
Полная версия:
Выгодная партия
И перестал.
Почти перестал.
Вечером, по дороге домой, он сделал крюк через Заречье, на Ольховую.
Дом девять стоял на углу. В первом этаже была галантерейная лавка с вывеской «Коул», в лавке горел свет, и за прилавком полная женщина лет пятидесяти, с усталым лицом, отмеряла ленту покупательнице.
Эдмунд минуту постоял через улицу.
Лавка была. Коул на вывеске был. Женщина за прилавком была, и она не была вдовцом, но могла быть сестрой, приказчицей или кем угодно. Все сходилось.
— И вот это мне тоже не нравится, — пробормотал он и пошел дальше.
Всю дорогу до Хайгейта в голове у него сидела одна мысль, маленькая, как карандаш за ухом. Если бы ему самому понадобилось проверить чужую контору так, чтобы хозяин ничего не понял, он сделал бы именно это. Пришел бы клиентом. Сказал бы то, что говорят. Оставил бы задаток. И ушел.
Он положил это рядом с Хоббом у пивной, рядом с человеком с книжкой, о котором говорил Тэддер, и рядом с капитаном, который вчера ушел черным ходом со шляпой под плащом. И отложенное, в котором все это лежало, впервые за месяц перестало быть кучей.
Оно стало похоже на список.
На углу Ольховой, под фонарем, он загнул четыре пальца: Хобб, человек с книжкой, капитан, Коул. На пятом должно было стоять имя того, кто платит им всем, и пятый палец так и остался торчать.
Дома он открыл «Тайну сапфировой шкатулки» на пятой главе. Первые четыре, как уверяла Тесса, «надо просто пережить», а он не был уверен, что переживет.
В пятой главе шевалье де Валькур входил в дом графини.
Входил через парадную дверь, приехав в карете с гербом, и на пороге, когда лакей спросил, как доложить, называл имя. Не свое — выдуманное, барон де что-то, — но называл сразу, с порога, без единой бумаги, не зная, кто в этом доме кого знает. И лакей кланялся. И графиня выходила. И шевалье, не прожив в доме и часа, уже сообщал лакею, что «вынужден скрываться от преследования»: это, по-видимому, должно было вызвать у лакея сочувствие.
Эдмунд опустил книгу на колени.
— Назвался на пороге, — сказал он потолку. — Приехал с гербом. Сказал слуге, что скрывается.
Этот человек не дожил бы до вечера. Его выставил бы любой дворецкий, любой Оуд, любая Агата, которая видит лак на волосах и сорванный ноготь. И все, что он делал четыре главы до того, стоя у окна, было бы единственным, что он сделал правильно: у окна нельзя попасться.
А господин Коул сегодня сказал ему слов пятьдесят, и Эдмунд не помнил его лица. Голос без выговора, не дубильный и не сент-олдвинский, никакой. Руки — да, руки он помнил: короткие, чистые, с карандашной мозолью на среднем пальце правой. Лицо было там, где у человека полагается быть лицу, и больше Эдмунд не сказал бы о нем ничего даже под присягой.
Он посмотрел на книгу, потом в окно, где над Хайгейтом гас фонарь. Из двух людей, побывавших сегодня у него в голове, настоящий мошенник был не тот, о котором читают дамы.
Он закрыл Валькура на пятой главе и вдруг сел.
Книга записей. Коул посмотрел на нее — не на строчку, а на весь разворот сразу, одним взглядом, как на табличку.
Книга лежала в кармане сюртука, на спинке стула. Эдмунд достал ее, придвинул лампу и раскрыл на одиннадцатом деле, как она лежала днем на конторке.
Одиннадцать дел за девять лет в Дьюпорте. Разные годы, разные имена, разные суммы. И одни чернила — синие, от Литера, по шесть грошей пузырек. Одно перо. Одна рука, ровная, без единой помарки, ни одной строчки, выцветшей хоть на волос.
Девять лет практики, записанные за один вечер в начале декабря.
Человек с карандашом за ухом смотрел на этот разворот секунду. Эдмунду, чтобы прочесть такой разворот, хватило бы и половины.
Глава 14: Заинтересованные лица
Он увидел их в пятницу, в зимнем саду, и увидел потому, что вернулся за перчатками.
Перчатки были не его. Перчатки были миссис Хорнби, лайковые, на меху, впору. Он оставил их на столике в прихожей, когда уходил после обеда, а на улице обнаружил, что рук без них не чувствует, и вернулся. Была половина четвертого. Капитан, по обыкновению пятницы, откланялся в три, со своей третьей фразой, и Бетти подала ему шляпу у парадной двери. Теперь она убирала со стола. Тесса ушла наверх с дневником.
Он вошел без стука: дверь была не заперта, Бетти выносила ведро и подперла ее.
Прихожая была пуста. Перчатки лежали на столике. Он взял их и уже поворачивался к двери, когда увидел в коридоре, на крючке у черного хода, шляпу. Военного фасона, с потертой лентой. Полчаса назад Бетти подавала ее капитану.
Капитан ушел в три. Шляпа осталась.
Тогда из глубины дома он и услышал голос Гонории.
Голос был не тот. С Эшем Гонория говорила как по описи. Этот был ниже, глуше, и в нем было что-то, чего в описях не бывает.
Зимний сад выходил в коридор стеклянной дверью, и дверь была прикрыта неплотно: щель в палец. Эдмунд не собирался подходить. Подошли ноги: к щелям они были приучены раньше головы.
Он услышал.
— …до второго февраля. Я сказала — до второго, и ты подождешь.
— Я не могу ждать. Они дали срок до первого февраля, и это не те люди, которые…
— Я знаю, какие это люди. Если ты сейчас начнешь торопить, девочка заметит. Все заметят. Второго. Помолвка, договор. Венчание через неделю. И потом все.
— Я все равно не понимаю, зачем тебе этот хранитель.
— Чтобы успеть. — Гонория осеклась. — Чтобы мы успели.
— Мы.
— Мы, Джеральд.
Тишина.
Эдмунд стоял у двери и смотрел.
Смотрел он не в щель, а сквозь стекло, туда, где штора с той стороны отходила от рамы на дюйм. Дюйма хватало. В зимнем саду, среди пальм и пара, у кованой скамьи, стояла Гонория Пеллам, перед ней стоял капитан Джеральд Денхолм, и она держала его лицо в ладонях.
Не как тетка невесты.
Обеими руками, близко, глядя снизу вверх, уверенная, что никто не видит. В ее сером лице, где три недели не было ничего, кроме распоряжений, теперь было столько всего, что Эдмунд на секунду ее не узнал.
Капитан наклонился и поцеловал ее.
Эдмунд отступил от двери.
Отступил беззвучно, как от двери в архиве. Прошел прихожую, вышел на крыльцо, прикрыл за собой дверь, как прикрывала ее Бетти, спустился на улицу и только на углу Ивовой и Липовой, под фонарем, который еще не зажгли, остановился и надел перчатки.
Руки у него, оказалось, дрожали. Не сильно. Как после замка, который открылся.
Так.
Одно слово, как точка. Несколько секунд после него он не думал ничего: все, что месяц лежало отложенным, теперь укладывалось само, с негромким щелчком, как садится в гнездо притертая оправа.
«Достойный», сказанное слишком гладко. «Глупенькая», сказанная слишком старательно. Поводок, который он сам им придумал: тетка держит жениха тем, что знает про его долги. Поводок был, только держали его не за долги. Среда, семь вечера, черный ход, шляпа под плащом. Закрытая дверь малой гостиной после слова «хранитель». Два агента с Герцогского холма, которых выставили за вопрос, видела ли мисс Тесса капитана до того, как его назвали женихом. Управляемый человек, который делает, что скажут, и благодарит.
Она не искала свата. Она искала ширму.
Тесса выходит за капитана. Приданое переходит мужу. Муж — ее. Дом — мужа, деньги — мужа, девочка — куда-нибудь в деревню «поправлять нервы», а в доме на Ивовой улице остаются двое, которые стояли сейчас среди пальм. Беднеющая вдова, которой через два месяца, в день совершеннолетия племянницы, положено съехать в меблированные комнаты, нашла единственный способ остаться хозяйкой: сделать хозяином человека, который принадлежит ей самой.
И для этого ей нужна была приличная процедура. Сват, претенденты, выбор. Чтобы девочка верила и свет видел, что выбирали. Чтобы никто потом не сказал, что тетка выдала племянницу за собственного…
Слово он не договорил даже про себя.
Мимо прошла кухарка с корзиной и посмотрела на господина в перчатках, который стоял под незажженным фонарем и не шел никуда. Эдмунд приподнял шляпу. Кухарка ушла. Над подъездом напротив так и висела с праздника гирлянда, мокрая, с погасшими фонариками.
Двое любителей. Три недели на его глазах они крутили его же аферу, в которой он был главным инструментом, крутили грубо, по-дилетантски, а он сидел у них на жалованье. Семь тысяч за процедуру. Три недели он играл для двух мошенников честного агента и играл так хорошо, что они, по всей видимости, были им довольны.
Злости не было: ему никто не мешал. Была обида, и обида профессиональная. Ему, Эдмунду Фарроу, который за одиннадцать лет не оставил ни одной незапертой двери, три недели показывали аферу, сделанную так плохо, что он ее не разглядел. Он искал там, где умно. А там было глупо, и глупость его провела.
Он пошел прочь от Ивовой улицы, быстро, и дошел почти до трамвая, прежде чем заметил, что идет не домой.
Он не пошел в Хайгейт. Он пошел в Кэндлвик, в контору Лэнгли и Пирса: было без четверти шесть, а в шесть он приходил к Уолли. И еще ему нужно было место, где можно сесть и подумать, не будучи ни Мартином Эшем, ни кем-либо еще.
Уолли сдал книгу — вкладов не прибавилось, шкатулка миссис Хорнби стояла в шкафу за замком, — получил на обед и ушел.
Эдмунд запер за ним дверь, прошел в заднюю комнату, зажег свечу и сел в кресло, в котором никто никогда не сидел. Кресло скрипнуло.
Книга записей Мартина Эша лежала у него в кармане новая. Утром он просидел над ней два часа, тремя перьями и двумя чернилами, и девять лет Дьюпорта наконец выглядели как девять лет: с выцветшими строчками, с помарками, с кляксой на четвертом деле. Старую он сжег в печке. Поздно, скорее всего. Но сжег.
— Так, — сказал он пустой комнате. — Слишком много мошенников в одном доме.
Вслух вышло лучше. Вслух это было почти смешно.
— Пятница, — продолжил он, загибая палец. — Половина четвертого. Дверь подперта ведром. Племянница наверху. Агент в прихожей. И они целуются. Любители. Господи, какие любители.
Он стал считать — медленно, по одному пункту зараз, как в поезде из Вентмор-Грейнджа.
Первое. Они не знают про него. Он знает про них, они про него — нет, и сегодня больше у него ничего нет. Они видят в нем ширму, а ширма не ходит в архив по ночам, не держит контору в Кэндлвике и не пишет в договор пункт о хранителе, который заберет у них все.
Второе. План не ломается. Четыреста тысяч по-прежнему уходят из банка по условиям бумаги, которую пишет он, и ложатся в контору, где сидит Уолли. Гонория сама хочет хранителя — «чтобы мы успели», он слышал. Значит, пункт пройдет без сопротивления. Против будет один капитан, а капитана она не слушает.
— Она мне его еще и продавит, — пробормотал Эдмунд. — Мой пункт. Сама. Спасибо, госпожа.
Третье. Опаснее стало.
Пока он думал, что имеет дело с беднеющей вдовой, которая хочет приличия, он имел дело с человеком, который боится огласки. Теперь перед ним были двое, которые делят четыреста тысяч и будут смотреть за ними вдвое внимательнее, потому что это их деньги. И у капитана есть срок. Он должен — не тетке, а кому-то, кто дает сроки и кто «не из тех людей». А капитан, который должен и у которого срок, — это уже не три фразы про утро. Это человек, которому некуда отступать.
— Такой и в окно полезет, — пробормотал Эдмунд. — Если дверь запрут.
Четвертое.
Четвертое он не стал формулировать. Четвертое было про Тессу, которая сидела сейчас наверху с дневником и переписывала «вы свежи, как это утро». Она не знает. Он вспомнил, как она держала книжку, прижав к груди корешком к себе, как смотрела на тетку — как на мать, — как спрашивала про ленту. Серую или голубую. Он посоветовал серую. Она надела серую ленту и в прошлую пятницу, и в эту; капитан сказал про утро, и она просияла. А через два часа этот капитан стоял в зимнем саду и целовал ее тетку в десяти шагах от двери, за которой она писала про него в дневник.
Не его дело. Настолько не его, что он дважды повторил это себе, прежде чем перейти к пятому.
Пятого не было.
Он сидел еще долго. Часы на соседней колокольне отбили семь, потом восемь. Один раз за стеной прошел сторож с фонарем, и свет скользнул по щели под дверью.
В девятом часу он взглянул на свечу, которая прогорела за середину, и подсчитал ее тоже: больше половины свечи ушло на чужую тетку.
— Записать в расходы, — сказал он. — По графе «семейные обстоятельства клиента».
Он задул свечу.
Из конторы он вышел в девять, запер дверь, проверил замок дважды и пошел по Кэндлвику пешком, мимо темных страховых контор, мимо вексельных домов с мраморными подъездами.
Они дали срок до первого февраля.
Кто дает сроки отставному капитану без часов в жилетном кармане, с подновленным локтем и с кольцом, которое он гладит? Банк дал бы вежливо и под залог, а залога у капитана нет. Остаются вексельные дома — здесь же, за биржей, мимо которых Эдмунд каждый вечер ходил к Уолли. У кого-то из них лежат бумаги капитана.
У кого — можно было узнать. Для этого достаточно пойти за капитаном.
Что это меняет, он пока не считал: считать на холоде, после трех часов над свечой, значило насчитать лишнего.
Он взглянул на часы над входом в страховое общество напротив. Девять двадцать. В Хайгейте его ждала комната, в комнате — «Тайна сапфировой шкатулки», брошенная вчера на пятой главе. На руках были перчатки миссис Хорнби, под перчаткой сидел перстень ее третьего мужа.
А на Ивовой улице двое любителей думали, что наняли ширму.
Он свернул не к Хайгейту, а за биржу. Здесь мраморные подъезды стояли через один, и над каждым золотом по черному было написано, кому тут дают сроки. Швейцаров уже не было, двери стояли запертые. Эдмунд прошел переулок из конца в конец, читая вывески и запоминая.
Завтра была суббота, не капитанский день. Что капитан делает в не свои дни, Эдмунда до сих пор не интересовало.
На обратном пути он сделал крюк через Дубильную, где старьевщик торговал до десяти, и за шесть крон купил у него бурое пальто: в своем ходить за капитаном было нельзя — свое капитан два раза в неделю видел на вешалке у Пелламов.
В каком из мраморных подъездов лежат его бумаги, капитан завтра покажет сам.
Глава 15: Кухня «Стэнмур-Флаувер»
Капитана он повел в субботу, после трех, и повел в чужом пальто.
Пальто, купленное вчера на Дубильной, было бурое, длинное, с воротником, который поднимается до ушей, и по всему было видно, что до Эдмунда его носили трое. Шляпу он утром взял там же, за полторы. В этом пальто и в этой шляпе он был никем, а больше от того, кто идет за другим человеком по вечернему Велмонту, ничего и не требуется.
Что капитан будет на Ивовой, Эдмунд знал с утра: Бетти, выйдя покурить к черному ходу, за крону сказала, что хозяйка звала капитана в субботу к часу, «по договору». С часу Эдмунд и ждал на углу Ивовой.
Капитан вышел от Пелламов в три, хотя суббота была не его день, и пошел не к трамваю.
Он пошел пешком, в сторону Кэндлвика, быстро, как идут на неприятное дело. Эдмунд держался в сорока шагах, по другой стороне улицы, останавливался у витрин, когда останавливался капитан, и ни разу на него не посмотрел. Капитан был у него на краю зрения, и там ему было самое место.
— Ну, куда ты нас ведешь, капитан, — пробормотал Эдмунд в воротник. — Не к невесте, это уж точно.
Сент-Олдвин кончился. Начался Кэндлвик: страховые конторы, банки, вексельные дома. Капитан свернул в переулок за биржей — тот самый, который Эдмунд вчера прошел из конца в конец, — и вошел в один из мраморных подъездов.
Над подъездом золотом по черному: «Пайк и Морс».
Под этой вывеской Эдмунд вчера задержался дольше, чем под другими: самый приличный вексельный дом столицы, мрамор, ковры, швейцар у двери. Клиенты — младшие сыновья и отставные офицеры, которым занимать у ростовщика неприлично, а у «Пайка и Морса» прилично. Скупать долги здесь было законно. Взыскивать — по-разному.
Капитан пробыл внутри двадцать минут.
Вышел он с лицом, с которым Эдмунд не хотел бы встретиться в переулке: белым, прямым, с челюстью, сжатой так, что скулы стояли углами. Постоял на ступенях. Потом надел шляпу, которую нес в руке. Значит, снял ее внутри. Значит, стоял перед кем-то, перед кем снимают шляпу.
Он пошел дальше, не к дому, а на север, к Набережной.
Эдмунд пошел за ним.
На Набережной капитан вошел в ресторан.
Ресторан назывался «Стэнмур-Флаувер». Вывеска с цветком, зеркальные окна, в окнах — приличные люди за столиками с белыми скатертями. А где-нибудь за залом, за дверью с надписью «Служебный вход» или «Для господ членов клуба», — другой зал, без окон, где карты. Игорные дома в Веллгарде были вне закона. Но на вывески маркиза Стэнмура закон, по наблюдениям Эдмунда, смотрел снизу вверх.
Эдмунд постоял у парапета, глядя на реку, где пароходик с огнями шел к Северному мосту, и прикидывал.
Войти — значит быть замеченным: в «Стэнмур-Флаувер» в бурых пальто не ходят. Зачем капитан с таким лицом пошел от «Пайка и Морса» туда, где играют, было ясно и так: сегодня ему назвали срок, и он пошел закрывать его за один вечер. И проиграет, конечно.
Но Эдмунду нужно было видеть. Не для дела, для себя: какое у капитана лицо, когда он проигрывает.
Он обошел ресторан переулком, нашел заднюю дверь, у двери нашел мальчишку, который чистил котел, дал ему крону и сказал, что ищет брата, который здесь служит. Мальчишка посмотрел на крону, потом на пальто, крону взял и пальто пропустил.
В большой горячей кухне народу было столько, что лишний человек в буром пальто никого не удивил. Эдмунд прошел ее насквозь, мимо котлов, мимо повара, который орал на поваренка, к двери в коридор. Из коридора, из-за второй двери, слышно было то, за чем он пришел: тихий стук фишек и голос, который считал.
Дверь была с окошком. Окошко — с занавеской. Занавеска — с щелью.
Капитан сидел за третьим столом. Перед ним лежала стопка, маленькая, и смотрел он на нее как на последнюю. Напротив сдавал человек в сером, движения у него были мерные, на карты он не глядел. Эдмунд понимал в картах ровно столько, чтобы знать, что ничего не понимает, но рук сдающего ему хватило: этот не проигрывал никогда.
Капитан поставил. Сдающий открыл. Стопка стала меньше.
Капитан поставил еще. Сдающий открыл.
— Болван, — сказал Эдмунд одними губами. — Ну куда ты, болван.
Дальше он смотреть не стал.
Он отошел от окошка, и в это время дверь в конце коридора открылась, и в коридор вышел капитан.
Так скоро Эдмунд его не ждал. Но стопка кончилась, и капитан вышел не в зал, а сюда, к служебному выходу: через зеркальные окна с таким лицом не ходят.
Они стояли в коридоре в десяти шагах друг от друга.
Капитан поднял голову.
Эдмунд уже шел к кухне, в шляпе, надвинутой на глаза, тяжелым шагом кухонного работника, который несет что-то, чего не несет. Кухня приняла его паром; он задел поваренка, извинился голосом, которого у него никогда не было, и вышел в переулок мимо мальчишки с котлом.
Прошел переулок до конца, свернул на набережную, прошел еще квартал и только тогда оглянулся.
Никого.
Капитан в дверях оборачивался — это Эдмунд успел увидеть краем глаза. Оборачивался, смотрел на бурое пальто, которое уходило в кухню, и в лице у него было что-то вроде вопроса. Но вопрос не успел стать лицом. Бурых пальто в Велмонте тысячи.
Эдмунд снял шляпу, провел ладонью по лицу и обнаружил, что оно мокрое. От пара. Разумеется, от пара.
Клерка у «Пайка и Морса» он купил в понедельник за двести крон.
Дорого. Тем более что за свои двести крон клерк ничего не продавал, а только «не отрицал». Эдмунд нашел его в трактире за биржей, где такие клерки обедают по понедельникам: в понедельник в Кэндлвике не платят.
— Денхолм, — сказал клерк, глядя в тарелку. — Отставной капитан. Да, у нас. Нет, сумму не скажу.
— Сорок?
Клерк ел.
— Тридцать пять?
Клерк ел.
— Сорок пять?
— Вы спросили сорок, — заметил клерк, не поднимая глаз. — Я ничего не сказал. Ешьте суп.
Эдмунд ел суп.
— Срок?
— Первое февраля. — Клерк пожал плечами. — Это он сам всем говорит. Это не секрет. Он просил отсрочки до марта, под помолвку. Ему ответили, что помолвка — не обеспечение. Ответили в субботу. Я при этом был.
— А что обеспечение?
— Приданое. — Клерк доел и положил ложку. — Приданое, сударь, — это обеспечение. Когда оно у мужа. А пока оно у невесты, оно ничье. Это он тоже знает. Поэтому и торопится.
Эдмунд положил двести крон под тарелку.
— Я ничего не говорил, — напомнил клерк, вставая. — Я обедал.
Вечером того же понедельника у Гонории были гости, и он хотел подслушать.
После обеда Гонория и капитан ушли в малую гостиную «обсудить договор». Малая гостиная выходила дверью в тот же коридор, что и зимний сад, а в коридоре стояла пальма, за которой человек с чашкой мог простоять минуту, не привлекая внимания.
До пальмы он не дошел.
— Голубчик! Куда вы? Сядьте, я вам не договорила про водосток. Сосед, представьте, прислал поверенного. Поверенного! Ко мне! Я ему сказала…
Рука легла на локоть. Локоть сдался.
Он сидел на диване рядом с миссис Хорнби и слушал про водосток, про поверенного, про соседа, который «болван, Гонория, я вам говорила, что он болван», и смотрел через гостиную на дверь, за которой говорили о том, что ему было нужно.
— Водостоки, госпожа, — сказал Эш с большим чувством, — это беда всякого приличного дома. У меня в Дьюпорте был клиент, судовладелец, так он из-за водостока не женился. Невеста была согласна, приданое было согласно, а водосток у ее батюшки тек прямо на крыльцо жениха. Три года судились. Невеста за это время вышла за адвоката.
— За адвоката! — Миссис Хорнби хлопнула его по локтю. — Вот видите. Вот видите, Гонория. Я же говорю: поверенные.
Гонории в гостиной не было, но миссис Хорнби это не смущало.
Пятнадцать минут. Он считал.
Когда дверь малой гостиной открылась и вышел капитан, с лицом спокойным, с третьей фразой наготове, а следом Гонория, с лицом еще спокойнее, миссис Хорнби как раз дошла до места, где поверенный соседа «посмотрел на меня вот как вы сейчас, и я ему сказала: молодой человек, у вас нет оснований».
— У вас нет оснований, — повторил Эдмунд.
— Вот именно! Вы меня понимаете. Гонория, он меня понимает.
— Все вас понимают, Пруденс.
Эдмунд допил чай. Оснований у него действительно не было: он не услышал ни слова и потерял пятнадцать минут и одну дверь. А старуха, которая не знала ни про зимний сад, ни про сорок тысяч, держала его за локоть ровно ту четверть часа, в которую он мог что-то узнать, и держала с нежностью.
Он посмотрел на ее руку на своем локте.
Нарочно она ничего не делала. Нарочное он бы обошел, а тут обходить было нечего. Ладонь в кольцах лежала у него на локте, теплая и тяжелая, и не разжалась даже тогда, когда другой рукой миссис Хорнби хлопала его по колену.
— Что вы на меня так смотрите, голубчик?
— Думаю, госпожа, что вы совершенно правы относительно водостока. И на поверенного жалобу непременно напишите. А лучше две.
— Ну-ну. — Она похлопала его по локтю. — Вы всегда так думаете. Я вас за это и люблю.
Капитан у окна гладил кольцо и не смотрел ни на кого.
Сорок тысяч.
Ночью, вернувшись с Ивовой, он сидел в конторе Мартина Эша с «Тайной сапфировой шкатулки» на коленях, не читал ее и считал.
Сорок тысяч у «Пайка и Морса», срок — первое февраля, отсрочка под помолвку не дана. В субботу капитан проиграл последнее, и у него не осталось ничего, кроме помолвки второго февраля и приданого, которое до венчания будет лежать у хранителя. «Чтобы мы успели» — теперь Эдмунд знал, от кого: в день венчания приданое становится обеспечением, и «Пайк и Морс» придут за ним раньше, чем молодые выйдут из церкви.

