
Полная версия:
Выгодная партия
Глава 10: Вещи, которые надо носить
Жилет пришел в понедельник, и с жилета все переменилось.
До жилета были вещи, которые можно продать. Портсигар, запонки, трость от денег отличались только формой, и Эдмунд брал их не думая.
Жилет продать было нельзя.
Темно-зеленый, ручной вязки, с костяными пуговицами, а на левой стороне груди, у самого сердца, вывязаны два инициала — «М. Э.». К жилету прилагалась записка: «Связала сама. Носите, голубчик. П. Х.».
Эдмунд держал его на вытянутых руках.
— Нет, — сказал он. — Нет, госпожа. Ни в коем случае.
Буквы были размером с крону. Такую вещь не продают, ее носят, а инициалы у сердца сообщали всему Велмонту, что господин Эш — вещь миссис Хорнби и что свои вещи миссис Хорнби подписывает.
Он положил жилет в шкаф, запер шкаф и пошел на Ивовую. Миссис Хорнби, бывшая у Гонории, оглядела его от воротника до сапог.
— А жилет?
— Госпожа, жилет прекрасен. Такую работу не носят в контору, где чернила и сквозняк, ее берегут…
— Для чего?
— Для… особого случая.
— Сквозняк и есть особый случай. Я вязала его неделю, у меня пальцы в мозолях. Гонория, он не надел жилет.
Миссис Хорнби хлопнула Эдмунда по локтю.
— Голубчик, вы простудитесь, и кто вас будет лечить? Эта? — Она кивнула на Бетти, которая несла чай. — Она и себя не лечит. Завтра наденете.
Завтра было Рождество.
Велмонт в этот день не считал и не подписывал. Трамвай ходил полупустой и звенел без нужды, на Соборной площади за ночь выросла елка в три этажа, и оркестрион у ее подножия крутил шесть песен по кругу, фальшивя на третьей. Пахло мандаринами — везде, где их было на что купить.
У миссис Хорнби ждали к часу. Эдмунд вышел в одиннадцать, без жилета, и пошел напрямик, через Соборную площадь.
На ступенях собора пел хор.
Он увидел их раньше, чем услышал: два ряда мальчишек в одинаковых серых куртках, стриженых под одну машинку, с одинаково красными от холода ушами. Сбоку, на перевернутом ящике, стояла корзина, и женщина в казенной шали не сводила с нее глаз: мандарины. По одному на каждого, после службы.
Куртки он узнал прежде, чем понял, что узнал. Серое сукно с Дубильной. Тот же покрой, те же пуговицы, пришитые не той ниткой, потому что та нитка кончилась еще при прежней смотрительнице.
Он не остановился.
Он шел мимо ступеней тем же шагом, каким шел бы мимо любой толпы, и видел то, что видели все: мальчики поют, регент машет, благотворители в мехах кивают в такт. Во втором ряду, с краю, один пел мимо нот и не замечал этого: смотрел не на регента, а на тяжелую дверь собора, которая то и дело выпускала теплый воздух.
Эдмунд посчитал.
Мандарин — полкроны у Дьюпортского ряда, сорок грошей оптом. Мальчишек двадцать два. Братство Милосердной руки отделалось девятью кронами и получило за них хор на ступенях в рождественское утро и заметку в «Ведомостях». Дешево. Очень дешево.
На этом он и закончил думать о хоре, потому что дошел до угла.
У миссис Хорнби были все.
Гонория в сером, с Тессой в сером; капитан в мундире, с лицом, которое праздник тоже не отменил; Корнелия — без дочери, дочь была простужена, — две дамы с одинаковыми прическами и соседка с котом, к счастью, без кота. На столе — гусь, вазы с мандаринами и свечи. Гонория, сев, пересчитала их одними глазами — у нее шевельнулись губы. Девятнадцать. В ее доме было бы девять.
— Голубчик! — Миссис Хорнби поднялась ему навстречу, посмотрела ниже воротника и поджала губы, но промолчала: было Рождество.
Подарки дарили после гуся: так было заведено у миссис Хорнби, и называлось это «рождественской бухгалтерией».
Капитан подарил Тессе брошь. Брошь была хорошая, с гранатом, от ювелира с Королевской и, как знал от Бетти Эдмунд, в долг. Тесса ахала, капитан произносил третью из своих трех фраз — «к лицу, мисс Пеллам, как все, что вы носите», — а Эдмунд думал, что с процентами брошь обойдется капитану вдвое, а Тесса будет ее беречь.
Эш подарил Тессе книгу.
Выбирал он неделю, а выбрал за минуту: седьмой том «Маски и розы», свежий, в лиловом переплете, «Шевалье в изгнании, или Роза под снегом». Тесса взвизгнула и прижала том к груди, и Эдмунд подумал, что седьмой том в этом доме — самое вредное, что он мог подарить. Зато вежливое.
— Господин Эш, — Тесса покраснела. — У меня для вас тоже. Это пустяк.
Закладка: шелковая лента, вышитая гладью, мелко и старательно, с девизом шевалье: «Я лгу всем, кроме вас».
Эдмунд взял ее двумя пальцами.
— Мисс Пеллам, — сказал он, — это… очень точно.
— Правда? Я подумала, что агенту… что вам нужно что-то для книги записей. Чтобы не терялась страница.
— Не потеряется.
Когда все отдарились, миссис Хорнби постучала ложечкой по чашке.
— А теперь мое, — объявила она. — Голубчик. К Рождеству, говорят, отдают долги и исполняют обещания. Долгов у меня нет, я плачу вперед. Обещаний я не давала, кроме одного, и то себе. Так что вот.
Она положила перед ним на скатерть ключ. Медный, длинный, с бородкой, на голубой ленточке.
— Квартира напротив, — сказала миссис Хорнби. — Вторая дверь, окна на Липовую. Пустует с лета. Пусть ключ будет у вас. На всякий случай, голубчик. Мало ли.
За столом стало тихо: все разом решили не смотреть друг на друга. Корнелия смотрела — на ключ, как на чужую ставку, которая, кажется, выиграла.
Эдмунд смотрел на ключ. На ленточку, голубую, завязанную бантом, — бантом, Господи, — и в голове у него сложилась простая вещь: квартира напротив ее окон. С ее мебелью. С ее ключом. С ее ленточкой.
— Госпожа, — начал он, — это чрезмерно. Я не могу…
— Можете. Это не подарок, это ключ. Подарок будет потом.
Капитан, который при слове «долги» перестал жевать, снова начал. Гонория смотрела в чашку. Тесса смотрела на Эша сияющими глазами человека, при котором только что сделали предложение, и, кажется, не вполне понимала, кто кому.
Эдмунд взял ключ.
Не взять было бы хуже: не взять — значит объяснять почему, при Корнелии. Он положил его во внутренний карман, к книге записей, и почувствовал, какой он тяжелый для своего размера.
Вечером, у себя в Хайгейте, он выложил все на стол.
Закладка с девизом. Ключ на голубой ленточке. Мандарин из вазы миссис Хорнби, взятый сам не заметив когда. И, потому что саквояж был открыт, а на дне лежал футляр, — лорнет Августы Вентмор. Обещанный к Рождеству.
Сегодня было Рождество.
Он закрыл футляр и положил его обратно на дно, под рубашки.
Потом съел мандарин. Мандарин был весперийский, сладкий и стоил, по его счету, полкроны.
— Полкроны, — сказал он вслух. — Даром.
И лег.
Он надел жилет в среду.
В среду, к десяти, за жилетом последовал шарф. Ее вязки, с бахромой и запиской: носить под пальто, а не поверх, «иначе вы похожи на кучера». В шарф был завернут перстень, золотой, с ее вензелем на печатке, «П. Х.» с завитками. Записка гласила: «Это принадлежало моему третьему. Ему было мало, вам будет впору. Носите на правой, на левой носят другое».
Он примерил. Было впору. Этого он и боялся.
Перстень он повез возвращать в тот же день, с речью, составленной в трамвае: с благодарностью в начале и твердостью в конце. Миссис Хорнби выслушала первую половину.
— Госпожа, я тронут, поверьте. Но вещь такого рода — это память, это, если угодно, семейная…
— Семья у меня — Гонория и вы. Гонория перстней не носит.
— У покойного, быть может, есть родня. Племянники…
— Есть. Пьют. Им я оставлю шкаф. Дайте руку.
Он дал, заранее сдвинув перстень на мизинец в смутной надежде, что тот свалится сам. Миссис Хорнби стянула его с мизинца, надела куда следует, на безымянный правой, и похлопала сверху, как запечатала.
— Вот. А то болтается, как у приказчика.
Вторая половина речи осталась невостребованной, и тогда он решился на разговор про все сразу: выбрал минуту, когда они остались одни, и сел рядом с миссис Хорнби на диван, с краю.
— Госпожа, вы ко мне бесконечно добры. Но агенту не пристало принимать подарки от дам, которым он… одним словом, в Дьюпорте за такое могли бы и неверно понять. Я вас умоляю: больше ничего. Ни одной вещи. Я и так перед вами в неоплатном…
— Руки у вас холодные, — сказала миссис Хорнби.
— Что?
— Руки. Холодные. Я давно смотрю. — Она открыла ридикюль и достала сверток. — Вот. Лайковые, на меху. Я их еще в понедельник купила, все забывала отдать.
— Госпожа, ни одной вещи…
— Это не вещь, это перчатки. Примерьте, а то обменивать придется, а лавочник у меня вредный.
Он примерил. Были впору.
— Вот видите. — Миссис Хорнби похлопала его по локтю, прямо по новой перчатке. — Так что вы хотели сказать?
Эдмунд посмотрел на перчатки у себя на руках. Мех был хороший. Кролик, но хороший.
— Что я вам бесконечно благодарен, госпожа.
— Ну-ну. Я знаю.
В четверг, едва он отпер контору, явился портной — с мерной лентой на шее и с запиской: господину Эшу нужен приличный сюртук к приему второго февраля, «за все заплачено, пусть только стоит смирно».
— Любезный, у меня есть сюртук.
Портной посмотрел на его сюртук.
— Есть, — согласился он и размотал ленту. — Руки, пожалуйста.
Портной обмерил его молча и только в конце сообщил, что сделает с запасом: «госпожа велела, чтобы было куда расти».
— Я, любезный, уже вырос.
Портной записал что-то в книжечку, по всей видимости не это, и ушел.
Следом посыльный принес медальон на цепочке. В медальоне был ее портрет, миниатюра, писанная лет тридцать назад: миссис Хорнби сорока лет, в лиловом, с той же брошкой и тем же взглядом, каким она глядела на лошадь, прежде чем купить. Записка: «Чтобы не забывали. Под жилет, не поверх».
Медальон возвращать он уже не повез: забыть такое лицо не вышло бы, даже если очень постараться.
Про трость она спросила в тот же день, на Ивовой.
— Голубчик, а где трость?
Трость лежала на Дубильной у скупщика, который дал за нее восемнадцать крон. Эдмунд сказал, что бережет ее для особых случаев.
— Какие особые случаи? Вы агент, а не рассыльный. Чтобы к вечеру была. В угол поставите.
Он поехал на Дубильную.
Скупщик держал трость на видном месте, с ценником «сорок», и посмотрел на Эдмунда сочувственно. Сочувствие у этого грабителя означало, что дешевле не будет.
— Сорок.
— Я вам отдал ее за восемнадцать.
— Это вы мне отдали. А я вам продаю. — Скупщик подумал. — Тридцать пять. По старой памяти.
Эдмунд заплатил тридцать пять.
— Семнадцать крон, — сказал он вслух. — За собственную трость.
Дармовое начало стоить денег. На Ивовой миссис Хорнби осмотрела трость, осталась довольна и сообщила Гонории, что мальчик, слава богу, начал понимать.
В пятницу с утра пришел доктор, старый, с саквояжем: господин Эш кашлянул на чае в субботу, и миссис Хорнби беспокоилась о его груди.
— Господин Эш совершенно здоров, — сказал Эдмунд. — Я поперхнулся. Крошкой. От пирога.
— Разумеется. Снимите сюртук. Жилет тоже.
— Жилет — нет.
Это вырвалось само: под жилетом висел медальон. Доктор посмотрел на инициалы у сердца и, кажется, все понял без всякой трубки.
— Как угодно. Через жилет тоже слышно. Дышите.
Эдмунд дышал — в собственной конторе, с чужим перстнем на руке и чужим портретом на груди.
— Хрипов нет, — сообщил доктор, укладывая трубку. — Худоват. Кормить.
— Кто вам сказал, что меня не кормят?
— Госпожа, — ответил доктор и откланялся.
Эдмунд посмотрел на перстень. Портсигар в кармане никто не видит. Этого не видеть нельзя.
— Так, — сказал он вслух. — Нужно правило.
Правило вышло простое: пока вещь можно продать, он еще мошенник. Когда вещь приходится носить — он уже кто-то другой.
Про себя он услышал в тот же день, в гостиной у дамы с Ясеневой улицы. Привела его туда все та же рука на локте: «У Корнелии прекрасная девочка, голубчик, вам полезно посмотреть на девочек, это ваше ремесло».
Девочке было девятнадцать, и через десять минут мать увела ее под предлогом, который даже не постаралась сделать правдоподобным.
Он сидел у окна с чашкой, а три дамы на диване за ширмой говорили о нем. По мнению дам, за ширмой не слышно. По мнению Эдмунда, ширма была не стеной, а поводом.
— …молодой. Лет тридцать. Худой, Пруденс говорит, его кормят.
— Говорят, она ему квартиру отдала. Напротив себя. Ключ на ленточке, при всех, на Рождество, Корнелия видела.
— И жилет связала, с инициалами. И перстень третьего мужа, Марта говорила. На правой.
— Ну что ж. Она вдова, деньги ее. Только я бы на вашем месте, Корнелия, Люси к нему не подпускала.
— Прежний был моложе.
— Прежний был учитель музыки, и его хватило на полгода. Этот агент. Агенты держатся дольше.
— А тратит сколько! Жилет, перстень, портной. Марта говорит, доктора посылала. Крон триста уже, не меньше.
— Ну, он за это и работает.
Эдмунд допил чай, поставил чашку на блюдце без звука и остался сидеть у окна с лицом Мартина Эша — с легкой готовностью быть полезным. Ни готовности, ни легкости внутри не было.
Триста. Обсчитались: было больше. Но дело было не в сумме.
Мошенник — да. Вор, самозванец, брокер, которого не найдут, — да, и ни разу не стыдно: это ремесло. Альфонс — нет. Прежний был учитель музыки.
Да чтобы Эдмунд Фарроу, блистательный ум Велмонта охотился за состоянием старушек? Не уж, этого быть не могло. Принять подарок — это одно. Добиваться подарка — совсем другое. Разница была большая, особенно для самолюбия Мартина... Эдмунда разумеется.
Он подошел к миссис Хорнби и сказал, что ему пора в контору: клиент.
— Какой клиент, голубчик, вы агент, ваши клиенты — это мы. Садитесь.
— Госпожа, это важный клиент. Вдовец.
— Подождет. Вдовцы терпеливые. Садитесь.
Он сел.
С мужчинами вышло иначе.
Матери прятали дочерей. Мужчины, наоборот, стали подходить. Отставной капитан с Липовой, муж одной из дам, молодой человек из страхового общества брали его на вечерах под локоть (локоть его сделался общественной собственностью) и спрашивали, понизив голос, как это у него получается.
— С вдовами. У меня тетка жены, вдова, при капитале. Я к ней три года, и ничего. А вы за две недели — жилет, перстень. Есть же какой-то подход. Я заплачу.
Деньги, предложенные добровольно, Эдмунд Фарроу не взял: взять значило признать, что он тот, за кого его принимают.
— Совет дам даром, — сказал он. — Начните с жилета. Свяжите ей сами. С инициалами, у сердца, покрупнее, чтобы все видели. Вдовы это ценят необыкновенно.
Молодой человек из страхового общества посмотрел на него с восторгом и, кажется, запомнил.
Счет он вел честно, двумя колонками. В одной — вещи от портсигара до доктора, около четырехсот крон. В другой — семнадцать крон за трость, девочка с Ясеневой, два дома, где его больше не звали смотреть дочерей, и полгорода, которое знает про учителя музыки.
Вторая колонка обогнала первую еще в четверг, и он продолжал брать, потому что не брать не умел.
В субботу утром он застегивал перед зеркалом жилет. Под жилетом — медальон, на правой руке — перстень. Человек в зеркале был одет лучше, чем Эдмунд Фарроу одевался когда-либо в жизни, и ни одна вещь на нем не была его.
— Ну что, господин Эш, — сказал он зеркалу. — Хорош.
Сюртук он застегнул на все пуговицы, чтобы закрыть инициалы. В гостиной Гонории миссис Хорнби расстегнула ему сюртук сама, двумя пальцами, при всех, чтобы «Гонория посмотрела, как сидит».
Гонория посмотрела.
— Ну вот, — сказала миссис Хорнби и застегнула ему пуговицы обратно, одну за другой, снизу вверх. — А ключ при вас, голубчик?
— При мне, госпожа.
— Носите при себе. Я велела Марте топить там через день. Мало ли.
Гонория отвернулась к окну. Тесса подняла голову от седьмого тома.
Ключ на голубой ленточке лежал у него во внутреннем кармане, рядом с книгой записей, и от какой он двери, знал теперь весь квартал.
Глава 11: Лента к визиту
Капитан бывал по вторникам и пятницам, и к третьей неделе Эдмунд выучил его ухаживания наизусть: не вникая и без удовольствия.
Приход. Поклон тетке. «Мисс Пеллам, вы свежи, как это утро» — вне зависимости от утра. Цветы, всегда одни и те же, из лавки на углу, завернутые в ту же бумагу. Рассказ о границе за обедом, с теми же зимами и той же стычкой. После обеда четверть часа в гостиной, Тесса на диване, Гонория у окна, и за эту четверть часа капитан произносил три фразы. Одна была про погоду, другая — про то, как он счастлив в этом доме, а третья менялась, но не сильно.
Тесса сияла.
Если бы она хоть раз посмотрела на капитана так, как смотрела на Этериджа, когда тот не читал романов, Эдмунду было бы легче. Но она сияла. Она переписывала «вы свежи, как это утро» в дневник: после каждого визита уходила с ним в малую гостиную, и через полчаса в дневнике становилось на страницу больше, и страница была про капитана.
Этого он не понимал: это счету не поддавалось. Четыреста тысяч, дом и девочка с глазами, которые ничего не скрывают, уходили в руки человека, который умел сказать три фразы и гладить кольцо. И девочка была счастлива и благодарила.
Часы в прихожей он перевел еще в пятницу перед Рождеством, в половине первого, на двадцать пять минут вперед.
Часы стояли на столике под гравюрой, большие, каретные, с ключом в задней стенке, и на них смотрели все, кто входил: в прихожей больше не на что смотреть. Капитан приходил к часу и сверялся с ними, потому что свои давно заложил, — в жилетном кармане у него не было цепочки.
Ключ провернулся туго. Стрелка поползла.
— Двадцать пять. И ни минутой больше. Мы же не звери.
В час капитан вошел, посмотрел на часы, увидел двадцать пять минут второго и побледнел.
— Госпожа, прошу простить, я…
— Вы опоздали, Джеральд, — сказала Гонория. Она вышла его встретить и тоже взглянула на часы в прихожей; каминные, в гостиной, по которым был ровно час, остались у нее за спиной. — Садитесь.
— Я вышел вовремя, я…
— Садитесь.
Он сел, одернул манжету, будто она была виновата, и за обедом сказал только две фразы из трех: вторую, про то, как он счастлив в этом доме, в этот день говорить было неловко.
Эдмунд перевел часы обратно в половине третьего, пока Бетти убирала со стола. Никто не заметил: капитан до конца обеда смотрел только в тарелку.
Подавая ему в тот день пальто, Бетти сказала вполголоса, что часы капитан заложил еще осенью, а на этой неделе снес к закладчику и цепочку: Бетти такие вещи замечает, за это ей и платят. Брошь к Рождеству, выходило, капитан брал не только в долг, но и на цепочку. Эдмунд дал Бетти крону. Закладывать капитану оставалось только кольцо.
— Господин Эш! — Тесса остановила его в прихожей в среду, с лентами в обеих руках. — Голубую или серую? К пятнице. Капитан придет, и я хочу… Шевалье говорит, что серый — цвет сердца, которое ждет. Это из второй главы. А голубой — цвет надежды, которая не смеет назвать себя. Голубую, да? Нет, серую. Как вы думаете?
Эдмунд посмотрел на ленты, потом на нее.
Девица — дура. Нет, не дура: ребенок. Это хуже. Дуру можно обмануть, и ей будет поделом. Ребенка обманывать не надо, он сам подставляет ленту. А этот болван со шрамом в пятницу придет, увидит ленту, скажет про утро, и четыреста тысяч, которые должны были быть у Эдмунда — ну, пока не у Эдмунда, но в перспективе непременно, — на шаг приблизятся к карману человека, который даже цветы покупает в одной и той же лавке.
Злость поднялась в нем личная, та, которую он берег для людей, вставших поперек дороги. Он завернул ее в вежливость.
— Серую, мисс Пеллам, — сказал он мягко. — Капитан — человек военный. Военные ценят сдержанность. Голубая — для тех, кто хочет понравиться. Серая — для тех, кто уверен, что уже понравился.
— Правда?
— Безусловно. И серая, если позволите, пойдет к его шраму.
— К шраму?
— Серый цвет оттеняет. Он будет смотреть на вас и видеть себя.
Тесса подумала и просияла еще ярче.
— Какой вы умный, господин Эш. Вы как шевалье: все понимаете с одного взгляда. Серую. Спасибо!
Она убежала с лентами, а он остался в прихожей с перчатками миссис Хорнби в руках.
— Серую, — сказал он перчаткам. — Пусть любуется.
Тупица. Она наденет серое, а ты будешь смотреть на нее и видеть себя, потому что ничего другого никогда не замечаешь.
Выгоды с этого не было никакой. Ему хватило удовольствия.
«Так он же болван» случилось в четверг, за чаем, и случилось само.
Тесса рассказывала о пятой главе нового тома, дочитанной накануне ночью: первой, в которой что-то происходило, — как и в первом томе, четыре главы до нее шевалье стоял у окна.
— …и тогда он возвращает графине шкатулку. — Тесса прижала том к груди. — Сам. Его никто не просил.
Эдмунд поставил чашку мимо блюдца.
— Возвращает.
— С письмом.
— С письмом. — Он поправил чашку. — Подписанным?
— Конечно! «Ваш навеки недостойный Люциан».
— Настоящим именем.
— Он не мог ей больше лгать. Его душа… — Тесса заглянула в том, — «его душа изнемогла под маской».
— Изнемогла. — Эдмунд отодвинул чашку совсем. — Мисс Пеллам, погодите. Давайте по порядку. Три недели в доме под чужой фамилией. Так?
— Так.
— Шкатулку вынес. Из спальни. С сапфирами.
— Да.
— От погони ушел. Через оранжерею. Не поймали.
— Не поймали! Он перепрыгнул через пальму.
— Через пальму. Прекрасно. И после этого он сам, своими ногами, приносит все обратно, пишет письмо и подписывает его настоящим именем?
— Да! — Глаза у нее сияли.
— Так он же болван.
Стало слышно, как в соседней комнате тикают часы. Верно тикают: он проверил.
Гонория подняла голову от письма. Миссис Хорнби, которая была здесь, потому что была здесь всегда, повернулась к нему всем корпусом, и в лице ее впервые за две недели было что-то, кроме нежности.
— Я хотел сказать, — Эдмунд очень аккуратно взял сахарные щипцы, — что с точки зрения брачного дела такой человек ненадежен. Он не доводит начатого.
— Он довел. Он ее полюбил.
— За три недели.
— За один взгляд, господин Эш. В первой главе.
В первой главе, насколько помнил Эдмунд из того, что ему прочли в субботу, шевалье стоял у окна и одиннадцать страниц не видел никого, кроме себя.
— Голубчик, вы не читали, — сказала миссис Хорнби.
— Нет, госпожа.
— Так и не говорите. Шевалье — это… — она поискала слово, — это шевалье. Его нельзя мерить, как агента. Гонория, дайте ему книжку. Пусть прочтет и устыдится.
— У меня есть! — вскинулась Тесса. — Первый том. Я дам.
— Мисс Пеллам, я, право…
— Нет, вы прочтите. Вы увидите. Вы поймете, почему герцог — чудовище.
— Герцог?
— Дьюваль. Муж герцогини. Он ужасен. Холодный, все проверяет, не верит ни одному слову шевалье. Его все ненавидят.
Книжку она принесла бегом. Эдмунд взял ее и все-таки не удержался:
— А что он делает, этот герцог? Чем он ужасен?
— Он требует у шевалье бумаги! В третьем томе! Он говорит: «Сударь, предъявите документы, подтверждающие ваше имя!» При всех! И шевалье вынужден бежать!
Эдмунд медленно опустил книжку на колени.
— Бумаги, — повторил он. — Документы. При всех.
— Да!
— Чудовище, — согласился Эдмунд. — Мисс Пеллам, если я когда-нибудь встречу леди Амаранту Сент-Клер, — он посмотрел на обложку, где золотом стояло имя автора, — я брошу в нее помидор.

