
Полная версия:
Выгодная партия
Три аферы на одно приданое. Гонория хочет остаться хозяйкой, капитан — закрыть сорок тысяч, Эдмунд — четыреста. Из трех две лишние, обе любительские, и обе зависят от помолвки второго февраля, после которой деньги уйдут хранителю.
А хранитель — его.
— Три, — сказал Эдмунд книжке. — Три аферы на одну девочку. Как в очереди за хлебом.
Он положил книжку на стол и посмотрел в окно, где над Хайгейтом шел снег.
Капитан держался на одном. Не на кольце, не на выправке, не на трех фразах. На словах «после свадьбы я все выплачу». Ему уже ответили, что помолвка — не обеспечение, а он все равно на них держался, потому что больше держаться было не на чем. Векселя на сорок тысяч стоили ровно столько, сколько стоили эти слова. Пока свадьба близко, они стоят сорок. Если свадьба отодвинется — меньше.
А дату свадьбы назначает брачный агент.
Эдмунд сидел очень тихо.
Додумывать он не стал. Сначала эту мысль стоило проверить на «Пайке и Морсе»: сколько они просят и как сильно боятся. Он положил ее рядом с хранителем, и ей там оказалось удобно.
Потом открыл «Тайну сапфировой шкатулки» на первой странице — первые четыре главы он обещал Тессе пережить — и прочел первую фразу.
«Шевалье Люциан де Валькур стоял у окна и думал о том, что мир несправедлив».
Он закрыл книгу.
Сорок тысяч, срок — первое. Об этом он думал теперь чаще, чем о невесте.
Он взял чистый лист и написал сверху: «П. и М. — 40 000 — срок 1 февр.». Посмотрел на строчку, подумал и приписал ниже, мелко, одно слово, какого никогда прежде не писал о чужих долгах: «Купить?»
Потом обмакнул перо еще раз и зачеркнул вопросительный знак.
Глава 16: Некролог от «Пайка и Морса»
Денег не хватало.
Выяснилось это во вторник утром, когда Эдмунд разложил на конторке все, что у него было, и пересчитал в третий раз.
Из тридцати пяти тысяч ста с чем-то, с которыми он сошел с поезда, ушло: на подготовку — около пяти с половиной, на конторы и Уолли — еще полторы, на клерка у «Пайка и Морса» — двести, на пальто, трамваи, обеды, выкупленную трость и все, что уходит само, когда живешь под двумя именами, — еще около тысячи. Пришло: две тысячи от Гонории, триста от Этериджа, пятьдесят от вдовца при лавке. Итого на конторке лежало двадцать девять тысяч с мелочью.
— Двадцать девять, — сказал он конторке. — И мелочь. Мелочь можешь оставить себе.
Для человека, у которого месяц с лишним назад не было и двухсот, это было состояние. Для задуманного — мало.
Задумал он вот что: купить бумаги капитана, пока они дешевы, и смотреть, как они дешевеют дальше, потому что дата помолвки отодвигается. И тогда человек, которому капитан должен, будет уже не «Пайк и Морс». А он.
Но «Пайк и Морс» не продадут бумаги дешево в первый же день. Они продадут их дешево, когда испугаются, а пока, чтобы начать покупать, нужно больше, чем двадцать девять тысяч и мелочь.
Он посмотрел на правую руку.
Перстень третьего мужа миссис Хорнби сидел на ней как влитой: золото, печатка, вензель с завитками. Крон семьдесят.
Он снял перстень и взвесил на ладони.
Миссис Хорнби хлопала его по этой руке каждый день. Не по локтю — по перстню, сверху, как в первый раз, когда запечатала. Перстень, заложенный во вторник, она хватится в среду к обеду, и к четвергу об этом будет знать Ясеневая.
Он надел перстень обратно.
С остальным было проще. Портсигар — сорок; его никто не видел с декабря. Запонки — золото, сапфиры настоящие, он проверил лупой Августы: сто пятьдесят, если скупщик не жадный. Прежние, стальные, лежали в ящике конторки, а миссис Хорнби смотрела на перстень. Медальон он трогать не стал: о нем она могла спросить.
Три недели подарки его душили: жилет, перстень, медальон, доктор, «ну-ну». А теперь выяснилось, что чужие вещи можно продать и купить на них чужие долги. Старуха, сама того не зная, покупала ему капитана.
— Спасибо, госпожа, — сказал Эдмунд вслух. — Ну-ну.
Минуту он просто сидел и наслаждался.
Потом посмотрел на инициалы у сердца.
— Шестая неделя в Велмонте, — сказал он. — И вторая — в одном жилете. Засиделся ты, господин Эш.
Потом вдел в манжеты стальные запонки вместо золотых, положил в карман портсигар — жилет не продашь — и пошел на Дубильную.
Скупщик дал за все сто семьдесят. Эдмунд выторговал двести: увидев сапфиры, скупщик забыл сделать скучное лицо, а это стоило тридцати.
— Если вы будете это выкупать, — заметил скупщик, пряча запонки, — то не как трость. Это я продам к субботе.
— Не буду.
— Все так говорят.
С двумястами крон и двадцатью девятью тысячами можно было начинать.
Но не самому.
Сам он к «Пайку и Морсу» идти не мог. Брачный агент, который покупает векселя жениха своей клиентки, — такую новость клерк за биржей расскажет за обедом в следующий понедельник, и уже бесплатно. Нужен был человек в сюртуке, который пришел бы в мраморный подъезд и сказал, что представляет интересы некоего провинциального дома, который желает приобрести обязательства капитана Денхолма «по семейным обстоятельствам».
Человека он нашел в устричной.
— Поверенный, — повторил Тэддер и посмотрел на омара, которого на этот раз заказали для него. — У «Пайка и Морса».
— В сюртуке. Сюртук куплю я.
— А говорить что?
— Семейные обстоятельства. Дом не хочет, чтобы бумаги капитана были в чужих руках, и готов взять их по разумной цене. По какой — вы не знаете, вы спросите.
Тэддер отломил клешню.
— Это сколько?
— Пятьдесят за визит. Визитов будет несколько.
— Сто.
— Семьдесят. И омар.
Тэддер подумал, как думал всегда, когда ему предлагали больше, чем он ждал: не ошибка ли? И решил, что ошибка, но в его пользу.
— Семьдесят, — согласился он. — И сюртук останется мне. Мне, господин хороший, без сюртука в моих делах теперь никак. Я теперь человек солидный.
— Останется.
— А дом какой?
— Хартли из Марчленда.
Никаких Хартли в Марчленде не было, но Марчленд далеко, а «Пайк и Морс» не станут посылать туда запрос из-за сорока тысяч, которые сами не знают, как взыскать.
— Хартли, — повторил Тэддер с удовольствием. — Звучит. Богатый дом?
— Очень. Три поколения на одной картошке.
— А я им кто? Племянник?
— Вы им поверенный. Вы им никто. Вы человек, который приходит, спрашивает цену и уходит.
— Скучно, — сказал Тэддер.
— Грабитель, — сказал Эдмунд. — Вам семьдесят крон за то, чтобы было скучно. Если хотите весело, идите в балаган, там платят меньше.
Тэддер не обиделся. Он доел омара и вытер пальцы о скатерть.
В сюртуке он был ужасен.
Эдмунд увидел это в тот же день, после обеда, через улицу из-под бурой шляпы, и понял, что ошибся. За семьдесят крон он купил человека, который хочет понравиться.
Сюртук был хорош. Сюртук сидел. Но Тэддер в нем через каждые три шага выпрямлялся, поправлял манжеты, любовался собой в зеркальной витрине и по ступеням «Пайка и Морса» поднимался как к алтарю.
— Господи, — сказал Эдмунд в воротник. — Он сейчас поклонится швейцару.
Тэддер поклонился швейцару.
Внутри он пробыл сорок минут.
Эдмунд стоял у витрины страхового общества, читал одно и то же объявление и считал. Сорок минут — это либо торг, либо допрос, либо Тэддер рассказывает им, какой у него дом в Марчленде, со всеми подробностями, которых Эдмунд ему не давал.
Он вышел сияющий.
— Взяли! — сообщил он в переулке за углом. — Взяли, господин хороший. Я им такого наговорил! Я сказал, что дом Хартли — старый дом, что у нас в Марчленде три фабрики, что капитан — племянник нашей покойной…
— Сколько?
— Что?
— Сколько они просят за бумаги?
— А. — Тэддер поправил манжету. — По семьдесят за сотню. Говорят, обеспечение есть, помолвка скоро. Я сказал, что доложу дому. Они сказали, что подумают. Управляющий все «с сожалением», «к нашему прискорбию». Я думал, он сейчас заплачет.
— Семьдесят.
— Я сказал, что дом даст шестьдесят.
— Вам никто не велел называть цену.
— Так я же для вас! — Тэддер искренне удивился. — Я торговался!
Будь Тэддер без сюртука, Эдмунд бы его придушил. Сюртук спасал Тэддеру жизнь.
— Три фабрики, — сказал Эдмунд. — Это вы хорошо придумали. Тонко. Я бы сам не додумался. Особенно племянник покойной. Покойной кого?
— Ну… — Тэддер замялся. — Покойной. Я не уточнял.
— И правильно. Они бы уточнили сами. Пошли бы в Марчленд и уточнили. — Эдмунд взял его под локоть, почти как миссис Хорнби. — Шестьдесят вы уже сказали, и пусть. В следующий раз вы называете ту цену, которую скажу я, и ни словом больше. Про три фабрики и племянника забудьте. Вы поверенный. Поверенные молчат.
— Понял.
— Пятьдесят крон. — Он отдал. — Остальные двадцать — когда научитесь молчать.
Тэддер посмотрел на пятьдесят с легкой обидой и спрятал.
— А омар?
— Омар был в обед. Идите домой. Сюртук не мните.
Второй раз Тэддер пошел под вечер того же дня.
Перед этим, в том же переулке, Эдмунд отдал ему толстый конверт без надписи.
— Одиннадцать тысяч, — сказал он. — Считать не надо, я считал. Предлагаете пятьдесят пять за сотню. Не пятьдесят шесть и не «дом подумает», а пятьдесят пять. Продадут на двадцать тысяч номинала — платите из конверта, берете бумаги и расписку. Захотят продать больше — доложите дому. Захотят меньше — тоже доложите дому.
Тэддер взвесил конверт на ладони, как взвешивал устриц.
— Одиннадцать тысяч, — повторил он с уважением. — Господин хороший, а вы не боитесь? Я ведь человек слабый.
— Боюсь, — согласился Эдмунд. — Поэтому стою через улицу, а у переулка один выход. Идите.
Двадцать две тысячи он не дал бы Тэддеру в руки и под присягой. Одиннадцать — дал, и все равно стоял потом у витрины страхового общества, читал одно и то же объявление о пожаре и смотрел на мраморный подъезд, за которым его деньги разговаривали с чужими людьми голосом Тэддера.
Тэддер пробыл внутри полчаса. Вышел с папкой под мышкой, спустился осторожно, будто нес суп, и засиял только в переулке.
— Управляющий, — сообщил он, — это, господин хороший, не человек. Это похороны в сюртуке. Высокий, седой, в черном. — Он вытянул лицо книзу, и вышло похоже. — «Бумаги капитана Денхолма. Мы расстаемся с ними с сожалением. Дом ваш, вы говорите, готов взять их по пятьдесят пять?» А я ему что? Я ему: «По пятьдесят пять». И все. Одни цифры, как вы велели.
— Дальше.
— Дальше он помолчал, будто соболезнует, и говорит: «Это ниже того, что мы предполагали. Но обстоятельства капитана нам известны. Помолвка, как мы слышали, назначена только на второе — то есть после срока. Мы также слышали, что договор еще не составлен и что в нем будет условие. Хранитель». И смотрит на меня. А я ему: «Не осведомлен».
— Хорошо.
— Еще бы не хорошо. Он мне: «Хранитель, сударь, — это отсрочка. Отсрочка — это риск. Мы не любим рисков. Половину бумаг. Двадцать тысяч номиналом. По пятьдесят пять. Остальное — после помолвки, если она состоится». И перо мне. Я и подписал. Хартли, из Марчленда. С завитушкой. — Тэддер похлопал по папке. — А бумаги он мне вручил, как вдове вручают это самое… Некролог.
Эдмунд открыл папку тут же, под фонарем. Векселя капитана Денхолма, двадцать тысяч номиналом, с передаточной надписью на дом Хартли из Марчленда, которого не было. Подпись капитана, размашистая, с наклоном: та самая рука, которая гладила кольцо.
Одиннадцать тысяч. Половина долга. По пятьдесят пять.
Испугались в первый же день, а он-то готовился ходить к ним неделю. Про хранителя «Пайку и Морсу» мог рассказать только капитан: прося отсрочку, он сам объяснил им, почему деньги придут не сразу, и сам сбил цену собственным бумагам.
Болван. Полезный болван.
— Расплачусь вечером, — сказал он Тэддеру. — В устричной.
— С омаром?
— С омаром.
Расписку Виктора он положил в ту же пачку.
Этого он не планировал. Вечером, в конторе, он вынул ее из жилета, чтобы убрать в шкаф вместе с векселями, и расписка легла на конторку рядом с ними. Тридцать крон, «к оплате по вступлении в права», с кляксой.
— А почему нет, — сказал он вслух.
«Пайк и Морс» скупали долги. Долг Виктора Вентмора был долгом. Тридцать крон, обеспечение — вступление в права, которое при живом Артуре наступит лет через двадцать. Дадут за нее треть, если дадут. Десять крон.
Но дело было не в десяти кронах, а в том, что Виктор Вентмор, который в газете называл его человеком, которого раскусила бы любая горничная, однажды — через год, через пять — получит письмо от самого приличного вексельного дома столицы с просьбой погасить обязательство на тридцать крон, выданное им в Вентмор-Грейндже в ноябре тридцать первого года некоему господину Блэкмору. И будет стоять над этим письмом с тем же лицом, с каким стоял над часами.
Эдмунд сложил расписку и вложил в пачку.
Риск он видел: имя Блэкмора уйдет в мраморный подъезд. Но поверенный, который приходит только за бумагами одного капитана, интересуется капитаном, а поверенный, который заодно сбывает дому чужую мелочь на тридцать крон, просто торгует долгами, — и за такую скуку дом Хартли мог рискнуть десятью кронами.
Тэддер отнесет ее в среду, с остальным. Для порядка.
В устричной под Северным мостом в десятом часу было пусто и сыро, пахло уксусом и мокрыми пальто. Тэддер ждал за угловым столиком в сюртуке, и омара ему уже несли.
— Двадцать — за науку, семьдесят — за визит, — сказал Эдмунд, отсчитывая.
— Девяносто. — Тэддер пересчитал и вздохнул. — А за разговоры, выходит, вы не платите.
Он спрятал деньги, повязал салфетку поверх сюртука и взялся за клешню.
— А в среду что? Опять по пятьдесят пять?
— В среду они назовут меньше.
— С чего бы? — Тэддер перестал жевать. — Управляющий сказал: остальное после помолвки. Помолвка второго. Чего им дешевить?
— Договора к среде не будет.
— Это кто сказал?
— Банк скажет.
Эдмунд достал из кармана черновик договора, развернул его на скатерти между омаром и уксусницей и огрызком карандаша вычеркнул в третьей строке пункта о хранителе одно слово. Над ним вписал другое, похуже, такое, о котором банк непременно спросит. Задержка должна была выйти придиркой банка, а не агента: на банк капитан может только злиться, а над агентом, который тянет, чего доброго, задумается.
Тэддер вытянул шею.
— Это что?
— Придирка. Банковская. — Эдмунд сложил лист. — Договора нет, значит, срок у капитана ближе, а помолвка дальше. Управляющий это посчитает раньше нас с вами. И цену назовет с прискорбием.
Тэддер долго смотрел на сложенный лист, потом на Эдмунда, и в лице у него впервые за весь день не было ни удовольствия, ни обиды.
— Господин хороший, — сказал он тихо. — Это ж вы, выходит, сами цену двигаете. Как на бирже.
— Ешьте омара.
— Нет, вы погодите. На бирже, говорят, цену двигает весь Кэндлвик. Сотни народу, арифмометры грохочут, лента печатает. А тут… — Он ткнул клешней в сложенный лист. — А тут кто?
Двадцать тысяч номинала за одиннадцать, еще двадцать впереди, и каждый день без договора — вниз; это Эдмунд сосчитал, пока Тэддер ждал ответа, и отвечать не стал.
Биржа помещалась в одном человеке. Человек этот гладил кольцо, ходил на Ивовую по вторникам и пятницам и не знал, что курс его печатает теперь не лента в Кэндлвике, а брачный агент за столиком устричной, огрызком карандаша, между омаром и уксусницей.
Глава 17: Шесть отговорок
Отговорок он заготовил шесть, на полторы недели — с понедельника, седьмого, по вторник, пятнадцатое. Первая пришлась на то утро, когда Гонория впервые спросила «когда», и с этого дня она спрашивала каждое утро.
Спрашивала она не о сроках. Она спрашивала, почему стоит лошадь, нисколько не сомневаясь, что лошадь должна была ехать еще вчера.
— Договор, господин Эш. Я просила к понедельнику. Сегодня понедельник. Он готов?
— Почти, госпожа.
— Что значит почти?
— Один пункт. О хранителе. — Эдмунд положил бумаги на стол и разгладил верхний лист ладонью. — Я переписал его шесть раз, госпожа, и он все еще не так. Беда в трех словах из завещания вашего деверя: «на условиях договора». Напишешь «до венчания» — банк потребует разъяснений, это неделя. Напишешь «до дня, который укажет опекун» — банк решит, что это противоречит воле завещателя, и тогда уже поверенные с обеих сторон. Нужно третье. У нас в Дьюпорте был похожий случай, с приданым дочери лоцмана. Там одно слово искали полгода, а нашли в церковном календаре, на обороте, где пишут про постные дни. Я надеюсь управиться быстрее.
Гонория выслушала про лоцмана не моргнув.
— Управьтесь. — Она передвинула чернильницу на палец влево. — И вот еще. Капитан просит не ждать приема. Хочет объявить помолвку семье раньше, на этой неделе. Тихо, в доме, при мне и при Пруденс. На приеме второго февраля — уже при всех.
— Разумно, госпожа.
— Я тоже так считаю. Значит, договор нужен раньше. К среде.
— К среде, — повторил Эдмунд с полной готовностью, в которой ничего нельзя было расслышать.
Еще бы капитан не торопил: в мраморном подъезде ему объяснили, что помолвка на словах — не обеспечение, и теперь ему нужны были подписи, чтобы было что показать. Чем раньше подписи, тем дороже его бумаги. А бумаги Эдмунду нужны были дешевыми.
На улице, у ограды, он застегнул пальто и посмотрел на окно кабинета.
— К среде, — сказал он вслух, негромко, ни к кому. — Ну разумеется. А к прошлой пятнице не хотите?
Во вторник формулировка не нашлась.
Эдмунд сидел у Гонории в кабинете с черновиком, водил пером по третьему абзацу и огорченно объяснял, что банки Велмонта уже дважды отказывали в выдаче по брачному договору из-за одного-единственного слова.
— И оба раза, госпожа, этим словом был «хранитель». Первый раз — дело Олдриджей, его у нас в Дьюпорте в конторе на стене держали, под стеклом, для острастки. Второй — фамилия на «Б», запамятовал. Хранитель — лицо, в завещании не упомянутое. Банк вправе спросить, откуда он взялся, и спросит, потому что банку ничего так не хочется, как подержать чужие деньги у себя еще месяц. Я бы на их месте тоже спрашивал.
— Уберите хранителя.
— Тогда в день венчания деньги уйдут мужу, госпожа. И его кредиторам.
Гонория замолчала. Этого он и ждал: хранитель был нужен ей больше, чем ему.
— Ищите.
— Ищу, госпожа. Днем и ночью. Хозяйка, у которой я снимаю комнату, уже жалуется на свечи, а я ей говорю: потерпите, это для приданого. Она вдова, она понимает.
Гонория посмотрела на него поверх черновика, и он замолчал сам.
В среду он принес формулировку, почти превосходную, с одним словом, о котором банк непременно спросит, и к ней не хватало выписки.
— Выписки?
— Из банка, госпожа. О состоянии вклада. Сумму, не подтвержденную банком на дату подписания, вписывать нельзя, любой поверенный первым делом спросит выписку. Я написал в банк в понедельник. Банк Лафтонов отвечает на такие запросы в три дня. Значит, в четверг.
Написал он во вторник вечером, и так, чтобы ответить было трудно: просил уточнить, в каких облигациях размещен вклад и каков их курс на день запроса. Такие справки у Лафтонов готовили не три дня, а пять.
В четверг выписки не было.
— Я сам ходил, госпожа, — доложил он, едва сняв перчатки. — Стоял у окошка сорок минут. Старший клерк, который подписывает такие бумаги, господин Хэмфри, слег с подагрой. Правая нога, большой палец. Младший без него не подписывает, у них там строго, как в полку. Я спросил, не может ли подписать кто-нибудь третий. Третий в отпуске, у сестры в Хейлфорде, сестра рожает. — Он вздохнул. — Обещали к понедельнику. Я, признаться, предложил послать господину Хэмфри бумагу на дом, прямо к ноге. Мне ответили, что так не делается.
— Не делается, — повторила Гонория.
— Нет, госпожа. Я тоже удивился.
Она смотрела на него долго, и он не отвел глаз и не добавил ни слова. Потом она кивнула на дверь.
В пятницу он принес кузину.
— Я вот о чем подумал, госпожа, — начал он, еще не садясь. — Объявлять помолвку, даже семейную, принято при родне. А со стороны мисс Пеллам родня одна: кузина из Лоувика, та самая, у которой вы гостили в декабре. Я взял на себя смелость написать ей от вашего имени — как секретарь, «по поручению». И сегодня утром получил ответ. Она приедет. Но только в следующий четверг: раньше выехать не может.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

