам Эдмунд когда-то сел у Гонории. Шляпу он положил на колени, рядом раскрыл записную книжку, маленькую, в клеенке, и поднял глаза.

— Вдовец, — сказал он. — При лавке. Без претензий.

— Простите?

— Я вдовец. У меня лавка. Галантерея, в Заречье, небольшая. Ищу жену. Без претензий: не молодую, не богатую. Чтобы вела дом и не мешала торговле. — Он говорил коротко, без всякого выражения, будто читал опись. — Мне сказали, вы занимаетесь.

— Занимаюсь, как же не заниматься. — Эдмунд придвинул к себе книгу записей и раскрыл ее с таким удовольствием, словно там лежал пирог. — У меня в Дьюпорте, знаете, девять лет практики, и я вам скажу, вдовец при лавке — это лучший жених, какой бывает. Молодые капризничают, богатые торгуются, а вдовец знает, чего хочет. Позвольте несколько вопросов. Ваше имя?

— Коул. Генри Коул.

— Возраст?

— Пятьдесят два.

— Давно вдовеете?

— Четыре года.

— Дети?

— Нет.

— Доход?

— Лавка дает. — Он чуть пожал плечами. — Достаточно.

Эдмунд записывал. Ни одной лишней подробности, ни одного красивого слова; ни на «Дьюпорт», ни на «девять лет», ни на «лучшего жениха» господин Коул не откликнулся никак.

По мнению Эдмунда, это было странно. Вдовцы любят поговорить о покойнице, лавочники — о лавке. Этот не любил говорить ни о чем, и болтовню Эша пропускал мимо, будто ее и не было.

Эдмунд сбавил тон.

— Какую партию вы бы хотели?

— Любую, которая подойдет.

— Возраст?

— От сорока. Можно старше.

— Вдову?

— Можно.

— С детьми?

— Если не малые.

Эдмунд поднял голову.

Господин Коул смотрел не на него. Он смотрел на табличку.

Табличка стояла на конторке — не та, что на двери, а маленькая, настольная, с тем же «Контора М. Эша». Господин Коул смотрел на нее вскользь, и Эдмунд вспомнил, как сам в поезде смотрел на косую оправу: не глядя, одним краем глаза.

Потом господин Коул посмотрел на книгу записей.

Потом на дверь. На косяк, где свежая краска, которой Эдмунд в декабре замазал старые гвозди от прежней таблички, была чуть светлее остальной.

Потом снова на Эдмунда.

— Вы недавно, — заметил господин Коул.

— С начала декабря.

— Из Дьюпорта.

— Девять лет. — Эдмунд положил перо. — Вам меня рекомендовали?

— Мне рекомендовали вас. — Он помолчал. — В Заречье говорят: есть новый агент, тихий, не задает лишнего. Я не люблю лишнего.

— Я тоже.

— Хорошо.

Он сидел со шляпой и книжкой на коленях и ждал, как ждет клиент, чтобы ему что-нибудь предложили.

И Эдмунд предложил.

Предлагал он полчаса. Нашел в книге двух вдов, записанных туда месяц назад для солидности, и описал обеих. Одна в Хайгейте, при доходном доме. Другая в Заречье, при пекарне.

— Хайгейтская — дама видная, — сказал Эдмунд. — Но с жильцами. Жильцы, сами понимаете, то не платят, то съезжают, то в трубу что-нибудь уронят. Вам это надо?

— Нет.

— Вот и я думаю, что нет. А пекарня — в Заречье, рядом с вами, свое дело, характер спокойный. Встает в четыре, ложится в девять. Лишнего не говорит.

— Это хорошо.

— Это очень хорошо, господин Коул. Я бы сам на ней женился, да у меня дела.

Господин Коул не улыбнулся. Он слушал, не перебивая, в книжке ничего не писал, карандаш держал за ухом. Когда Эдмунд кончил, он кивнул один раз.

— Пекарня.

— Пекарня так пекарня.

— Сколько?

— Для вас, по-соседски, — сто. За представление. За сватовство, если сойдетесь, — триста.

— Задаток?

— Пятьдесят.

Господин Коул достал кошелек, отсчитал пятьдесят крон — пять ассигнаций, не новых и не старых — и положил на конторку.

— Расписку.

Эдмунд написал расписку на бланке Литера. Господин Коул взял ее, коротко посмотрел на просвет — одно движение, привычное, без всякого любопытства, — сложил вчетверо и убрал во внутренний карман.

Эдмунд это видел. Господин Коул видел, что Эдмунд это видел. Ни тот, ни другой ничего не сказал.

— Когда? — спросил господин Коул.

— Я извещу. Ваш адрес?

— Заречье, Ольховая, девять. Лавка «Коул, галантерея». — Он встал. — Всего доброго, господин Эш.

— Господин Коул.

Он надел шляпу на пороге, вышел, и дверь за ним закрылась без звука.

Эдмунд сидел с пятьюдесятью кронами на конторке и смотрел на них.

— Ну вот, — сказал он вслух. — Поздравляю, Мартин. Первый клиент.

Задаток от вдовца при лавке — самая обычная вещь в брачном деле, настолько обычная, что он сам ее выдумывал, когда писал одиннадцать дел в книге. Пришел человек, попросил жену, получил предложение, оставил задаток. Легенда стала правдой на пятьдесят крон.

И ему это не нравилось.

— Чем недоволен? — спросил он вслух и сам себе ответил: — А вот не знаю чем.

Все было правильно. Человек сказал то, что говорят такие люди, и попросил расписку. Посмотрел ее на просвет — но и это делают. Эдмунд сам делает.

Табличка. Книга. Краска на косяке.

Он посмотрел на косяк. Краска действительно была светлее. Но кто смотрит на косяки? Вдовцы при лавке смотрят на невест.

— Этот — на косяк, — сказал Эдмунд. — Невесту не спросил, как зовут. Сколько лет пекарне — не спросил. А косяк посмотрел.

Он взял карандаш и попробовал нарисовать лицо господина Коула.

Не вышло.

Он закрыл глаза и попробовал вспомнить. Пальто темное, старое. Шляпа. Карандаш за ухом. Книжка в клеенке. Голос без выражения.

Лицо?

Лица не было. Эдмунд, который помнил лица, как другие помнят долги, — помнил кольцо капитана и бегающие глаза Хобба, — не мог вспомнить, какого цвета были глаза у человека, полчаса просидевшего перед ним на стуле.

Помнил только, что глаза были. И что смотрели они на табличку.

Господин Коул ничего не сделал. В том-то и беда. Тэддера Эдмунд узнал бы в любой толпе, по одному «господин хороший». Этого он не узнал бы и завтра. Либо в господине Коуле нечего было запоминать, либо господин Коул над этим потрудился.

Что из двух, Эдмунд сказать не мог.

Пятьдесят крон он положил в книгу, в дело тринадцатое, и записал по всей форме: «Коул Г., Заречье, вдовец, 52, при лавке. Партия — вдова при пекарне. Задаток 50».

Потом еще час переписывал пункт о хранителе, в пятый раз. Пункт выходил хорошо, а лицо господина Коула к концу часа стерлось окончательно, и осталась от него только шляпа на коленях.

Это называется клиент. Получил деньги от клиента и беспокоится. Глупость какая.

— Глупость, — согласился он вслух. — Все. Хватит.

bannerbanner