Тень цикады

– Ну что, мусор, откроем купальный сезон?

Тот лишь замычал в ответ.

– Правильно мычишь, кстати, быдло…

Парень положил радиатор на грудь и живот жалобно стонущему пленнику, примотал его пропущенными под плечи и поясницу жгутами алюминиевой проволоки и вытащил из багажника надувной матрац.

– Это твой корабль. На нем ты поплывешь покорять Лету. И покоришь – я в тебя верю, мусор. Ну а не справишься, так тебе там товарищ Харитон подсобит.

Жертва только слабо мычала.

Надув матрац, парень разделся догола. Завернул мужчину в покрывало и перетянул по груди и животу жгутами. Занес матрац в воду, потом взгромоздил на него свою жертву и, обтершись холодной водой, поплыл к центру карьера.

– Вода холодная, но это хорошо. Твое пылающее очко остудит… И да, мусор, никто тебя здесь не найдет, кстати, ни один водолаз. А за машину свою не беспокойся – назад ее пригоню… ствол, корочки – все верну на Родину. Начальство твое конченое на тебя сердиться не станет.

Доплыв, остановился.

– Ну, что там, Рыбалко? Пора рыб идти кормить, уж прости за тавтологию. Бубыри с раками заждались. Давай, бувай здоров. Не простудись смотри… И да! Условимся на будущее, что во снах ты ко мне не приходишь. Договорились? – прислушавшись к тишине, он, практически не размахиваясь, резко ударил по телу раскрытой ладонью где-то на уровне паха. Раздалось протяжное мычание. – Ну и ладненько, значит! Договорились…

Он столкнул жертву в воду и быстро поплыл назад.

* * *

Утренняя метель набирала силу.

– Давайте прощаться, товарищ капитан. Мы ж теперь, считай, кореша с вами.

– Ты убийца, Дружин. Мы тогда действительно уничтожили в тебе не только имя, но и душу. Никакой не кореш ты мне никак, что бы ты ни сделал.

– То есть вы официально признаете, что мусора – душегубы?

Не получив ответа, он продолжил:

– Еще вы забыли напомнить мне про отказ от совершения преступления, явку с повинной, сотрудничество со следствием, чистосердечное признание и положительные характеристики с места учебы, работы и профкома с парткомом, не?

– Делай, что удумал…

– Как скажете…

Парень сделал шаг назад. Капитан смотрел куда-то в сереющее утро, подчеркнуто не обращая более никакого внимания на своего убийцу.

Дружин обошел его, встал за спиной. Наклонившись к самому уху, сказал:

– Встретишь Рыбалку – передай ему, что обманывать нехорошо. Мы же договорились. И ты ко мне тоже не приходи.

Наклонившись, поддернул за голени. Капитан несколько раз дернулся и обвис, подрагивая в агонии. Подождав, пока тот окончательно затихнет, Дружин принес сумку. Достал оттуда остроносые ножницы, хирургический пинцет и стал аккуратно спарывать капроновые нити на рукавах и фалдах шинели.

Управившись, принес капроновую пробку и отер копоть о ладонь правой руки покойника. Потом положил шапку перед опером, придирчиво осмотрел воткнутый в снег окурок, недопитую бутылку. Поправил кобуру и портупею. Обойдя сзади, скосолапил расставленные ноги носками друг к другу. Метлой замел свои следы. Снял матерчатые перчатки. Наконец подошел к телу и всмотрелся в полузакрытые потухшие глаза Пятибрата.

– Нормальный офицер стреляется в сердце, дома, в парадном кителе, со всеми наградами, а не едет вешаться не пойми куда из-за своего же косяка, мудила…

Небо набухало свинцом, метель щедро засевала лес снежной крупой.

* * *

«Копейка», чуть пройдя юзом, затормозила метров за пятьдесят от тускло освещаемой уличными фонарями автобусной остановки с толпой припорошенного снежной крупой народа. Мело, но уже не так сильно, как с утра.

Парень заглянул в салон, открыв переднюю дверь, поднял пипку фиксатора замка на задней и, захлопнув переднюю, завалился на задний диван.

– Фу, устал…

Врач, обернувшись, с удивлением посмотрел на Влада.

– Где ты был весь день?

– В милиции. Три часа вопросами мучили, по кругу гоняли. Вот же душнилы…

– Поэтому я и звонил. Ко мне приезжал оперуполномоченный из Красного Луча. Допрашивал о той ночи. Ты меня обманул, оказывается. Как это понимать, Владилен? Объяснись, пожалуйста…

– Ничем я вас не обманывал, Эмиль Валерьевич! Мы посидели, выпили. Нашли общий язык, Стас даже извинился. Обещал попросить отца о снятии судимости и восстановлении в медучилище. Мы по-мужски пожали руки, и вы увезли меня назад в Воронеж.

Он посмотрел на собеседника.

– Мы едем или стоим?

– Рассказывай дальше, – жестко оборвал его доктор.

– Дальше он, видимо, напился, потом решил порадовать себя – и с ним случилось то, что случилось. Я не имею к этому никакого отношения. Да и узнал, лишь когда менты из Луча приехали в Воронеж.

– Он говорит, что вся твоя история яйца выеденного не стоит.

– Эмиль Валерьевич, если так, то почему я сижу в вашей машине, а не в тюрьме? Почему они меня сегодня отпустили?

– Откуда я знаю?! – резко ответил доктор. – Может, тебя там вообще не было. Видимо, я слишком мало о тебе знаю.

– Эмиль Валерьевич, куда мы сейчас поедем?

– Никуда мы не поедем! – он раздраженно завел машину. – Я отвезу тебя в общежитие… Там видно будет.

Парень быстро осмотрелся.

– Подождите, еще не все…

Обхватив врача левой рукой за шею, он упер правую тому в затылок, кистью левой ухватился за свое правое предплечье. Связав руки и голову жертвы в треугольник, мощно потянул на себя, одновременно вдавливая подбородок доктора к груди. Тот вначале схватился за руку Влада, беспомощно пытаясь вырваться, потом рванулся всем телом, не менее безуспешно, и, наконец, судорожно помахав в воздухе вытянутыми руками, обмяк. Убийца его не отпустил, а, лишь осматриваясь по сторонам, продолжал душить.

Потом опустил спинку водительского сидения, в три рывка перетащил грузное тело на задний диван и свалил его на пол. Вышел и, обойдя машину, сел на место водителя. Выставил сидушку, переключил передачу и, обозначив левый поворот, тронулся с места.

Заснеженный ковер

Двадцать четвертая «Волга» уверено шла по трассе всесоюзного значения «Ростов-на-Дону – Харьков». Майор Неретин и Борис Маркович устроились на просторном заднем диване, а представителя МУРа посадили на почетное место рядом с водителем. Ривкин листал папку с машинописными копиями напечатанных через фиолетовую копирку листов.

– Значит, я ошибся: таки Харьков?

– Не обязательно, Борис Маркович. Возможно, он все эти месяцы жил в каком-нибудь Белгороде, а сейчас совместил командировку к Зяме с визитом к Дымарю.

Ривкин посмотрел на оперативника поверх очков.

– Вы думаете? – и, трагически покачав головой, продолжил: – Он ни разу не попал на глаза работникам линейных отделов, сотрудникам ППС на вокзалах и автостанциях, инспекторам ГАИ. Это свидетельствует о том, что преступник путешествует автостопом или на частных такси.

– С «бомбилами» работаем, мы бы знали, Борис Маркович…

– Не обязательно. Личные контакты, гомосексуальные связи, деньги, желание помочь Робин Гуду и стать частью великой истории. Мотивация многогранна, как бриллиант, а люди падки на самоутверждение.

– Даже спорить не буду…

– Скажи, Яков Леонидович, как вы вышли на Зиновия Варшавера?

– Зяма – целиком и полностью заслуга Ивана Сергеевича, тут МУР уделал нас по полной программе.

Сидящий рядом с водителем майор рассмеялся.

– Не прибедняйся, Неретин. Твой опер первым начал копать этот ледник.

– Коллеги, давайте потом дарить друг другу комплименты, – серьезно сказал Ривкин. – Так как вышли на Зяму?

– Это не дифирамбы, профессор, это наш позор. Так считает весь Воронежский УГРО, – серьезно ответил Неретин. – Тот фармазонщик известен всем операм Юга России, но вычислил его МУРовец Степанов.

Иван Сергеевич, улыбаясь, повернулся к Ривкину:

– В зоне вместе с Дружиным сидел молодой педераст Семен Варшавер с погонялом Сима. Пересекались они или нет – нам доподлинно неизвестно. Пока! Дружин работал на лесопилке, Сима служил лагерным придурком – труппа художественной самодеятельности и, что немаловажно, библиотека.

– Вот! – назидательно поднял палец профессор.

– Да! Именно это изначально и привлекло наше внимание. Когда копнули этого полупокера, то вдруг выяснилось, что он сын пару раз судимого мошенника и племянник известного харьковского рецидивиста Зиновия Варшавера, специалиста по подделке документов и практически открытого содомита.

– Возможно, он племянничка-то и наставил на путь истинный в юные годы, – подал голос Ривкин.

– Вполне возможно! Варшавер-младший зашел в СИЗО, а потом на зону самопровозглашенным петушком – и, по отметкам, пользовался успехом у страждущих.

– В отличие от Дружина! – вновь утвердительно подчеркнул профессор.

– Да, но при этом они вполне могли пересекаться в той же библиотеке или в клубе, где Сима мог поделиться с Дружиным своим контактом с дядей. Не друзья, но одна каста – «обиженки».

– А что его отец? – уточнил Ривкин.

– Две невнятные судимости за растрату и мошенничество. Последние годы либо не отсвечивает, либо грамотно петляет. На него пока ничего нет. Живет, не выпендриваясь. Трудится в ОРСе Краснолучского комбината «Донбассантрацит». Экспедитор.

– Так, а мелкий?

– Тот не работал, учился в Штеровском энергетическом техникуме. Сел по статье за мужеложство – поимел мальчика в Краснолучской городской бане. Должны были ему еще и 118-ю присовокупить, но как-то отмазали, видать, щегла. Сейчас разбираемся. Сидит пока. На УДО подавал два раза – отказы. Надо понимать, популярный артист у местного актива, как же разбрасываться такими кадрами?! – улыбнулся опер.

– Что по Зяме?

– По нему пока непонятки. Последние годы тихо работает в своем фотоателье. Нигде не замазан, хотя на карандаше. Вчера его квартиру поставили под наблюдение – нас ждут. Но, похоже, его нет на месте – отсутствуют признаки проживания. На работе также не появлялся два дня.

– Да кранты фармазону, что тут непонятного? – скривился профессор. – То Симе повезло, что сидит, – он повернул голову к майору Неретину. – Как доедем до телефона – распорядись, пожалуйста, чтоб взялись за Симочку. По-доброму… Пусть колется.

* * *

Снег, кружа в воздухе большими лохматыми хлопьями, медленно и практически отвесно падал на бесконечный снежный ковер. Безлунная и безветренная ночь звенела легким морозцем и предновогодним настроением.

Инспектор Ворошиловградского управления исполнения наказаний старший лейтенант Дымарь о предстоящих праздниках думал меньше всего на свете. Незнакомый город, малооплачиваемая работа на новом месте без связей и прикорма, убитая однушка в сталинке, жена с ребенком, но главное – уголовник Дружин, открывший сафари на своих обидчиков. Дымарю тут было о чем думать и чего бояться.

Подходя к парадному, он опустил руку в карман и крепко сжал рукоять «макарова». Потянул на себя левой рукой дверь и боком вошел в подъезд. Первая оплеуха выбила из глаз сноп ярко-оранжевых искр, вторая отбросила Дымаря в непроглядный мрак беспамятства.

– Где вы столько времени бродили, товарищ старший лейтенант? Уж полночь близится, а мусорка все нет… – затягивая тело вовнутрь, прошептал крепкий парень. – Так ведь ноги можно отморозить, – он, похлопав по карманам жертвы, вытащил пистолет, переложил его к себе и, поправив сумку, закинул бесчувственное тело на плечо.

– Пойдем, чувак, побазарим…

Поднявшись на пятый, технический этаж, он, восстанавливая дыхание на ходу, зашел в незапертые двери, поднялся по лесенке с наваренными широкими ступеньками технастила и вышел на крышу.

Стянув за спиной резиновым жгутом локти начавшего приходить в себя офицера, он заткнул какой-то тряпкой ему рот, несколько раз дополнительно обмотав по кругу лицо пластырем.

Похлопал по щекам, потер милиционеру лицо снегом. Старлей пришел в себя и всмотрелся в своего мучителя. Видимо, узнал – и попытался вжаться спиной в стенку технического этажа.

– Здравствуй, мусорила. Скучал, поди? Прости: раньше никак не мог. Но зато теперь думаю: хорошо же, порадую чувачка новогодним подарком. Как, готов почувствовать себя Икаром?

Тот в ответ замычал и еще сильнее вжался в стену.

– Смотри, сценарий. Мы идем вот туда, – он показал пальцем направление, – ты разбегаешься и прыгаешь. Сам. Тогда ты наверняка не убьешься. Ногу максимум сломаешь или две. Ребер там пару. Фигня, короче. Не прыгнешь, я тебя сам в полет отправлю. Но тогда ты весь переломаешься, даром что, считай, пятый этаж… Это же сталинский ампир, высокие потолки и все такое. Врубаешься, чувырло?

Инспектор вновь замычал, замотал головой и, видимо, начал плакать, выдувая из носа большие пузыри. Дружин попытался его поднять, но тот, завывая носом, наоборот, по-борцовски растянулся на земле.

– Как знаешь, мусор…

Придавив офицера коленом и прижав его голову к крыше левой рукой, мучитель стал вдавливать большой палец в глазницу жертвы. Тот конвульсивно забился, завизжал носом и чуть не потерял сознание. Преступник поднял его на подгибающиеся ноги и сказал в совершенно белое лицо.

– Идешь прямо, разбегаешься и прыгаешь. Пока будешь лететь, испытаешь ужас той самой силы, когда вы, мрази, в наручниках завели меня в пресс-хату. Иди, не тупи, сучара! – дернул он подвисающего старлея.

Когда дошли до края, инспектор грохнулся на колени и конкретно завыл.

– Что сказать хочешь, мусорок? – Дружин наклонился к самому лицу офицера. – А, понял… Рассказываешь про молодую жену и маленькую дочь? Ну так кто тебе, дебилу, виноват? Вроде мент, а азов не понимаешь. Ты зачем маме письма с местного почтамта слал? Жену свою, совсем некрасивую, кстати, выгуливаешь с коляской на людях. Бессмертным себя, сука, в Харькове почувствовал? Вот! Мне пришлось к тебе ехать, а тебе придется полетать. Вперед, ссыкун, смелее. Родина гордится своими соколами! – он подтолкнул связанного к краю, тот вновь заскулил и начал гнуться, отворачиваясь от черной бездны.

– Оу… да ты обоссался, чморина!

Левая штанина жертвы на глазах темнела, из ботинка полилось. В хрустально морозном воздухе потянуло мочой.

Парень рывком развернул жертву к краю крыши.

– Или прыгай, или вниз башкой сейчас спущу!

Милиционер сделал два неуверенных шага и вновь замер, заглянув вниз.

– Да, хорошо, что остановился, кстати! Забыл сказать. Ты сейчас спикируешь, а я зайду в твою квартиру и вырублю с ладохи твою жену, что побежит радостно открывать дверь на звонок. Когда она придет в себя, я отдеру вашу дочь в задницу на ее глазах. А ты в это время будешь корчиться на земле. И она не придет к тебе в больницу ни единого раза, потому что проклянет и уедет назад в свое село на Слобожанщине. Ты останешься совершенно одиноким мудаком-инвалидом и сдохнешь, спившись наухнарь. Таков план. Чао, мусорок! За здоровьем следи, это главное.

И, на мгновение прижавшись грудью к спине жертвы, обеими руками мощно толкнул ее вперед.

Развернувшись кругом, он быстрым шагом направился к пожарной лестнице с обратной стороны, кинув на ходу: «В сугроб упал намоченный наш оперуполномоченный».

* * *

Перед дверью квартиры стояло несколько офицеров УГРО в штатском. Ждали сантехника ЖЭКа. Харьковскими операми командовал высокий мужчина в сером пальто фабрики Клары Цеткин из добротной ткани «в елочку» с каракулевым воротником и шапке пирожком в тон пальто.

– Да… Подпортит мне статистику под Новый год Зяма. Если его и вправду кондратий хватил… Может, он его того-самого, как вашего врача, – спросил он Неретина, – прикопал где-то?

– На совещании в Воронеже я говорил, что самое страшное начнется, когда Дружин начнет убивать в открытую, не симулируя самоубийств и не скрывая тела и улики, – ответил профессор. – Вот оно и началось…

– Прости, Борис Маркович, – сказал майор и обратился к своему харьковскому коллеге. – Так что там с Дымарем?

– Поломался знатно, но жить будет, похоже. Правда, врачи говорят, что процесс реабилитации займет годы – и не факт, что без инвалидности.

Офицер помолчал.

– Повезло парню, если можно так выразиться, два раза. Первый раз – что в сугроб угодил. Второй – что работяги со второй смены тракторного шли и видели, как он летел… А! И три – баба у него хорошая, как на работу к нему ходит, а то скис было совсем.

– Не отпетлял, значит, старлей, – задумчиво сказал Неретин.

– От судьбы не уйдешь, – согласился с ним МУРовец.

Пришел слесарь, вскрыл дверь.

Однокомнатная квартира оказалась весьма приличной, с дорогим ремонтом и мебелью. Первым делом милиционеры обратили внимание на две 32-килограммовые гири.

– От же гаденыш, вообще не таится! – отметил вслух воронежский опер.

Майор МУРа тем временем внимательно посмотрел на пол, выглянул через стекло на балкон и, выйдя, два раза сдавил руками рулон ковра, стоймя облокоченного на угол, – на уровне своего лица и на уровне паха.

– Здесь он, – сказал в комнату Степанов.

Отряхнули от снега, внесли в комнату, развернули. Внутри оказалось замороженное тело некрасивого мужчины в годах – плешивого, обрюзгшего и с кривыми тонкими ножками. Из одежды на нем были лишь пестрые семейники. Лилово-синяя правая половина лица распухла.

– Слева знатно приложился в голову. Точно так же, как и Дымарю.

– У наших научился… – вдруг сказал Неретин.

– У каких «наших»?

– В Ворошиловграде он два-три раза в неделю ходил в секцию бокса в «Динамо». Там параллельно тренировался спецназ областного управления исполнения наказаний. Вот он у них и подсмотрел. Удары-то практически идентичные, как в боксе, только не кулаком, а основанием ладони. Спецом, чтоб пальцы и кисть не повредить да спецконтингенту ничего не сломать на морде лица на радостях от бурной встречи, – обращаясь к профессору, объяснил майор.

– Он там спортсмен у вас какой-то выдающийся? – спросил харьковчанин.

– Да уж… выдающийся, – задумчиво ответил Неретин, рассматривая тело. – Солидно он серпом по пейсам приложил Зяме.

– Свинчаткой мог усилить удар… – добавил МУРовец.

– Теперь уже не расскажет, – Неретин обратился к мужчине в каракуле: – На чем именно специализировался убиенный?

– Подделка документов.

– Это мы знаем. Каких именно?

– Любых. В основном с фотографиями: паспорта, военные билеты, права.

Неретин зло хлопнул себя по бедру.

– Так, понял, фармазонщик он был выдающийся?

– Не то слово. Виртуоз. Был… – глядя на тело, ответил мужчина. – Дофармазонился.

– Еврейский барон?

– Не-а… мамзер. С мишпухой особо не терся, с ворами и блатными в основном работал.

– Насколько сложно отличить паспорт его работы от настоящего? – поинтересовался психолог.

– Без спецоборудования и грамотного криминалиста в принципе нереально, – пожал мужчина плечами. – Он скупал краденые паспорта, зачастую украденные по предварительной наводке у людей, похожих на заказчика по годам и внешности. Потом переклеивал в паспорта нужные фотографии. Подделывал оттиск штампа. Маэстро… – Он вновь помолчал, разглядывая тело. – Ладно, лирика все это. Стоит оставить засаду в квартире? – спросил он профессора.

– Нет. Он уже где-нибудь в Москве.

– А как же Ростов и Донецк? – поинтересовался – Смирнов.

– Уже неактуально. Преступник закрыл счет по первой партии должников. Теперь он ляжет на дно и, не отсвечивая, будет ждать, когда спадет активная фаза розыска, а его главные мишени, цели высшего порядка, немного успокоятся и расслабятся. Вот тогда он и ударит.

Багровый трикотаж

Несмотря на яркое солнышко и пышную зелень на кустах и деревьях, ребятня на прогулке в детском садике играла во дворике в демисезонной одежде. Пока часть их возилась в песочнице, а другие на детской горке, воспитательница отошла к домику на выходе у корпуса, где ее внимание привлек парень в темно-синем костюме и галстуке в тон, подозвавший женщину приглашающим жестом.

– Здравия желаю, уважаемая, – широко улыбнувшись, приветствовал ее парень, показав удостоверение в красной обложке. – На пару слов буквально… – пропуская вперед, пригласил он молодую женщину в домик-беседку.

Аккуратно нокаутировав со спины, он поймал оседавшее тело и, положив воспитательницу на лавочку лицом к стене, быстро направился к детям.

– Лилечка! – обратился мужчина к девочке лет четырех-пяти в ярко-оранжевом плащике. Присел перед ней на корточки. – Ну, здравствуй, зайка! Я твой двоюродный братик Влад, приехал к вам из Воронежа. Бабушка Элла велела мне забрать тебя из садика. Сейчас поедем на машине покатаемся, потом маму с бабушкой заберем – и все вместе идем сегодня в цирк! – светясь, он обнял и поцеловал в щеку ребенка и поднял на руки.

– Ехали медведи на велосипеде, а за ними педики на голубом мопедике…

Девочка, смотревшая на парня расширенными от интереса глазами, радостно засмеялась.

– А за ними кот. Задом наперед!!! – весело поправила она его.

Продолжая рассказывать ей на ходу что-то смешное, тот быстро двинулся на выход с территории.

* * *

Милицейские «жигули», включив сирену, мчались по Ворошиловграду. Рядом с водителем сидел майор УГРО Степанов. На заднем сиденье – два опера в штатском и майор Неретин в обыденной серой двойке.

Расположившийся за водителем милиционер быстро докладывал, чуть наклоняясь к Степанову.

– Эллу Николаевну увезли на скорой…

– С ней-то что?! – перебил Неретин.

– Так это… я ж рассказываю, Леонидыч! Так вот, Лизавета, дочка ее старшая, мама пропавшей девочки, тоже судья. Вот она и ворвалась в кабинет к Элле. Орали друг на друга по-страшному, я даже вышел. Потом, со слов Лизаветы, позвонили секретарю судебных заседаний и сообщили, что в почтовом ящике для заявителей лежит срочное сообщение о ее дочери.

– Ну, не томи, короче!

– Так я ж докладываю! Принесли пакет и занесли в кабинет Эллы. Мне не сказали, что по данному делу, и сами вскрыли. Когда я проследовал в кабинет, судья лежала на полу, а Лизавета набирала скорую и выла в трубку как белуга, так что я вызвал означенную скорую сам.

– Что в пакете? – вновь перебил его Степанов.

– Трикотажные детские трусики в крови…

Неретин так хлопнул ладонью по бедру, что аж скривился.

– Твою ж мать… – только и вымолвил Степанов.

– Димочка, их ведь должны были охранять? – заметно напрягшись, спросил Неретин опера рядом с собой.

– Дочь да, Яков Леонидыч. По внучке команды не было. Они недавно переехали в новую квартиру и садик сменили.

– Что воспетка? – обратился он ко второму молодому оперу.

– Ничего не помнит. Говорит, какой-то парень показал милицейское удостоверение. Потом, говорит, меня в чувство привели.

– Где она сейчас?

– В больнице на обследовании. От госпитализации отказывалась…

– Гематома от удара с правой стороны лица?

– С левой.

– Да сзади ударил… – подумал вслух МУРовец.

– Больной ублюдок…

– Расчетливый. Или он левша? – спросил майор Неретина.

– Не. Просто этот удар у него конкретно поставлен на левую руку. Так стоящего к тебе лицом правшу удобней бить, – он зыркнул на опера рядом. – Димочка у нас тоже любитель плюхи с левой раздавать, да?

– Яков Леонидыч, я ж повинился, – обижено протянул опер, сидящий бок о бок с майором.

– Где вещдок?

– Капитан забрал.

– Ладно, посмотрим, что скажут криминалисты… Мы знаем группу крови ребенка?

– Нет. Мать говорит, никогда не болела, – ответил опер, сидящий с краю.

– И судью тоже достал… – задумчиво констатировал воронежский опер.

– Один прокурор остался, – вторил ему МУРовец.

– С меня и без прокурора погоны теперь снимут вместе с башкой, – Неретин подумал, потом осмотрелся.

– Так, делимся! Заверни нас с Димой в суд – и езжайте по плану.

Крошечный кабинет начальника отдела кадров Ворошиловградского городского суда почти полностью занимал шкаф с большими стеклянными створками по центру и канцелярский стол со стульями с обеих сторон.

Заметно нервничая, молодой кадровик стоял перед сверлившим его взглядом майором и молодым сухопарым опером.

– Я не знаю этого молодого человека, – ответил он и опять посмотрел на вентиляционную решетку на стене под потолком справа от себя. – Я никогда его не видел в жизни, – добавил кадровик.

– Дима, я устал от его вранья, – сказал Неретин и, отступив, сел на стул.

– Чего сжался, терпила? – спросил опер, делая шаг к тому. – Смотри внимательно… – добавил он и щелкнул пальцами слева от лица кадровика.

Тот чуть скосил глаза и повернул голову. В это же мгновение опер хлестко влепил ему слева мощную пощечину. Несмотря на то что работник суда был повыше и крепче милиционера, он еле удержался – поплыл и устоял на ногах, лишь уцепившись за подоконник.

– Я буду жаловаться! Вы не имеете права!!! – едва сдерживая слезы, прошептал он.

– Димочка, товарищ не понимает…

Опер сделал еще один шаг и без затей врезал тому еще раз. Кадровик упал на колени и заскулил.