
Полная версия:
Выгодная партия
В углу гостиной оркестрион, заведенный к празднику, дошел в «ленте сезона» до третьей песни.
— Остановите эту машину, Пруденс. — Тулли повернулся к Эдмунду. — В мое время, сударь, праздник слушали, а не заводили. Теперь его заводят ключом, на четверть часа, и все рады, что петь не надо самим.
Миссис Хорнби машину не остановила.
— А молодежь! — Тулли стукнул палкой в ковер. — Нынешняя молодежь не знает ничего. Ни службы, ни порядка, ни того, как сидят в гостиной.
— Не вся, сэр Эдгар, — мягко возразил Мартин Эш. — Вот господин Этеридж, к примеру. Уже не молодежь, а держится прекрасно. Человек самых зрелых лет и самых строгих правил.
— Зрелых, — проворчал Тулли, не оборачиваясь. — Все теперь зрелые. А толку?
И пошел дальше, на газеты. Этеридж чуть поправил пенсне.
Тулли ругал всех по кругу, и рано или поздно круг должен был дойти до дивана.
Он дошел, когда Тесса, устав от Собрания, наклонилась к Этериджу и о чем-то спросила шепотом, а Этеридж наклонил к ней голову и коротко ответил. В этом наклоне — седеющий висок, пенсне, светлая девичья голова рядом — было что-то такое домашнее, что Тулли перевел туда взгляд и остановился.
— А это, — спросил он, — кто?
— Господин Этеридж, — сообщила миссис Хорнби. — Юрист. Друг моего покойного поверенного.
— Юрист. — Тулли оглядел Этериджа с головы до папки. — С дочерью?
Тишина наступила не сразу: священник еще что-то договаривал даме слева, потом замолчали и они, и стало слышно лошадей в переулке.
— Ваша дочь прелестна, сударь, — продолжал Тулли, не замечая. — Вылитая мать, надо полагать. В мое время девиц так и воспитывали: тихо, при отце, с книжкой. Теперь воспитывают при агентах. — Он повернулся к Эдмунду. — Без обид, молодой человек.
— Что вы, сэр Эдгар.
Этеридж сидел очень прямо.
Он понял раньше остальных, и лицо у него не изменилось. Только рука отодвинула чашку на дюйм дальше от края стола, как отодвигают вещь, которую боятся уронить.
Тесса ничего не поняла. Она посмотрела на Тулли, потом на Этериджа, потом на Эдмунда и улыбнулась: все вдруг смотрели на нее.
— Сэр Эдгар, — сказала Гонория, — господин Этеридж не отец мисс Пеллам. Он…
— Знакомый семьи, — закончил Этеридж.
— Знакомый! — удивился Тулли. — Что ж вы сидите, как отец. Садитесь, как знакомый. Пруденс, где у вас сахар, это не сахар, это песок.
Одна из дам с Липовой поспешно закашлялась в платок, и кашель этот подозрительно походил на смех. Священник заговорил о погоде.
Разговор пошел дальше, но Этеридж до конца чая ни разу не повернул головы к Тессе. А когда он встал, две дамы с Липовой переглянулись, и одна одними губами сказала другой что-то короткое. Эдмунд прочел: читать по губам то, что дамы говорят друг другу о мужчинах, он умел давно.
«Сорок два».
Посадила их рядом миссис Хорнби, как он и просил через Бетти; сам он только напомнил, сколько лет кто ведет дела.
— Голубчик. — Она потрепала его по локтю. — Вы какой-то довольный. Вам понравился сэр Эдгар?
— Очень, госпожа. Редкий ум. В Дьюпорте таких не делают.
— Он всех ругает. Это полезно. Моего третьего он ругал двадцать лет подряд, а на похоронах плакал громче всех и съел весь окорок.
Этеридж пришел на Ивовую в два, как и обещал, и Эдмунд был там раньше, потому что в половине второго у него был разговор с Тессой.
Он позвал ее в малую гостиную и объяснил: господин Этеридж — человек серьезный, а серьезные люди, когда приходят с намерениями, любят видеть невесту такой, какая она есть.
— Какая я есть? — переспросила Тесса.
— Какая вы есть, мисс Пеллам. Не старайтесь казаться. Не молчите. Господину Этериджу за прошлым обедом, я заметил, не с кем было поговорить.
— Он ни о чем не спрашивал.
— Серьезные люди не спрашивают. Они ждут, что им расскажут. Расскажите ему о себе. Что вы читаете, о чем думаете, чего ждете. Будьте совершенно искренни.
Она просияла.
— Правда? Как шевалье! Он говорит: искренность — единственная маска, которую не снимают.
— Вот видите. Шевалье знает.
— Правда-правда?
— Правда, — сказал Мартин Эш, и это была чистая правда, самая чистая из всего, что он сказал в этом доме.
Этеридж положил папку на стол и обратился к Гонории с первым пунктом. Гонория ответила, что бумаги готовятся, и попросила господина Этериджа пока побеседовать с племянницей, которая очень хотела.
Тесса очень хотела.
Она усадила его на диван, села напротив, сложила руки на книжке и начала.
Она рассказала ему, что любит зиму, потому что зимой в зимнем саду лучше всего читается «Маска и роза», а это лучшая серия из всех, и что шевалье де Валькур — самый благородный человек на свете. Рассказала, что ведет дневник и что в дневнике у нее записано все, что говорил ей капитан Денхолм, и что господин Этеридж, конечно, не обидится, ведь капитан был первым, а первое запоминается. Спросила, верит ли господин Этеридж в любовь с первого взгляда, и, не дожидаясь ответа, ответила сама, что верит: шевалье полюбил герцогиню за один взгляд в первой главе, «и это самая прекрасная глава, хотите, я прочту?» И прочла с выражением, по заложенной странице, двенадцать строк о том, как шевалье стоял у окна и видел только ее. Голос у нее дрожал на слове «только».
Этеридж слушал.
Слушал, положив руки на папку, и ни разу не перебил. Только раз снял пенсне и протер, и Эдмунд со своего стула у двери увидел глаза человека сорока двух лет, который пришел за домом, в котором можно жить, а ему читают про герцогиню.
— …и тогда он говорит: «Я лгу всем, кроме вас». — Тесса закрыла книжку. — Это его девиз. Все девушки его знают. Правда прекрасно?
— Весьма, — проговорил Этеридж.
— Вы тоже так думаете?
Этеридж надел пенсне.
— Я думаю, мисс Пеллам, что вы совершенно искренни. И что это редкое качество.
— Господин Эш мне то же самое сказал!
Этеридж посмотрел на Эдмунда.
Не как на врага: как на человека, который сделал за него неприятную работу и теперь ждет, заметят ли. Эдмунд ответил спокойным взглядом Мартина Эша, в котором не было ничего, кроме готовности помочь.
— Госпожа. — Этеридж встал. — Прошу извинить. Я вспомнил, что в четыре у меня клиент. Бумаги, если позволите, в другой раз.
— Разумеется, господин Этеридж.
— Мисс Пеллам. — Он поклонился. — Благодарю за чтение.
— Приходите еще! Я прочту вторую главу.
— Непременно.
Он взял папку под мышку, так и не раскрыв ее, и в дверях, которые открыл перед ним Эдмунд, на секунду остановился.
— Господин Эш.
— Господин Этеридж.
— Вы… дали ей совет?
— Я посоветовал мисс Пеллам быть искренней.
— Понимаю. — Этеридж помолчал. — Это был хороший совет. Для нее.
— И для вас, господин Этеридж.
На сухом лице юриста шевельнулось что-то, что при желании можно было принять за благодарность, а при другом желании — за облегчение. Эдмунд выбирать не стал.
— И девятнадцать лет практики, — добавил Этеридж. — Вы хорошо считаете, господин Эш.
— Это профессиональное, господин Этеридж. В моем деле без арифметики никуда.
— В моем тоже. Всего доброго.
Он вышел.
В гостиной Тесса рассказывала тетке, что господин Этеридж очень милый, но ужасно серьезный, и что он обещал прийти на вторую главу.
Эдмунд стоял в прихожей и смотрел на гравюру над зеркалом.
Он не солгал ни разу. Посоветовал девочке быть собой, а девочка была собой так хорошо, что человек сорока двух лет ушел, не раскрыв папки. И ушел с благодарностью. Почти.
Вторую тысячу он еще не получил, но уже чувствовал ее, как в поезде чувствовал сквозь подкладку тридцать пять тысяч.
А цифра — сорок два против семнадцати, — которая с самой лестницы на Ивовой сидела в нем, как ключ не от того замка, наконец повернулась и легла.
Почему это было ему так важно, он думать не стал. Надел перчатки миссис Хорнби и уже взялся за ручку двери, когда за спиной зашуршало платье.
— Господин Эш!
Тесса стояла в дверях гостиной, с книжкой, прижатой к груди, и щеки у нее еще горели после первой главы, которую никто не дослушал.
— Вы ведь всем советуете быть искренними. Значит, и сами скажете искренне? — Она перевела дух. — Капитан Денхолм. Он меня любит?
Бетти, стоявшая у двери, перестала дышать. В гостиной звякнула о блюдце чашка, и стало тихо.
— Тесса, — сказала из глубины гостиной Гонория. — Наверх.
Тесса ушла наверх. Бетти открыла дверь, и Эдмунд вышел в снег со вторым в этом доме вопросом, на который у Мартина Эша не нашлось ни межи, ни тумана, ни одиннадцати внуков.
Чашку в гостиной поставили на блюдце слишком быстро. Это он тоже унес с собой.
Глава 9: Хранитель
В понедельник, к восьми утра, Бетти принесла на Вязовую две записки. Ей было по дороге, а за крону — тем более.
Первая была на сером листе, сложенном вчетверо, без конверта: «Субботний вопрос мисс Пеллам считать не заданным. Г. П.». Вторая — на розовой бумаге, с запахом фиалки и с кляксой там, где перо задумалось: «Вы не ответили. Я буду ждать. Т.».
— Мисс Тесса велела ответ, — сказала Бетти. — На словах. Хозяйке, сказала, ни звука. А хозяйка велела, чтобы мисс Тесса ответа не получала. — Она переложила корзинку на другую руку. — Я, господин Эш, служу хозяйке. Только хозяйка мне с октября не платит.
Эдмунд положил серый лист поверх розового. Считать не заданным. Гонория вычеркнула вопрос, как лишнюю свечу из счета.
Ответ Эдмунд знал еще в субботу: капитан любит кольцо, три свои фразы и, судя по броши, купленной в долг, приданое. Сказать это девочке значило потерять дом на Ивовой к обеду. Соврать было бы дешевле всего, и он нашел кое-что подешевле.
— Передайте мисс Пеллам, — сказал он, — что на такой вопрос агент не отвечает. Отвечает тот, о ком спрашивают. Пусть спросит его сама и смотрит не на то, что он скажет, а на то, что он сделает.
Бетти подумала, шевеля губами.
— Это ей понравится, — сказала она. — У нее в книжке так. — И спрятала крону.
К Этериджу он пошел сам, в тот же понедельник, на Кэндлвик-роу. Шел как честный агент закрывать неудачное дело, и лицо, виноватое и немного усталое, нес перед собой бережно, как поднос.
Контора Этериджа была на третьем этаже. Сам он сидел во второй комнате, за столом, заваленным бумагами с закладками и пометками на полях. Этеридж поднял голову, увидел Эдмунда и не удивился.
— Господин Эш. Садитесь. Я, признаться, ждал.
— Я пришел закрыть дело, господин Этеридж. Если позволите быть откровенным.
— Позволяю.
— Мисс Пеллам — очаровательная девушка. Но она дитя. Вы это видели в субботу, и я видел, и мне не следовало приводить вас в этот дом. Прошу прощения за потраченное время. — Эдмунд помолчал, давая неловкости дойти до собеседника. — Вам нужна не девочка, которая читает про герцогиню. Человеку с вашим умом и, позволю себе сказать, с вашей зрелостью нужна женщина, которая ведет дом.
Этеридж снял пенсне.
— Зрелостью, — повторил он.
— Опытом, господин Этеридж. Я имел в виду опыт. В известные годы человек уже знает, сколько стоит его вечер, и не тратит его на вторую главу.
Этеридж подумал и, кажется, остался доволен известными годами.
— Продолжайте.
— У меня есть на примете одна особа. Вдова, лет сорока. Свое дело: мастерская, небольшая, но доходная, ведет ее сама и ведет хорошо. Из круга миссис Хорнби. Характер твердый. — Эдмунд чуть улыбнулся. — И она терпеть не может романов.
Это была мадам Орели. Имени он не назвал: мадам Орели еще не знала, что ее сватают. Но Этеридж два раза моргнул на слове «мастерская» и один раз на «терпеть не может», и этого было довольно.
Попал.
— Вы предлагаете мне…
— Познакомиться. Без обязательств. Если не подойдет, вы потеряете час. Если подойдет, вы, смею думать, выиграете лет двадцать спокойной жизни.
Этеридж надел пенсне, посмотрел в окно, на мокрый снег над Кэндлвиком, потом снова на Эдмунда.
— Во-первых, — сказал он, — благодарю за откровенность. Во-вторых, я согласен познакомиться. В-третьих… — он открыл ящик стола, — какой у вас гонорар за представление?
— Триста, господин Этеридж. После знакомства.
— Я заплачу сейчас. Я предпочитаю не быть должным.
Он заплатил сейчас: триста крон ассигнациями, из ящика. Эдмунд принял их с кроткой благодарностью и расписался в книге, которую Этеридж ему подвинул. Этеридж записывал все. Больше ничего общего у них с Эдмундом не было.
На лестнице, между вторым этажом и первым, он остановился и посчитал.
Триста от жениха, который ушел. Тысяча от Гонории за то, что жених ушел. Тысяча триста за одного порядочного человека, которого он вывел из дома одной арифметикой и который еще сказал спасибо.
— Неплохо, — сказал он перилам. — Очень неплохо, господин Эш.
Следом пришло и другое: если Мартину Эшу суждено устроить в этом городе хоть один честный брак, устроит он его человеку, которого сам же и выгнал.
— Для легенды, — сказал он себе под нос. — У честного агента должно быть хоть одно настоящее дело.
В среду вторую тысячу Гонория отдала не глядя, в конверте, и сразу перешла к делу. Дело у нее было с газетой.
— Читали?
Газета лежала на столе. «Курьер», сегодняшний, третья полоса: «Ревизия водоотводных подрядов: мэрия запрашивает документы за двадцать лет». Ниже список фирм, с которых начнут. «Братья Пеллам» стояли четвертыми.
— Читал, госпожа.
— Это ничего не значит. — Гонория прижала газету ладонью к столу. — Фирма закрыта три года. Муж работал честно. Но копать будут. У всех. И пока копают, всякий, кто входит в этот дом с бумагами, будет думать, что в бумагах что-то есть. Этеридж, значит, ушел совсем?
— Совсем, госпожа. С благодарностью.
— Хорошо. Таких больше не приводите. Теперь капитан. Помолвку объявим второго февраля, у меня прием — на приеме. Договор к концу января.
— Разумеется.
Он сказал «разумеется» и не встал. Гонория подняла глаза: люди вроде Мартина Эша после «разумеется» встают.
— Что еще?
— Одно соображение, госпожа. — Он сложил руки на книге. — Мое дело — свести людей и написать бумагу. Но брачные дела кончаются не на свадьбе, а через полгода, когда агента уже никто не зовет. Договор — это бумага, по которой приданое переходит мужу. В день венчания. Так принято, и так я напишу, если вы не скажете иначе.
— Так и пишите.
— Напишу. Только… — Он замялся и поправил книгу на коленях. — Капитан Денхолм — человек достойный. Я ни слова против него не скажу. Но он военный. А на жалованье в столице не живут, в столице живут в долг. Это не упрек, госпожа, это арифметика. У нас в Дьюпорте стоял полк, и я за девять лет не встретил в нем ни одного офицера, который никому бы не задолжал, — кроме полкового священника, да и тот, говорят, был должен портному. А долги устроены так: когда к человеку приходят четыреста тысяч, в тот же день к нему приходят и те, кому он должен. Объявления о помолвках они читают внимательнее любой мамаши. И деньги жениха становятся деньгами его кредиторов прежде, чем он успевает их пересчитать.
Гонория молчала.
Пальцы у нее на подлокотнике сжались. Она это знала, понял Эдмунд, знала давно и надеялась, что вслух этого никто не скажет. Он смотрел на книгу и говорил дальше тем же голосом, каким диктовал Уолли устав.
— Я видел такое у суконщиков: через полгода молодые жили на содержании у тетки. Фамилию я, с вашего позволения, называть не стану: тетка жива и, полагаю, до сих пор не рада.
— Что вы предлагаете?
— Ничего, госпожа. Я рассказываю, как бывает. — Он помолчал. — В договоре можно написать, что до венчания деньги лежат не в банке, откуда их в первый же день возьмет муж, а у доверенного хранителя. У третьего лица. С патентом, с вывеской, с книгой. Ни на какие слова, ни на чьи слезы он денег не выдает: у него на это устав. Выдает не раньше венчания и не иначе как на условиях, которые вы сами впишете. Скажем, по частям. Скажем, на дом, а не на руки.
— А кредиторы?
— К хранителю они не придут, госпожа. Хранитель им не должен, с него нечего взять, кроме отказа. Ревизия тоже не придет: у хранителя нет водоотводов, только книга и печать. Деньги будут лежать там, где до них никто не дотянется.
— Никто.
— Никто, кроме вас. Как опекуна, заверившего договор. Ключ, так сказать, останется у вас.
Она смотрела в окно.
Он не торопил: что у нее сейчас в голове, он сам туда и положил. Капитану она не доверяла — он понял это еще в поезде, по слову «достойный». Ревизии боялась — газета лежала на столе. А хранитель прятал четыреста тысяч от обоих сразу и оставлял ключ хозяйке.
— Хранитель, — повторила она. — Какой?
— Любой с патентом, госпожа. В Велмонте их десятка два. Те, что не при банках, по моему опыту, лучше: банк — он и есть банк, он и сам кому-нибудь должен.
— Я не знаю ни одного.
— И я, госпожа, никого рекомендовать не стану. Агент, который сватает невесту и тут же сватает хранителя для ее денег, — это уже не агент, а… — он развел руками, — что-то, за чем надо присматривать. Спросите у знакомых. В вашем кругу кто-нибудь да хранит.
— Спрошу.
Теперь он встал. Поклонился, вышел и всю дорогу до трамвая не улыбался: на Ивовой слишком много окон.
Он не назвал даже имени, только положил на стол слово «хранитель», и оно осталось лежать между газетой и чашкой. К вечеру она будет считать его своим.
Своим его сделала миссис Хорнби.
Этого Эдмунд не планировал. По плану к концу недели кто-нибудь из знакомых назвал бы Гонории «Лэнгли и Пирс», о которых слышал от кого-то, кто слышал от кого-то: для того он и пустил в клубе на Набережной слух о надежной конторе в Кэндлвике, где берут на хранение «без лишних вопросов». Слух шел медленно: плачено за него было немного. Миссис Хорнби дошла быстрее.
Она явилась в контору Мартина Эша в четверг утром, без предупреждения, в лиловом, с горничной и со шкатулкой, и заняла собой обе комнаты сразу.
— Голубчик, я к вам по делу. Гонория говорит, вы советовали ей какого-то хранителя. Я тоже хочу хранителя. У меня, — она поставила шкатулку на конторку, — драгоценности третьего мужа. Я их не ношу, они некрасивые, но дорогие, и дома держать их я не желаю: у меня конюх ворует овес, а где овес, там и остальное. Куда вы ее посоветовали?
— Я никого не советовал, госпожа. Я только упомянул, что так…
— Ну-ну. Советовали. Гонория так и сказала: Эш знает человека. Куда нести?
Эдмунд посмотрел на шкатулку: красное дерево, медные уголки, замочек с ключиком на ленте. Шкатулка пришла сама и уходить не собиралась.
— В Кэндлвике, госпожа, есть контора. «Лэнгли и Пирс». Я слышал о ней хорошее. Но я, право, не берусь…
— Едем.
— Госпожа, я не могу вас сопровождать, у меня в одиннадцать…
— У вас в одиннадцать я. Экипаж внизу. Не спорьте с женщиной, которая старше вас втрое.
Они поехали: Эдмунд — с рукой миссис Хорнби на локте и ее шкатулкой на коленях — в собственную контору, чтобы впервые увидеть ее глазами клиента. Если на свете был способ провалить дело за полчаса, это он и был.
Уолли Бриггс сидел за конторкой.
Сидел он, по-видимому, как все эти дни с девяти до шести: прямо, руки на столе. Увидев миссис Хорнби, он встал.
— Чем могу служить, госпожа?
— Хранить, — сообщила миссис Хорнби и поставила шкатулку.
— Господин управляющий в отъезде, госпожа. Принимать — принимаю. По описи, под расписку, на срок. Выдавать — только владелице, лично, по бумаге.
— Прекрасно. Пишите.
Уолли писал медленно, крупно, высунув кончик языка. Эдмунд стоял у двери и смотрел, как человек, которому он заплатил тысячу крон за одну фразу, принимает драгоценности: записывает в книгу в коленкоре «шкатулка, красного дерева, с содержимым по описи владелицы, опечатана», выдает расписку на бланке Отца Литера, который шуршал как казна, и ставит печать, купленную у Нэша через дорогу за двадцать крон. Печать Уолли ставил двумя руками, а потом подул на нее.
— Срок, госпожа? — спросил он, не поднимая глаз.
— Пока не помру.
Уолли подумал и написал: «бессрочно».
— Какой серьезный человек, — сказала миссис Хорнби уже в экипаже. — Я таких люблю. Он на меня ни разу не посмотрел.
— Он при исполнении, госпожа.
— Вот именно. Гонория будет в восторге. Я ей сегодня же скажу.
Сказала она в тот же вечер, и не только ей. К утру пятницы о конторе Лэнгли и Пирса, «куда Пруденс Хорнби отдала свои сапфиры, представьте, и ей выдали расписку с печатью», знали на Липовой, на Ивовой и на Ясеневой. В пятницу же Гонория сообщила Эдмунду, что хранителя нашла.
— Контора в Кэндлвике. Лэнгли и Пирс. Пруденс рекомендовала. Слышали?
— Слышал хорошее, госпожа.
— Пишите в договор.
Он написал.
Капитан был недоволен.
Началось еще в прихожей. В букете, который капитан по обыкновению вручил тетке невесты, обнаружилась карточка с надписью «Мисс Пеллам», писанная почерком лавки на углу. Гонория прочла ее и посмотрела на капитана, капитан — на карточку: никакой карточки он не заказывал. Карточку вложил Эдмунд, пока капитан отдавал Бетти шинель, а букет лежал на столике под часами; бланк он взял в той же лавке, за два гроша. Слишком мелко, чтобы радоваться, и слишком приятно, чтобы не делать.
Остальное случилось за обедом. Между жарким и сладким Гонория сообщила капитану как бы между прочим, что в договоре будет пункт о хранителе, что это «для порядка, Джеральд, так советуют» и что деньги, разумеется, перейдут к нему, только не в день венчания, а по условиям, которые… Договорить она не успела: капитан положил вилку.
— По условиям?
— Для порядка.
— Госпожа, я не вполне… — Он посмотрел на Тессу, которая улыбалась ему через стол, и сдержался. — Мы поговорим об этом после.
— Разумеется.
Сдерживался он плохо. Рука легла на кольцо и не отпускала его до конца обеда, и из трех фраз на этот раз не прозвучало ни одной. Он смотрел через стол на Гонорию долго, не мигая. Первым отвел глаза он.
Должен ей, решил Эдмунд. Или она что-то о нем знает. Вдова, которая пересчитывает свечи, выбрала жениха без часов в жилетном кармане и ни разу не заметила этого вслух. Значит, заметила давно — и часы, и то, что за часами. Капитан ходил у Гонории на коротком поводке, и сегодня она при всех его дернула.
— Капитан, вы сегодня задумчивы, — сказала Тесса. — Как шевалье у окна.
— Служба, мисс Пеллам.
— У шевалье тоже была служба. Тайная.
Капитан не ответил. Тесса, кажется, сочла это очень тайным и осталась довольна.
После обеда они говорили в малой гостиной, вдвоем, за закрытой дверью. Эдмунд стоял в прихожей с перчатками и слышал только тон: у нее — низкий, спокойный, у него — быстрый.
Укорачивает поводок, подумал он. Тем легче пройдет пункт о хранителе.
Потом щелкнула ручка.
Гонория вышла первой, прямая, с лицом, на котором нельзя было прочесть ничего, кроме распоряжений.
— Господин Эш. Вы еще здесь. Хорошо. Пункт о хранителе остается. Капитан согласен.
— Разумеется, госпожа.
Капитан вышел следом. Взял у Бетти шляпу, но надевать не стал, а остановился посреди прихожей и посмотрел на брачного агента у вешалки.
Две недели капитан Денхолм смотрел сквозь Мартина Эша, как сквозь вешалку. Теперь он его разглядывал. Лицо. Руки. Перчатки миссис Хорнби. Книгу под мышкой. Медленно, сверху вниз, как в полку разглядывают новобранца, о котором уже доложили что-то нехорошее.
— Хранитель, — сказал капитан. — Любопытно, господин Эш. Очень любопытно, кто это у нас в Велмонте так хорошо разбирается в хранителях.

