Тень цикады

– А ты, Егор, что думаешь? – вдруг обратилась к парню Алена Сергеевна.

– Ну, не знаю, – сдвинув на затылок волчий малахай, протянул племянник. – Прочешем район, конечно, там видно будя, – ответил он, доставая из кармана солдатской шинели пожмаканную пачку «Лайки», но, напоровшись взглядом на поднятые брови охотоведа, поспешно засунул ее в карман и, поддернув правым плечом свою вертикалку, добавил:

– Волчьи следы в этом году в Зеленорецком все видели, а раньше только проходяши в самые сильные морозы да раз в пятилетку. Жора, – обернувшись, он кивнул на хмурого парня с южаком, – божится, что медвежьи видал. Че ему врать-то?!

Сретенский тоже посмотрел на Георгия и спросил, обращаясь к охотоведу:

– Так а что там евойный братец?

– Оформили ему кустаря, жестянщики, оба теперь в мастерской. Жора либо с ним, или зверя бьеша в Козьмодемьяне.

Майор, вновь кинув тяжелый взгляд на Георгия, спросил:

– Что по урочищу мыслишь?

– Да что с ним сделамши? Возьму Жору с людоедом, пару своих псарей, и прочешем предлесье урочища до водонапорной, а успемши – так и до старой метеостанции дойдем. То ж разве лес…

– Угу, именно поэтому ты пацана, – Ян кивнул на Егора, – к Щтепану присватал?

Охотовед густо покраснел.

– Ну, дык, Горюшко-Егорушко… куда ему на нежить?

Племянник вспыхнул, как спичка.

– Дядь?!

– Закройся… – тяжело ответил охотник. – В свою группу свинтил отседова… Аллюр – три креста!

Парень нервно поддернул ружье и широкими шагами двинул восвояси.

– Нервный… Весь в сестрицу, – усмехаясь, пробасил дядя.

Оставшись вдвоем с Аленой Сергеевной, майор, как бы вновь увидя, окинул ее взглядом. Под шинелью было явно что-то поддето, округляя фигуру достаточно миловидной девушки. Она, заметив внимание, сбросила с руки овчинную варежку на резинке и поправила очки.

– Что-то не так, Ян?

– Смотрю, ты серьезно подготовилась к прочесыванию.

– Так я же опытная мать восьмилетнего мужичка-лесовичка, – улыбнулась она с серьезными глазами. – Смотрю, ты на взводе?

– Заметно?

– Еще как! – криво усмехнулась она. – Буквально током шарашишь.

– Прости… Тетку убили. Это я не чую – просто знаю. Щтепан молодой еще, хоть и хваткий. Кто и куда тело заныкал? Вот он, вопрос проклятущий. Не верю, чтоб кто-то пер его на себе километры по сугробам, через кладбище да вглубь леса.

– Чего тогда военных поднял, охотоведа? – удивилась Алена Сергеевна.

– Это вопрос к Вострокнутову и к нашим партийно-прокурорским руками водителям.

Уже садясь в машину, он вдруг кинул на нее быстрый взгляд.

– И да, Ленчик… От машины не отходи – или только в сопровождении оперов.

– Думаешь?!

– Ты ж мой нюх знаешь. Осторожно, девочка…

Цвет алебастровый

Вьюга завывала зверем. Непроглядная ночная темень, дикий ветер и стужа не давали возможности хоть как-то сориентироваться, просто вдавливали парня в снег и в землю. Да и усталость давала себя знать – Егор с утра на ногах, а уже полночь.

Егерь давно сбился и с направления, и со времени. Он был уверен, что давно должен выйти к окраинам Цвинтаревки или к кладбищу, на худой конец. Но все брел, брел и брел по глубокому снегу в дикой снежной карусели. Еще нестерпимо хотелось облегчиться, но и этого он сделать не мог.

Проклинать и ругать себя бросил еще пару часов назад. Сесть или, не приведи господи, лечь он и не думал – верная смерть. Оставалось только идти – умирать не хотелось.

Через час уже брел на автомате, не отдавая отчета своим действиям. Умирать, не умирать – да какая, в ляд, разница?!

И вот тут – на кромке отчаянья, о чудо!!! – ему померещилось, как хлопнула дверь или калитка, и даже на мгновение боковым зрением справа свет почудился.

Парень двинулся в ту сторону и буквально через полсотни шагов четко вошел лбом в дерево. Малахай защитил от шишки, но меж ушей знатно зазвенели цикады.

«Зато проснулся!» – сам себе ответил парень.

Егор снял варежку, ощупал широкий ствол серебристого клена или березы, встал с подветренной стороны и, покопавшись в одежах, таки справил, наконец, малую нужду.

Пройдя еще немного, он отчетливо распознал сквозь буран свет в окне и, радостно ускорив шаг, двинул к спасительному очагу.

На самом подходе к дому вдруг споткнулся о проволоку, торчавшую с какого-то бетонного столбика, упал, но, быстро поднявшись, оправился, дошел до занавешенного изнутри шторой заиндевевшего окна и громко постучал.

Вскоре с другой стороны строения раздался лязг запора – и открылась дверь.

– Кто там? – послышался испуганный девичий голос.

– Это я, егерь! Егор! Заблудился я! Не бойтесь!!!

Поправив малахай и вертикалку, одернув шинель, он чуть ли не бегом обогнул строение и оказался у открытой двери в ярко освещенный тамбур прохода.

На невысоком крыльце стояла молоденькая девушка в постовом тулупе в пол. Из поднятого над головой воротника в Егора уперлись недоверчивые глазки.

– Да Егор я! Егерь ваш! – громко сказал он, для убедительности стаскивая с головы малахай.

– Заходи, Егор, коли так… Гостем будешь.

* * *

Пока парень топал через тамбур и мял шапку в дверях, девушка успела повесить на вешалку из двух разлапистых лосиных рогов свой безразмерный козий тулуп и поменять низко обрезанные валенки на комнатные шлепанцы с дурацкими меховыми помпонами седого кролика.

– Заходи, раздевайся, чего замер?

Парень с удивлением рассматривал девушку. Она была откровенно и вызывающе красива. Молодая, года на два-три младше Егора. Высокая, стройная, по-спортивному плечистая и подтянутая в струнку. Немного вытянутое чистое лицо правильной формы, крупный носик с небольшой горбинкой, розовые щеки, широко распахнутые серо-голубые глаза. Большой рот с выраженными носогубными складочками ее личико совсем не портил, а правильной формы губы придавали ему еще и выраженную чувственность. Коротко стриженные русые волосы лежали ровно, и вся она прямо-таки светилась чистотой и свежестью. Даже поношенная, на несколько размеров больше нужного, с вытянутыми локтями и коленями, словно с чужого плеча, синяя шерстяная мастерка с лампасами на рукавах не могли затмить ее великолепия.

– Так и будешь столбнем стоять?

Егор промычал что-то неопределенное и двинулся к вешалке. Первым закинул малахай, потом стволом вверх повесил на рога ружье, следом солдатскую шинель. Снял толстый заячий жакет до бедер и опустил взгляд на стеганые ватные штаны.

– Смелей, воин, тут тепло, – звонким смехом подбодрила его девчонка.

Когда гость наконец стащил свои армейские сапоги с войлочными голенищами, оставшись в свитере под горло и спортивных штанах со штрипками, она подала ему обрезанные валенки.

– Когда Папочка дома, он в них ходит…

Егор обулся и, сев на единственный стул у обеденного стола, причесал руками длинные, цвета горящей меди волосы с челкой на прямой пробор и с удивлением осмотрелся.

– Хочешь чаю горячего?

Парень автоматически кивнул головой, продолжая осматриваться по сторонам. Густые, прямые и длинные рыжие ресницы придавали его лицу какое-то выражение несуществующей на самом деле близорукости; а горящие алым румянцем от подбородка до волос пухленькие щеки – вид невинности, хотя на самом деле Егор слыл опытным, ухватистым охотником, ходящим на зверя с детства.

Увиденное парня впечатлило. Явно переделанный из нежилого помещения дом представлял из себя одну большую студию, напоминавшую одновременно крестьянскую горницу, лабораторию и спортивный зал.

В нескольких шагах по прямой от вешалки стояли по-деревенски осанистые стол со стулом, где сейчас спиной к стене он и сидел. Далее высился довоенный буфет мореного дуба с одной резной колонной подпора и наборной хрустальной дверцей справа. Стиль модерн в принципе не мог сочетаться с крестьянской мебелью и утварью.

Следом печка-голландка на две конфорки на плите, закрытых чугунными кольцами, да три чугунка в ряд. Между буфетом и печью на железном листе возле поддувала стояли топор с кочергой, ухват, лом и пара оцинкованных ведер, вставленных друг в друга. Еще через несколько шагов – закрытая дверь и вторая такая же с другой стороны стены.

Противоположная половина комнаты разделялась на три части ширмами из сваренных труб и накинутых на них полиэтиленовых полотнищ.

В первом отсеке напротив печи размещалась лаборатория с длинным столом и табуретом, двумя микроскопами, центрифугой для отделения плазмы, аптекарскими весами, горелкой, какими-то колбами, склянками, полными бутылями и двумя стеклянными шкафами рядом – с коробками, банками, емкостями и упаковками.

В помещении было очень свежо, но в воздухе отчетливо витали какие-то аптечные запахи.

Во втором отсеке стояла медицинская кушетка под белой сатиновой и прозрачной полиэтиленовой простынями. Рядом на металлическом столике на колесиках располагалось три электроприбора с проводами и клеммами, лежавшими на кушетке. Отдельно высились две стойки с банками растворов и капельными системами внутривенной инфузии.

Третий отсек представлял собою минималистичный спортзал с атлетической скамейкой по центру и разнокалиберными гирями по бокам.

Одну часть горницы от другой отделял ковер в центре зала, расстеленный почему-то по диагонали по отношению к обоим окнам с разных сторон и прямоугольной планировке помещения.

– Пей на здоровье! – девушка поставила перед Егором чашку с парящим чаем. – Сильно замерз?

– Да так… мало не околемши.

Она недовольно сморщила носик и, подумав, двинулась к буфету. Достала початую бутылку коньяка и стопарик.

– Папочка, думаю, не заругает! – поставила стопочку на стол и начала наливать. – Тебе под Марусин поясок или как?

Он махнул рукой, дескать, хватит, выдохнул, опрокинул в себя налитое и, ловко подцепив ложечкой ломтик лимона, блаженно закусил.

– Так-то лучше, а то пришел, как тать в ночи, с ружьем и снегом на сапогах! – весело засмеялась она, задрав голову в потолок.

– Что это? – парень указал ложечкой на отсеки другой стороны комнаты.

– То Папочкина рабочая зона, – посмотрела она на ничего не понимающего егеря. – Он инженер-технолог на фармахимзаводе, – важно и с гордостью сказала она. – Разрабатывает новые препараты и вещества. Ну и поддерживает форму, – кивнула в спортзал. – Борец в прошлом. Греко-римский стиль! Даже призером Союза был после войны, еще студентом.

– Что за вещества? Лекарства?

– Нет, стабилизаторы белков.

– Это как?

Девушка испытующе посмотрела на Егора.

– Ты же в общественной бане когда-нибудь мылся, замечал покалеченных ветеранов войны? Видел шрамы от ранений, когда в теле воронка?

– Так у нас у деда такая в бедре и в боку…

– Вот! Это называется дефицит ткани. Папочкины препараты помогают закрыть такие места и в принципе стабилизировать белки в теле и перераспределить их необходимым образом.

– Силен. Профессор, поди?

– Нет, он не преподает. И вообще… Я, наверное, много лишнего тебе рассказала. Не сказывай никому, пожалуйста!

– Да о чем ты?! – отмахнулся егерь, но, напоровшись на серьезный взгляд девчонки, клацнул большим пальцем по передним зубам: – Могила!

Чуть помолчали, пока Егор прихлебывал чай.

– Он тут лечит кого-то, больных прокапывает?

– Больная здесь я… – заметно погрустнев, сказала девушка. – Проблемка с хромосомами.

– Это как у даунов?

– С эмпатией у тебя грустно, как я посмотрю…

– Чего?

– Да не парься! – вновь засмеялась она. – Я не даун!

– Ты не похожа на больную…

– То ты меня после еды не видел.

– Извини, я вроде не то сморозимши… – Егор вновь с интересом посмотрел на нее.

Девчонка была чуток повыше его ростом, достаточно широка в плечах и тазом, но при этом необычайно изящна и грациозна. Она ему откровенно нравилась.

– Как тебя звать?

– Лиля…

– Я Егор!

– Да я помню…

– Скажи мне, а где мы?

Она сделал удивленное лицо.

– Ну я же сюда в темноте забредши…

– А-а-а-а… Это бывшая метеостанция!

– Да??? – подивился он.

– Ага! Мне прописали свежий воздух, леса, озера и прочий профилакторий. Завод оформил на себя это помещение, отремонтировали, и мы только въехали, даже вещей не завезли толком, – Лиля обвела горницу взглядом. – Весной забор починят, ворота, двор в порядок приведут, сараи поставят.

– Вот оно что… А где предки?

– На работе, будь она неладна! – по-детски махнула она рукой куда-то в сторону севера. – Обещался вечером приехать с подарками, и где, спрашивается? У них эти авралы постоянно, привыкла.

– Ты не боишься сама?

– Так нет тут никого, кого бояться? Мишка, правда, шастает, бывает, но Папочка говорит, что договорится с охотхозяйством, и его вот-вот застрелят… Жалко мишку, – вновь погрустнела она.

– Медведь?! – чуть привстал от возбуждения Егор. – Так. Надо идти, значит…

– Совсем дурак?! – подобралась девушка. Она развела руки в стороны и подняла их ладонями вверх в удивленном жесте. – Не слышишь, что на улице творится, мало тебе было полчаса назад?

Егерь сел. За окнами выла вьюга, да и усталость сказывалась.

* * *

– Давай я тебе еще чаю налью?

Она поставила вторую чашку на стол, оттопырила по-детски упрямую губку, подумала и налила еще коньяка на две трети стопочки.

– Ты бы свитер снял, вон уже лоб мокрый.

– Тепло у тебя, – егерь разморенно потянулся и, стянув свитер, остался в спортивной майке с длинным рукавом.

Забирая одежду, Лиля принюхалась и, недовольно скривив носик, посмотрела на Егора.

– Ну прости, мы тут неделю с облав не вылазимши…

– Тебе мамка что, сказок не читала?

– В смысле?

– Ну как… Пришел добрый молодец к Бабе Яге. Та его накормила, напоила, в баньке искупала да спать уложила. Не помнишь, что ли?!

– Ты не похожа на Бабу Ягу.

– Тьфу, сравнил! – фыркнула она. – Бегом в душ! Я тебе борщ и котлеты с ракушками сейчас разогрею, – мотнула она головой в сторону двери напротив.

Егор поднялся и зашел за дверь. Девушка – следом.

Душа там не было…

Банька состояла из тяжелой скамьи под два метра в длину да в метр шириною с двумя поручнями из бруса в начале и в конце и одним полукруглым разделителем в пядь высотой, делящим полок на две равные части.

У противоположной стены стояла обычная лавка поменьше. Там высилась высокая стопа мешковины и моток бечевы.

Двухсотлитровая бочка была полна, на стене висели банные шайки и несколько веников.

– Папочка говорит, что к весне сделают ремонт, обошьют вагонкой и печку поставят. Тогда и парилочка, и сауна получатся сразу. Ну и лейку душа протянут.

– Да, классная баня будет, – он кинул взгляд на лавку. – Это что за дерево?

– Лиственница.

– Форма странная.

– Так это же прокрустово ложе.

– Это как?

– Хм… Мамка тебе легенды и мифы Древней Греции, поди, тоже не читала? – она засмеялась. – Раздевайся, я тебе мыло принесу

Когда она вернулась, парень сидел в одних спортивных трусах на лавочке и заметно стеснялся своей наготы. Увидев ее, опять встал.

– Давай-давай, к лесу передом, ко мне задом – и бегом на лавочку. На животик, мой бегемотик! – игриво шлепнула она его по заднице и, поставив чашку с розоватым желе на мешковину, сняла оцинкованную шайку с гвоздя на стене. Набрав полную, подержала ладонь в воде, оценивая температуру.

Дождавшись, когда парень, закрывая свое хозяйство руками, таки умостился на неудобной лавочке, окатила его с пят до головы. Он аж охнул.

– Как водичка?

– Ништяк! – бодро выкрикнул он, хотя лежать кверху задом на виду у девушки, да еще и придавливая свое достоинство о выпирающий горбыль, было и неудобно, и стыдно одновременно.

Окатив еще разок, она быстро скинула мастерку и штаны. Нижнего белья девица не носила. Волос на теле тоже не росло. Егор замер, прилипнув взором к ее паху, из которого заметно выпирали складочки женского естества. Она стыдливо закрыла низ живота и маленькие груди рукой.

– Не пялься, ладно?

– Та я не…

– И не вздумай меня лапать, понял?!

Лиля окатила его еще пару раз, зачерпнула полной горстью дрожащее матово-розовое желе и повела, раскатывая его по всему телу, от шеи, спины, поясницы к ягодицам и далее до самых пяток. В воздухе разлился аромат.

– Чем пахнет? – вдруг спросила она, массируя его в обратном направлении, двигаясь к голове.

– Ну, что-то вкусное…

– Не-не-не! – опять звонко рассмеялась она. – Так нечестно!

Парень неопределенно пожал плечами, думая, как бы не оконфузиться окончательно, ибо картинка голой Лили стояла перед глазами – и организм начал реагировать на эту проекцию самым что ни на есть естественным образом.

Девушка тоже что-то заметила, широко улыбнулась, зацепила еще горсть розового желе, смелым движением ввела ладонь ему меж ягодицами и несколькими движениями помассировала. У Егора округлились глаза, он попытался приподняться, но неожиданно сильная рука на плече прижала его назад. Лиля, чуть склонившись, проворковала:

– Тебе мамка никогда попку не мыла?!

Она опять радостно рассмеялась, массируя двумя руками его шею и воротниковую зону. Девушка наклонилась, третий раз зачерпнула из миски желе и, поставив ее сзади себя на пол, оперлась одним коленом между ног Егора.

Он вздрогнул.

Скользкие бедра предательски разошлись, и Лиля встала сзади него на оба колена. Массируя парню спину, дошла до шеи и легла на Егора всем телом, проскользнув, прижимаясь скромными девичьими грудями, от его поясницы к лопаткам.

– Скажи, что тебе неприятно?

– Э… ну…

– Не мычи, – она приподняла зад и, заведя руку между своих ног, погладила себя внизу. – Это запах – свежести.

Вернувшись к массажу воротниковой зоны, она вновь опустила таз и накатывающим, упругим движением вперед по-мужски вошла в Егора.

Лицо парня исказила гримаса ужаса и боли. Он рванулся вверх, но было поздно. Ее кисти сжали его горло, упертые в лопатки локти стали опорой рычага, Лиля потянула его назад и выгнула дугой с опасным хрустом. Крепкие стопы плотно уперлись в задние перила лавки, и она начала, убыстряясь, содомировать егеря упругими толчками.

Егор пытался вначале оторвать ее руки, потом отжаться, вывернуться, сбросить ее с себя, но тщетно – он был жестко зафиксирован, словно распят на хитром ложе нечеловеческой силой.

Лиля ускорила темп. Наконец забилась в конвульсиях и вдруг, судорожно задрожав, замерла. Застыв на несколько секунд, чуть ослабила хватку. Егор, резко выдохнув, набрал полную грудь, чуть не порвав себе легкие, но заорать не успел – тиски сомкнулись вновь.

Начав опять теперь уже редкие и глубокие толчки, девушка басовито прошипела ему в ухо:

– Сейчас будет немножечко больно – надо потерпеть, любимый…

Егор заполошно забился. Если раньше в его движениях была логика, то сейчас он просто молотил руками по перилам и по лавке, неоштукатуренной стене, срывая ногти и разбивая пальцы. Его правая нога, раздирая в кровь колено и стопу, беспомощно драла серый бетон.

Лиля стала меняться. Ее лицо осунулось, глаза ввалились, а следом и щеки. Шея съеживалась, обтягивая жилы и позвонки. Следом выперли ключицы, обвисли тонкой кожицей девичьи груди, выперла грудина с ребрами. На глазах спортивная девчонка превращалась в жутковатую анорексичку.

Менялся и Егор. Его начало раздувать, вначале живот, потом грудь.

Парень стал терять сознание, тогда с последним толчком Лиля вдруг замерла и резким рывком на себя переломила ему позвоночник. Опустившись на Егора, она сложила руки меж его лопатками, положила на них голову, закрыла глаза и расплылась в блаженной улыбке.

* * *

Через окошко из четырех зеленоватых стеклоблоков в баньку заглянуло сереющее небо. Тварь подняла голову, потом села и аккуратно слезла с тела Егора. Ничего и близко похожего на вчерашнюю Лилю: жуткий жилистый скелет с висящей кожей и отвисшими кожаными мешками. Тыквенные груди свисали до пояса, а жировой фартук – ниже колен, как и отвисшие ягодицы. Даже щеки лежали на плечах.

Покачиваясь и держа равновесие, тело дошло до кушетки в комнате. Осмотрело две банки с матовыми растворами – один бледно-розовый, второй светло-розовый с желтоватым оттенком. Легло, разложило расплывающиеся холодцом жировые мешки. Надело клеммы, металлическое обручье на голову, разложило по себе электроды, включило приборы, воткнуло иголку первой капельницы в вену локтевой ямки и закрыло – глаза.

На лавке в баньке осталась плоская кожаная доска с костями и ссохшимся полупереваренным ливером, бывшая еще ночью Егором.

* * *

Где-то в полдень, когда солнце стало нагревать окна и комнату, тварь открыла глаза. Вытащила иглу, сбросила клеммы, упруго прошла в спортзал и встала перед зеркалом. Из отражения на нее смотрела прежняя Лиля, поправившаяся на полцентнера. Тело было некрасиво: от былой грации и следа не осталось. Она походила на мужика, занятого тяжелым физическим трудом, обросшего дурным, диким мясом, на тяжелый торс которого насадили красивую девичью головку.

Тварь внимательно рассмотрела себя в разных проекциях и потом, вздохнув, легла на скамейку. Бесстыже разведя ноги и зацепившись стопами за упоры, легко подхватила две двухпудовые гири и, положив их, словно эполеты, на плечи, начала качать пресс, поочередно прижимая локти к противоположным коленкам.

Цвет снежный

Второй раз покружив у старой водонапорной башни, Дробуш еще раз подошел к железной двери, придирчиво осмотрел винтовой замок, косо перечеркивающей ее напополам стальной полосой. Два амбарных и врезной замок. Все старое, много лет не пользованное, ржавое и безо всяких признаков вскрытия. Следы возле башни были только свежие – Степановы.

Спустившись на Магистральную, капитан раскурил трубку и снова осмотрелся.

Справа начинались собачевские дачи, а за ними нахлобученские окраины. Ниже, подпирая небо столбами белого дыма, лежала Цвинтаревка и ее кладбище. За ним начинался предлесник. Зеленозеровское урочище темнело медвежьей тушей прямо перед капитаном. Оно тянулось влево по Магистральной от водонапорной башни, заброшенной метеостанции, Курятов-хутора, птицефермы и до самого Медвежаткино, подпираемого Корчагинским лесмассивом.

И вот где-то здесь, в Зеленозеровском урочище или, будь она неладна, Цвинтаревке, пропал Егор.

Степан докурил, выбил чашу о поднятый каблук сапога, спрятал трубку в карман и еще раз осмотрелся. Уж было собрался поворачивать назад, как что-то его привлекло. Милиционер развернулся влево и, сделав двумя руками козырек надо лбом, вгляделся в сторону заброшенной метеостанции. Постоял, посмотрел и решительно зашагал вперед.

Шел минут тридцать. Не доходя с полкилометра, остановился и удивленно сдвинул шапку на затылок. С отстоящей от дороги метеостанции никакой дымок не поднимался – старую железную трубу давно увезли на металлолом, а новой не видно. Тем не менее кто-то вставил новые окна во вчера еще мертвые провалы и даже их застеклил.

Постоял, подумал.

Подошел сбоку, осмотрел двор. Его почистили, убрали пеньки демонтированного после войны оборудования. Лишь торчали из снега редкие бетонные столбцы старого забора да свисавшая местами с него ржавая проволока. Новые, крашенные суриком окна странно смотрелись на стенах покрытой мшистым грибком, давно заброшенной бетонной коробки.

Входная дверь тамбура тоже оказалась новой, в тон оконным рамам.

Степан встал чуть сбоку в нескольких метрах от двери и прислушался – окон фасад не имел. Когда услышал шум, шагнул назад и опустил правую руку в карман шинели.

Дверь открылась. Из нее вынырнула голова Лили. Потом вышла и сама, укутавшись в постовой тулуп с опущенным воротником. Встала на крыльце, сказала:

– А я и думаю, кто тут шастает под окнами? – и звонко рассмеялась.

– Ты кто такая? – не улыбнувшись, бросил старший оперуполномоченный.

– Лиля…

– Фамилия?

Она чуть склонила голову набок.

– А вы кто и чего спрашиваете?

– Фамилия?! – с нажимом повторил капитан.

– Власоязова…

– Кто еще в доме?

– Никого. Папа…

– Вперед и засохни! – перебил милиционер и двинулся на нее.

Степан был пониже, но крепок на кулак, плюс жизненный опыт и полтора десятилетия, мягко говоря, непростой работы давали ему железобетонную внутреннюю уверенность в том, что он враз угомонит эту – пусть высокую и физически крепкую – девку.

Лиля не двинулась с места.

– А вы правда милиционер?!

Капитан достал левой рукой удостоверение, раскрыл и поднял так, чтобы она смогла прочитать.

– Так бы сразу и сказали! – улыбнулась она. – Заходите, гостем будете. Дядя Степа-милиционер! – хохотнула Лиля и, развернувшись, вошла в тамбур.

Капитан проследил за ее спиной, прежде чем войти, успел заглянуть в горницу и, наконец, переступил порог.

Лиля повесила тулуп на вешалку, переобулась и, отойдя, встала на ковер в центре комнаты.