Тень цикады

– Дима, покури пока…

Тот отошел к стене.

– Быстро встал на ноги. Быстро, сказал!

Зажимаясь и поглядывая на оперов, работник суда поднялся.

– Спускай штаны… Что, плохо слышишь?! – спросил того Неретин.

– Зачем? – опять прошептал тот.

– Дима…

Опер не успел толком пошевелиться, как кадровик ойкнул и стал лихорадочно бороться с засбоившим ремнем брюк. Справившись, спустил их почти до колен и держал руками.

– Теперь трусы…

– Зачем?

Опер все же сделал от стены шаг, но тот отшатнулся и, сдернув плавки, закрыл ладошкой свое хозяйство.

– Развернулся кругом, ноги на ширину плеч… – скомандовал майор.

Тот, путаясь в спавших штанах, неловко выполнил команду.

– Наклонился, развел ягодицы и покашлял. Быстро!

Работник суда выполнил сказанное.

– Одевайся…

Тот, пунцовея до самых щек, управился.

– Слушай теперь очень внимательно, дырявый. Ты прямо сейчас подробно рассказываешь нам, когда, где и при каких обстоятельствах ты познакомился с Дружиным. Когда у вас с ним начались интимные отношения. Где вы встречались, когда он тебя в попу баловал. Расскажешь, как связывались, – он наклонился ближе к заметно дрожавшему парню. – За каждое слово вранья Дима будет вести с тобой воспитательную работу. Вот поверь, станешь упираться, он тебе мозги отобьет, дураком сделает – будешь мычать, пускать слюни струйкой и ссаться в инвалидной коляске. Ты ведь знаешь, что случилось? Знаешь, да. Вот, значит, выбора у нас с тобой нет. Но сперва ты расскажешь мне сию секунду: когда и как ты показал ему личное дело Эллы Николаевны?

– Я Вадиму не показывал никакого дела, – по-мальчишески вдруг заплакал кадровик. – Он ни разу меня об этом не просил… – добавил он, пожирая глазами – майора.

Оперативники переглянулись.

– Послушай меня еще раз. Внимательно! – с нажимом сказал Неретин. – Статью 112 ты уже имеешь. За ту двушечку, что получишь, твое очко будет чадить на зоне краше дыма паровоза. Развальцуют твою дырочку до вовсе неприличных размеров. Так что или помогай нам, или Димочка тобой займется вжесткую.

– Я честное слово ничего не знаю, товарищи. Он никогда меня ни о чем таком не просил… – бухнувшись на обе коленки, продолжал плакать парень.

Милиционеры вновь переглянулись. Молодой опер скривился и недоуменно повел плечом.

– Он бывал когда-нибудь в этом кабинете?

– Да… два раза, – удивленно протянул кадровик.

– Где хранится личное дело Эллы Николаевны?

Тот мотнул головой в сторону шкафа.

– У вас за спиной.

За стеклами выстроилась шеренга картонных папок.

Майор встал и подергал ручки остекленных створок.

– А ключи где?

– На столе, – кивнул парень на подстаканник с карандашами. На одном висела связка из нескольких ключей.

– Ты выходил когда-нибудь из кабинета, оставляя его здесь одного?

– Не знаю, не помню. Может быть… Вроде да, в туалет ходил.

– Жопку подмыть… – зло ухмыльнувшись, кинул молодой опер.

* * *

Здание Краснолучского горкома партии располагалось на улице Коммунистической сразу за недавно реконструированным парком с двумя рядами туй, роз, фонтаном и перенесенным памятником Ленину. В типовой пятиэтажке помимо аппарата КПСС и ВЛКСМ также работали исполком, местная администрация и часть городских служб.

Вошедшего в фойе крепкого парня в костюме остановил дежурный.

– Вы к кому, молодой человек?

Тот молча развязал тесемки картонной папки и показал дежурному листы с синими печатями и подписями.

– Вторая спортшкола «Авангард». Велено в бухгалтерию гороно передать.

– Личные документы есть?

– Паспорт.

– Так показывай…

Парень полез во внутренний карман, достал паспорт в рыжей кожаной суперобложке и, раскрыв, протянул дежурному.

Тот сверил фото, посмотрел адрес прописки и воинского учета.

– Третий этаж, налево.

– Да, спасибо, я часто сюда хожу.

Поднявшись на второй этаж, он свернул направо, дошел до приемной. Тихонько постучав, приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

– Здрасьте!

Миловидная секретарша с пергидролевым кандибобером на голове улыбнулась парню и приглашающе поманила того рукой.

– Мне только документы сдать…

Он раскрыл папку, обошел стол справа и положил документы перед ее лицом. Когда она опустила голову, рубанул слева коротким боковым. Разрывая блузу, поймал падающее тело и стул. Уложив ее на пол, взял папку, достал из верхнего ящика стола ключи, закрыл приемную и подошел к двери в кабинет. Открыв первую дверь тамбура, вдохнул-выдохнул и открыл вторую.

Сидящий за столом крупный мужчина удивленно поднял на него глаза.

– Здрасьте! – не поднимая головы и роясь в папке, он быстро двинулся к столу. – Мне документы велено передать…

Мужчина на какое-то мгновение завис, но потом вдруг вскочил и отшатнулся к окну с полными ужаса глазами.

Было уже поздно. Парень неуловимым рывком оказался рядом и выбросил к глазам того правую пятерню. Интуитивно мужчина закрыл лицо руками, но гость по дуге хлестко ударил тыльной стороной этой же ладони ему в пах. Когда мужчина, выгнувшись от болевого спазма, начал присаживаться, парень врезал ему слева оплеуху в подбородок и встретил качнувшееся тело ударом правого локтя в голову. Хозяин кабинета рухнул, но сознания не потерял и на карачках пополз к выходу.

– Стоять, Зорька!

Мучитель навалился ему на поясницу правым коленом, подошвой левой ноги уперся в паркет перед головой жертвы, обхватил того локтевым сгибом за горло, правой кистью закрыл рот и нос и мощно потянул назад, выгибая его дугой. Чуть отпустив, рванул еще разок, посильнее. Раздался хруст. Мужчина потерял сознание. Парень сменил хват, взяв тело под мышки, и еще раз дернул, как бы проворачивая по часовой стрелке.

Мягко отпустил и, перешагнув, направился к двери.

– Здоровья вам крепкого, Григорий Богданович! Берегите себя…

Он поднял папку с рассыпавшимися документами и вышел вон.

* * *

Возле палисадника с несколькими сортами цветущей сирени стояло две милицейские машины. ППСники и гаишники мягко оттирали толпу любопытных соседей с улицы Боженко. Подъехала «Волга» оперов. Майор МУРа вылез с сиденья рядом с водителем и, принюхавшись, вопросительно посмотрел на Неретина.

– Тут мясокомбинат рядом, Иван Сергеевич, – ответил ему на многозначительный взгляд ворошиловградский опер и пошел во двор.

Остановив жестом кинувшегося на доклад опера, майор вначале окинул взглядом по-сельски обставленную светлую комнату на четыре окна по двум стенам и лишь потом заглянул в спаленку. Там на большой пружинной кровати с хромированными шарами на спинках сидела маленькая девочка и что-то весело щебетала девушке с погонами старшего лейтенанта.

Та, заметив взгляд майора, улыбнулась ему и отрицательно слегка покачала головой.

Неретин выдохнул. Осмотрелся. Молодой опер опрашивал под протокол явно расстроенную пожилую женщину.

– Дима… – кивнул майор.

– Докладываю. Бабка взяла квартиранта неделю назад. Пришел сам по объявлению и снял комнату, – указал головой на спаленку. – Оплатил проживание за месяц вперед. Где и как он бывал, она не знает, сама работает сторожем на ДСК сутки через трое. Представился студентом, показывал студенческий. Утром пришла с работы и обнаружила на кровати спящую девочку в одежде. Разбудить не смогла, заподозрила неладное и позвонила по ноль-два. Когда вернулась, обнаружила ребенка плачущим. По доброте душевной накормила ее борщом. Лена, – он кивнул на лейтенанта, – говорит, что девочка в порядке, но желателен осмотр в стационаре. Возможно, он давал ей какое-то снотворное.

– Ребенок не выглядит заторможенным, Леонидыч, – вмешался в разговор Степанов. – Смотри, как заливает.

– Да, жизнерадостная…

С улицы послышались звук резко затормозившей машины, топот шагов по двору – и в дом, словно фурия, влетела молодая женщина с красными глазами и почерневшим лицом. Через мгновение она, оттолкнув опера, схватила девочку в охапку, рухнула на колени и в голос зарыдала. Ребенок испугался и тоже заплакал.

Неретин переглянулся с Леной, начавшей успокаивающе гладить обеих по спинам, подошел к женщине и достаточно крепко треснул ее по лопатке ладонью.

– Елизавета Николаевна! Дитя до икоты сейчас напугаете…

Та с трудом взяла себя в руки, еще раз расцеловав девочку.

– Простите, Яков Леонидович!

– Лена, забирай обеих в больницу, – скомандовал он и вернулся в зал. МУРовец тем временем отодвинул молодого опера и на мягких лапах стал опрашивать хозяйку.

Неретин пару минут постоял, послушал – и мотнул головой своему оперу.

– Дима, поехали.

Богемский кобальт

Телефонный звонок раздался около трех часов ночи. Неретин заворочался, тяжело проснулся и сел на диване. Телефон не унимался. Он вздохнул и потянулся за трубкой.

– Слушаю… Еще раз, не расслышал…

На мгновение замерев, майор поднялся, включил мраморную настольную лампу под зеленым стеклом и сел к письменному столу.

– Чем обязан такой чести? – включившись в разговор и мигом проснувшись, он открыл блокнот и взял карандаш.

– Не расслышал, можешь громче говорить? – сказал он, прижав трубку плечом и замер. Недоуменно посмотрел на лампу, блокнот с карандашом, на окно и дверь в зал. Прислушавшись, вдруг резко встал, вновь подхватив телефон, отнес его назад к прикроватной тумбочке, вытащил оттуда свой «макаров» и снял с предохранителя.

– Послушай. Мне много кто и чего обещал. Не ты первый, не ты последний… – он вновь прислушался и, ошарашенно осмотревшись по сторонам, отошел в угол, не сводя глаз с двери. – Да, я понял тебя, приму к сведению… Да, передам обязательно, – майор опять посмотрел на дверь. Положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаги старого телефонного аппарата из прошлой жизни, когда еще цифры на диске совмещались с десятью буквами. Потушив свет, прислушался, не выпуская ПМ из руки. Потом открыл дверь, осмотрел зал и пустую спальню жены, кухню, прихожую. Постоял пару минут у закрытой входной двери, прислушиваясь к тишине на лестничной площадке. Осторожно заглянул в дверной глазок.

Вернулся в комнату, не включая свет, чуть отодвинув штору, выглянул на улицу. Потом сел на кровати и задумался.

* * *

Домашний кабинет в просторном доме прокурора Ворошиловграда впечатлял в первую очередь своей библиотекой. Книги размещались в сделанных на заказ шкафах с остекленными дверцами. Лишь одна стена с панорамным окном в сад оставалась свободной, но и она была обшита деревом в тон светлой мебели по самый подоконник. Даже шторы были цвета карельской березы. И лишь писаный маслом известный портрет Ленина кисти Наседкина, а может, и не копия, был обрамлен золоченым багетом. Помимо письменного стола в кабинете стоял еще один столик перед диванчиком – и два обтянутых коричневой кожей кресла Морриса перед ним.

В них сидели Неретин и Ривкин. Дородный хозяин в синей олимпийке, спортивных штанах с лампасами и шлепанцах смотрелся на фоне мужчин в костюмах достаточно курьезно.

– Спасибо, что приехали, Борис Маркович! – сказал тот, поставив на стол бутылку «Эгриси», три коньячные рюмки синего чешского хрусталя с золотым орнаментом и блюдце с пластинками нарезанного лимона.

– С добрым утром, товарищи… – разлив коньяк и опрокинув в себя первую, сказал он, так и не закусив. – Должно же в нем быть хоть что-то доброе?!

Мужчины выпили. Профессор из вежливости пососал кружок лимона и положил его себе на рюмку.

– Расскажите, пожалуйста, о содержании вашего разговора, – попросил ученый.

– Да что там рассказывать… Сказал, что я следующий. И опозорит он меня не в пример всем остальным своим жертвам. Дескать, придет время – и сам увидишь, чего я с тобою сотворю… Ты смотри, щенок, хвост распушил.

– К сожалению, не щенок… – покачал головой эксперт.

– Та то понятно! – раздраженно кинул мужчина. – Пригласил я вас не из-за того, что он мне угрожал, а потому, что он знал, что происходит здесь во время разговора. Такое впечатление, что стоял за окном и смотрел на меня. У меня три овчарки во дворе. Суки. Они бы его стаей размотали. Но он знал все, как будто сам здесь присутствовал в тот момент.

– Во сколько это случилось?

– В три часа ночи плюс-минус, – ответил за прокурора майор. – Мне он тоже звонил…

– Чего молчал? – спросил профессор.

– Не успел поделиться.

– И что он тебе рассказал? – пророкотал хозяин, наполняя рюмки.

– Да то же, что и вам. Только пообещал семьей заняться, и не так, как с Лилей, а по-настоящему. Больной ублюдок…

Выпили, помолчали.

– Помните, Леонид Яковлевич, с чего началось наше знакомство?

– Да. С твоей лекции в Воронежском УГРО.

– Нет. С того, что ты меня перебил и попросил перейти от теории к практическим вопросам. Это характерно для всех, к слову. И студенты, и опытные опера частенько пролистывают теоретическую часть, и очень зря, – он сделал небольшую паузу и по очереди посмотрел поверх очков на собеседников. – Очень просто и кратко могу повторить на предельно простых примерах?

– Да, прости, Боримар, виноват.

– Рассказывай, конечно, – сказал прокурор.

– Звездный мальчик заканчивал третий курс медучилища и собирался поступать к нам, в Первый медицинский. И поступил бы наверняка, как минимум на второй курс. Зная английский на экспертном уровне, он бы стал ездить с вузовскими делегациями в качестве переводчика, перезнакомился-передружился бы со всеми руководителями вуза. Закончил бы с красным дипломом, и его обязательно оставили бы на кафедре. Интернатура, ординатура, аспирантура. Женился бы на дочери ректора или какого-нибудь московского министра. К тридцати годам – кандидат наук, к сорока – доктор, к шестидесяти – академик. Возможно, Герой Соцтруда, депутат Верховного Совета или что-то подобное. То есть, говоря короче, гарантированно вошел бы в элиту страны, в эшелон небожителей.

– Почему так легко он все это бы проделал?

– Наш дорогой полковник в Воронеже называл его вундеркиндом. Петр Данилович не доктор и не обязан разбираться в медицинских тонкостях. И преступник хоть и не вундеркинд в прямом смысле этого термина, но механизмы немного похожи. Знаете, чем отличается отличник от обычного ученика?

Выдержав паузу, продолжил:

– Тем, что умеет учиться. Звучит коряво, покажу на примере. Вспомните гимназическое, то есть классическое образование в царской России: латынь, греческий и какой-нибудь язык одной из европейских империй. Для чего нужны два мертвых языка и один живой? Для того, чтобы ребенок научился учиться. Выучить язык – гуманитарный подвиг. Его мама – преподаватель английского языка, и он с пяти лет, а то и раньше, был погружен в двуязычный социум.

Эксперт вновь помолчал, рассматривая собеседников.

– Билингва. То есть человек, у которого два языка родные. Он может видеть сны и думать на английском, переключаться на ходу. У билингвы совершенно иначе устроены мозги, если по-простому, и степень его обучаемости в разы выше по сравнению с обычным студентом.

– Чем это может нам помочь? – подал голос хозяин дома.

– Окончательно разобраться в его мотивациях и их последующей реализации, – ответил Ривкин. – Итак, перед Дружиным сияли недосягаемые для простого смертного высоты – и тут он напарывается на Мельничуков. Те нашими с вами руками отправляют его вначале в карательную проктологию, а следом – на самое социальное дно. Можно ли придумать более низкую роль в обществе, нежели лагерный педераст?

Прокурор, покачав головой, выпил, не дожидаясь остальных.

– Год с небольшим дали всего, и начинай жизнь сначала, все так делают – зачем убивать?! Прости, профессор, не умещается это у меня в голове.

– Он не все, как выяснилось. Вот смотрите: взлетает сверхзвуковой истребитель. И тут на взлетке вырастает кирпичная стена. Что ему остается: разбиться вдребезги – или расшибить на кирпичи эту стену? У него дикая фрустрация, его обесчестили и опозорили его имя. Навсегда и бесповоротно. Можно, конечно, спиться, утопиться, но он выбрал тяжелый путь собственной реабилитации – возвращение себе уважения, воссоздание нового достоинства. Когда Неретин со Степановым его пристрелят при задержании, в молве и в народной памяти он останется не додиком позорным, а человеком, показательно наказавшим власть. Вернувшим справедливость. Старенькая мама будет им втайне гордиться, как и вся семья.

– Да тут хоть Комитет подключай, – грустно усмехнулся прокурор и, разлив остатки, поставил на стол новую бутылку.

– Сатана… – внезапно вымолвил воронежский опер.

Все посмотрели на него.

– Люцифер, первый из ангелов, низринутый на последний круг ада и вмороженный в Коцит…

– Именно так и есть, Яков Леонидович, – ответил профессор. – Законченное чудовище. Девочке и ее родным очень повезло, что ее трусики оказались залиты чужой кровью. – он помолчал. – Преступник одержим своей местью, а она, как известно, сжирает душу.

– Объясни, как он вычислил, что я включил свет, взял оружие в руки…

– Подошел и выглянул в окно… – добавил в унисон хозяин дома.

– Я тоже выглянул, но уже после звонка, – отметил оперативник.

– Смотрите, тут и сложно, и просто одновременно. В семидесятых янки разработали новую дисциплину – «нейролингвистическое программирование». Очень скоро стало понятно, что это в том числе инструмент подчинения и манипулирования другим человеком и массами.

– Западная цивилизация, чего удивляться? Наследники Макиавелли, Ницше и Лебона… – подумал вслух прокурор.

– Да… В Союзе неоднозначно оценивают это направление. Но я, например, считаю, что там есть рациональное зерно, и к лженаукам его не отношу. Так вот, американец Роберт Дилтс опубликовал книгу, сразу ставшую культовой. Я прочел этот двухтомник, причем в оригинале, – он посмотрел на собеседников. – Я ведь тоже билингва, почему и профессор в том числе. Так вот… Помимо фундаментального труда исследований структуры субъективного опыта он на его основе написал тоненькую брошюрку: «Прикладные сценарии НЛП». Это не учебник, не монография, а сборник инструкций уровня «открыл холодильник, взял мясо, закрыл холодильник», как американцы любят. О существовании этой книги я не знал, пока не увидел ее название в списке прочитанных Дружиным в Воронеже.

– Точно дьявол… – хлопнул рукой по ноге Неретин.

– С ней я ознакомился в читальном зале, на руки ее не выдают. Теперь давай угадаю, Яков Леонидович, – обратился к нему психолог. – Ты когда говорил с преступником, плохо его слышал?

– Точно! – вскинул брови прокурор города. – Словно из подвала.

– Он звонил из автомата у железнодорожного вокзала в Ворошиловграде, – ответил обоим майор.

– Эта техника как раз описана у Дилтса. Когда ты плохо слышишь нужного тебе собеседника, то весь уходишь в разговор вниманием, вслушиваясь в чужую речь и ослабляя контроль за собой – щелкаешь выключателем, прямо перед трубкой – предохранителем пистолета, мечешься по комнате, в окна выглядываешь. В целом же несложно угадать, что делает человек при важном, но внезапном звонке в три часа ночи, правда?

– Цыганский гипноз, – констатировал оперативник.

– Это, между прочим, тоже своего рода НЛП, янки и оттуда немало почерпнули, – констатировал Ривкин.

* * *

«Кемпинг № 5», или стоянка дальнобойщиков у Лиховского моста, что на трассе М4, называлась так только на вывеске, все дальнобои прозвали ее «Голодаевкой», хотя в работающей до ночи столовке кормили вполне прилично. Видимо, уничижительное название прилипло по наследству от дореволюционного народного прозвища Новороссийского тракта – «Голодное шоссе», ставшего впоследствии трассой всесоюзного значения.

У диспетчерской на корточках курил молодой мужчина лет тридцати с копейками. Несколько шоферов по очереди отмечались и, ежась от утреннего холодка, расходились по своим машинам. Он внимательно следил за крепким парнем с большой спортивной сумкой на плече, стоявшим перед его «головкой» МАЗа без прицепа и откровенно рассматривающим машину.

Докурив и дождавшись своей очереди, он отметился у диспетчера и, подхватив небольшую торбу, двинулся вперед.

– Купить хочешь? – на ходу спросил он, обходя парня. Открыв дверь, закинул в кабину торбу.

– Да куда мне, сирому…

– Так чего встал?

– Люблю «мазурики», шикарная тачка, – ответил парень и широко улыбнулся водителю.

Тот осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, откуда взялся парень, потом посмотрел на него самого. Крепкие туфли, коричневые вельветовые штаны без стрелок, темно-оливковый джемпер навыпуск. Одет просто, но аккуратно и во все новое.

– Ты кто, откуда и что здесь делаешь, пацан?

– Меня зовут Леша. Недавно откинулся, ищу, куда свой сидор кинуть, – кивнул он головой на сумку.

Мужчина едва заметно приподнял бровь.

– За что чалился?

– По 154-й…

– Фарцовщик, что ли?

– Та слезы одни, много не поднял, – рассмеялся парень. – А вы, уважаемый, простите, не знаю, как вас звать-величать, сами давно от кума?

Мужчина помолчал, пристально рассматривая собеседника.

– Откуда знаешь?

– Рыбак рыбака, как говорится…

– Я Андрей, – протянул тот руку. – Петрович, – добавил он невпопад.

– Простите, уважаемый Андрей Петрович, я «кобылка»… – сказал парень, не пожав протянутую руку.

Тот удивленно всмотрелся в собеседника.

– С воли такой?

– Нет, так получилось…

– Мне зачем сказал?

– Вы матерый, по вам сразу видно. Себя блюдете, все равно поймете – и спросили бы потом с меня, Андрей Петрович. Я же по чесноку с вами.

Мужчина призадумался.

– На чем бочину-то спорол?

– Не было залета, само так вышло… Любовь.

– Твою ж за ногу… – хмыкнул шофер.

– Вы куда едете?

– С какой целью интересуешься?

– Смотрю московские номера. Москва – любовь моя, – вновь рассмеялся парень.

– Лешенька, ты не похож на плечевую, а петухам я не извозчик, – ответил ему Андрей, не двигаясь при этом с места и продолжая рассматривать парня.

– Тю, сравнили! – растягивая слова, расхохотался тот. Чуть склонив голову, он озорно улыбнулся. – Таких, как я, на английском называют «блю принцесс».

– Мы же не в Англии? – криво ухмыльнулся дальнобойщик.

– Принцесса и в Урюпинске остается принцессой. Тем паче голубая да с золотым ротиком, – вновь засмеялся молодой человек. – Со мной не скучно, Андрей Петрович, просто на слово поверьте…

Мужчина смотрел на парня, словно пытаясь понять, что за комедию ломает перед ним этот Леша.

– Да, кстати, я еще знаю пятьсот километров анекдотов… вот точно не соскучитесь.

Мужчина как-то незримо подобрался.

– Значит, так, дружок. Залазишь, сидишь смирно. Попытаешь мне глазки строить или еще с какими глупостями – я твое симпатичное личико так монтировкой отрихтую, что мама родная не узнает. Просек?

– Да что вы, Андрей Петрович! Я же с пониманием. Уважение к людям имею, и помыслов таких не было, – очень серьезно ответил тот.

Машина мягко шла по трассе. В салоне тихо играла музыка. Вечерело.

– Чего молчишь? Мне анекдот про дальнобоев Василия Ивановича и Петьку жирно зашел, – ухмыльнулся водитель.

– Вы в Москве с мамой живете?

– Не, сам. Однушка на Якиманке.

– А разошлись чего?

Мужчина удивленно посмотрел на парня.

– Откуда знаешь?

– Кольца нет, ухоженный…

– Шоферня колец не носит обычно. – и, помолчав, добавил: – Следить за собой сызмальства приучен.

– Так чего ушла-то? Быт беспощадный доконал – или трепетная душа не вынесла долгих командировок мужа?

Тот рассмеялся, с интересом посмотрев на парня.

– Да всякое такое.

– Сами-то чем живете?

– Дык шоферю…

– Это понятно. Для души что делаете?

Водитель, вновь взглянув с интересом, сказал:

– Клянись, что только между нами!

– Да провалиться и не встать!!! – чуть ли не подпрыгнув, ответил тот и весь подобрался во внимании.

– Доски расписываю.

– Какие доски?

– Кухонные.

– О-бал-деть… – по слогам сказал пассажир. – Так. И что вы на них рисуете, какие сюжеты?

– Та какие там сюжеты, – отмахнулся водитель. – Традиционные орнаменты. Пока только гжель освоил и хохлому.

– Так гжель – это керамика вроде?

– Ну и че – берут-то хорошо.

– Вы их на продажу пишете?

– Не, солю! – хохотнул тот. – Конечно! Тетка по рынкам продает.

– А краски, кисти?

– В художественном салоне, где же еще? Доски из фанеры сам пилю.

– Круто, без базара, круто. Уважаю, Андрей Петрович! Всегда завидовал творческим людям – музыкантам, художникам…

– Та, художник, скажешь еще, – хитро улыбнулся водитель. – Круто будет, когда я жостовскую роспись осилю… А там, гляди, и палех, – задумчиво закончил он.

– Палех на шкатулках, под лаком. Это я знаю. А жостовская что за рисунок?

– Цветы, как правило, на цветном фоне.

– Понял. На черном, как из темноты выплывают, и на палех чем-то похожи?