Небесный Технарь 4

— Так она вместе с курткой унести попробует.

Вьюн засмеялся. Мокей нет. Я подумал, что он, может быть, не шутил.

Ремешок я связал на поясе заново, узлом, который Прокл называл по-своему, а я по-своему. Ключ повесил обратно, на двойной узел. В кармане его в стволе прижмет обвязка, а на поясе он под рукой. Если потянут, я теперь знал, куда.

Птицы закричали ближе к вечеру.

Привычный треск над распадком, ровный, как цеховой гул, внезапно стал выше и чаще. Птицы закричали разом, словно увидели внизу что-то тревожное. Стая пошла низкими кругами над навесом, бочками и ящиком у Корнеевых ног.

Из ящика зашипело.

Я различил знакомый звук сквозь птичий треск. Точно так же тварь шипела на цилиндр, долго, сердито. Похоже, на этот раз ее раздражало то, что кружило над ящиком.

Ближе всех к ящику, кроме Корнея, был Вьюн. Он тоже услышал шипение и посмотрел на крышку, приоткрытую на палец. Мы одновременно заметили в щели латунную спину с пластинами. Мелькнула один раз и скрылась.

— А что у тебя там, в ящике? — спросил Вьюн.

Говорил он негромко, с осторожным любопытством, еще пытаясь решить, стоит ли пугаться.

Я подошел. Корней, весь день простоявший возле вещей, теперь смотрел прямо на меня. Видимо, пластины заметил тоже. За время дороги он говорил мало. Я надеялся, что он промолчит и здесь. Ксана беседовала с Мокеем на другом конце навеса, к ящику не поворачивалась. Хорошо, пока придется объяснять только Вьюну.

— Крысоловка у меня там, заводная. Покажу, если интересно.

— Я слышал, она шипела. Разве заводные так умеют?

— Внутри пружина, при спуске она и шипит. Это от завода такой звук. — Я присел у ящика и поднял крышку.

Тварь сидела на тряпке, усики подняты, спинные пластины чуть разошлись, как бывало, когда она злилась. Следила за птицами над нами. Я накрыл пластины ладонью и осторожно прижал, стараясь сложить их обратно, как закрывают крышку. Ползун замер под рукой, затем повернул ко мне голову. Зеленый глаз и желтый уставились на меня.

Я долго смотрел в ответ. Над шестерней после ее находки я рассмеялся, теперь сохранял серьезное лицо. Хотелось, чтобы она поняла, что показывать себя сейчас нельзя.

Я достал короткий медный прут, тонкий конец которого заточил для прочистки каналов. Под спинными пластинами, возле знакомого знака, была узкая щель, куда при переборке я вводил щуп. Теперь вставил конец прута и повернул на четверть оборота, изображая завод ключом. Внутри он крутился свободно, зацепить там было нечего. Зато медь терлась о латунь со звуком, похожим на настоящую заводную пружину.

— Раз. — Я повернул еще. — Два. Три.

Вынул прут. Поставил тварь на доски перед ящиком.

Тварь сначала постояла с опущенными усиками, затем пошла. Привычного мягкого перебора шести лап, знакомого мне с первого дня, больше не было. Каждую лапу она теперь переставляла отдельно, с остановкой и подергиванием, прямо как заведенная игрушка. Добравшись до края доски, уперлась и продолжила перебирать лапами на месте, словно перед ней стояла стенка.

Вьюн смотрел.

Я взял ее, повернул и поставил обратно к ящику. Она дошла до ящика, уперлась в стенку и перебирала.

— Пока пружина распускается, ходит. Кончится завод, остановится. Крыс, правда, не ловит, они поумнее такой штуки. Зато подручному нравится, он с ней возится.

Вьюн присел и по очереди рассмотрел переступающие лапы, пластины на спине и свисавшие усики.

— А чего же она на птиц шипела? Сейчас ведь тихо идет.

— Пружину от их крика отпускает, тогда и слышно. Видишь, теперь уже ходит.

— А крик-то ей как пружину отпускает?

Он тронул пальцем висячий усик. Усик не шевельнулся.

— Этого не знаю, сам ее не делал. На базаре взял уже такой.

Я и правда взял ее с весов скупщика на базаре, за починку. Вьюн еще немного посмотрел, потом поднялся.

— Выходит, все-таки заводная. А я уже решил, что живая у тебя там сидит.

— За живую с меня бы дороже спросили.

Вьюн рассмеялся. Корней молча следил за лапами у стенки ящика, затем поднял глаза на меня. В его взгляде я узнал ту сдержанность, с какой он сидел у лебедки после рассказа о Хоре. Мне стало ясно, что его этот показ не убедил. Но расспрашивать он по-прежнему не собирался.

Я вернул тварь в ящик, на тряпку. Она замерла, держа усики опущенными и сохраняя деревянную неподвижность до закрытия крышки. Когда Вьюн отошел, внутри один раз мягко зашуршали все шесть лап. Я вновь узнал обычную походку ползуна, только в этом движении мне почудилась обида.

Мокей рассказал про первую попытку у коптильни, когда стемнело и птицы наконец сели.

Мокей сидел на бочке, пряжки висели на груди, палка стояла между колен. Он говорил медленно, глядя в дым, и в паузах жевал губами. Судя по этим остановкам, рассказ уже повторял, хотя слушатели на острове находились редко. Еще трое сорочников сидели возле коптильни, чистили ножами птицу у себя на коленях и слушали, склонив головы над работой. Корней у огня смотрел на руки. Ксана рядом перематывала на запястье веревку, пропуская узлы по одному, не глядя.

— Маг наверху у дыры стоял. Двое ваших на веревках спустились, еще двое держать остались. Он все орал туда, вниз. Три дня одно пробовал, другое. На четвертый по-иному заорал, я слов не знаю, и тут внизу загремело, словно цепь по камню пошла. Один ваш дернулся на веревке и вниз ушел, другой выбрался. — Мокей помолчал. — А этот, с зубами, у самого края держал. Потом его веревка пустая пошла. Резал он ее или нет, с моего места было не разглядеть.

— Что там загремело, ты разобрал? — спросил я.

— Площадка внизу. Там по кругу ствола полки на цепях висят. Одну вверх подняло, будто потянули. — Он показал палкой движение снизу вверх. — Поднялась и встала, а человек на ней удержаться не смог, на следующую упал.

Корней сидел у огня и не двигался. Ксана тоже.

— Как раз когда он закричал, она и поднялась?

Мокей пожевал.

— Я-то наверху был, что там скажешь. Кричал он, а она поднялась. Может, голосом тронул, может, у него в кармане что было. Может, и сама пошла. — Он посмотрел на меня. — Ты-то кричать не собираешься?

— Собираюсь спокойно посмотреть. Кричать там не стану.

— Ну, тогда и площадке подниматься незачем. Может, обойдется.

Я видел, как уверенно он связал крик с подъемом площадки. Вероятно, так и будет объяснять каждому следующему гостю. Сам я мог судить пока только по устройству. Если площадка подвешена на цепи, тянут через цепь, а на другом ее конце должно быть что-то, что создает усилие. Что именно, мне еще предстояло увидеть. Ни в одном разобранном подъемнике я голосовой тяги не находил. Спорить вслух не стал. Мокею мое возражение ничего бы не объяснило, а помолчать мне было нетрудно.

— Еще лодку видели вчера, — добавил Мокей, указывая палкой за гребень, на юг. — Возле южного конца острова стояла, люди в ней. Пока светло было, все там оставалась, потом ушла.

Ксана подняла голову.

— Знаешь, чья лодка?

— Чужая, ваших там не было. — Мокей пожевал губами. — У нас своих лодок и вовсе нет. Нам птица приносит, самим плавать ни к чему.

Корней и Ксана переглянулись, имени вслух так и не назвали. Похоже, оба подумали об одном человеке. Я тоже вспомнил Хоря на причале в рассветный час нашего отхода. Налегке его лодка вполне могла выйти следом и обогнать груженую «Веху». А могла оказаться и чужая, доказательств у меня не было. Я весь вечер держал ящик с тварью и мешок с цилиндром между колен и так же собирался спать. Среди людей, живущих сбором блестящих вещей, оставлять свое без присмотра казалось глупым.

К устью мы пошли утром, до света, пока птицы спали.

От стоянки мы поднимались по пологому гребню. Трещины в камне были забиты пометом и блестящим мусором. К запаху и к этому мусору я уже привык, почти перестал замечать. В самой высокой части гребень раздваивался. Между двумя горбами лежал закрытый с боков распадок, длиной примерно в полсотни шагов. Посередине чернело отверстие в камне.

Я подошел к круглому устью. Камень по краям ровно обтесали, как ступени у пристани, похоже, тем же инструментом. Вдоль края проходило кольцо темного металла шириной в ладонь, без видимого шва. Присев, я его потрогал. Металл холодил как камень, тем знакомым холодом, который отличал этот материал от железа.

Ксана присела рядом, размотала мерную веревку с запястья и зацепила узлом за кольцо у края. Затем пошла на другую сторону устья, пропуская узлы и шевеля губами при счете. Полученное записала карандашом на ладони, доску она оставила внизу. Веревку снова смотала.

— Четыре с половиной, — проговорила она себе под нос. — Столько же, сколько в прошлый раз.

— Это ты размер устья проверяешь?

— Да. Если оно с прошлого раза изменилось, мне лучше узнать об этом до спуска.

Я одобрительно наклонил голову. Порядок был правильный. Перед пуском на заводе мы тоже перемеряли знакомые места. Обычно получали прежний размер, но всякую перемену лучше обнаружить заранее, пока еще стоишь наверху.

За самым краем начиналась темнота. Утренний свет еще не попадал в распадок. Я различал только верхнюю полку, примерно в трех саженях. Каменная, шириной в локоть, она огибала ствол. Еще ниже проступала вторая, а за ней уже ничего разобрать не получалось.

С края свисали четыре веревки. Две закрепили на ржавых кольцах старой поперечины, переброшенной над ближней частью устья. Они уходили в свободный просвет, примерно в локте за внешним краем полок. Третья была привязана к кольцу в камне устья. Ненагруженные, все три провисали в темноту. Четвертая свободно проходила через отдельное кольцо, будто через блок. Веревку так травят руками. Кольцо тормозит ее трением, а конец удерживает человек. Теперь оставшуюся снаружи часть привязали к соседнему кольцу, чтобы обрезок не ушел вниз. Свисающий конец обрывался в сажени от края.

Я ее подтянул. Корней не остановил меня. Конец пришел в руку.

Срез был косой и ровный. Натянутую веревку перехватили острым ножом снизу вверх, одним движением, без пиления. Так режут, когда времени ждать нет. Пенька потемнела от сырости, но волокна оставались ровными. Я провел по ним пальцем. На заводе такие концы оставались у стропов, перерезанных при освобождении груза с заклинившего крюка. После этого стропы списывали. Здесь же веревка все еще висела у устья с прежним срезом.

Корней и Ксана смотрели на срез, Вьюн продолжал вглядываться вниз.

Я положил конец на край и подобрал среди помета тяжелый каменный обломок величиной с кулак. Подошел к устью, выбрав место, откуда можно бросить его в середину ствола, мимо полок.

Бросил.

Начал считать, как считал на заводе, когда гайка падала в шахту и нужно было дождаться удара. Раз, два, три.

Четыре.

Из глубины донесся глухой удар с коротким отзвуком. Когда звук поднялся к нам по стволу, я различил в нем металлический призвук. Так камень стучит по металлу, а от каменного дна звук был бы другим.

Я взглянул на Корнея. Он кивнул, видимо, уже знал, что там внизу.

На падение ушло четыре счета. Больше тридцати саженей, если камень по дороге не задел полки. А на дне, судя по звуку, металл.

Глава 5

Корней первым занялся веревками. У края устья он выбрал из четырех старых две целые, закрепленные на поперечине, вытянул наверх сажень за саженью и сбросил заново, расправив петли. Пока выбирал одну, коротко сказал, что это его веревка, та самая вторая, которую он держал у Сивого. Оба конца крепились тогда к одному кольцу обвязки, а первый был у Хоря. После гибели Сивого Корней отпустил свою, понимая, что один мертвого не вытянет. Веревка ушла вниз. Позднее Корней вернулся к телу, освободил конец из обвязки и выбрал веревку обратно. Теперь, глядя на нее, объяснил это в трех словах и взял новую.

Новую принесли с «Вехи», в одной из бухт на плечах. Корней выбрал для нее соседнее кольцо в камне, отдельно от старых концов. Кольцо было ржавое, но целое. Завязал знакомый мне по Прокловым снастям узел, потянул, затем откинулся от края всем весом. Кольцо скрипнуло и выдержало. Убедившись в крепости, Корней кивнул и сбросил конец в ствол.

— По одной веревке спускаемся до первой полки. Там перевяжемся и дальше пойдем.

Я такого и ожидал. Еще на «Вехе», разглядев единственное кольцо у Вьюна, я понял их способ спуска. От верхнего крепления до полки идут по одной веревке. На полке снимают ее с обвязки, следующую крепят к скобе и лишь потом заводят в кольцо. За время перевязки человек остается без страховки, а на самом спуске держится единственным концом. Вторую, про которую Корней говорил «всегда», должен удерживать кто-то наверху. На «Вехе» он обещал взять мою. Но сейчас вниз собирались все четверо, у устья никого не оставалось. Выходило, в этом спуске вторая страховка была только у меня.

Пока Ксана зажигала фонарь, я присмотрелся к незнакомому устройству. Фонарь оказался медной коробкой величиной с ладонь, с окошком. Синего стекла, как в эфирных причальных фонарях, в ней не было. Ксана разломила палочку, составленную из темного и светлого вещества, затем соединила половинки другими концами внутри коробки. В окошке появился ровный желтый свет, без привычного дрожания портовых огней. Она повесила фонарь на крюк сзади пояса, направив свет вниз, тем, кто будет спускаться под ней. Самой ей свет при этом в глаза не попадал.

— Алхимический фонарь, — пояснила она, заметив мой интерес. — Внизу только с таким ходим. Почему, потом расскажу.

Две веревки для меня дала Ксана. Вечером у коптильни я проверил их через колено на разрыв, как проверял стропы перед подъемом груза. Веревки оказались тонкие, но крепкие. У Касьяна выпросил еще обрезок шнура толщиной в палец. Теперь он петлей висел на боковом кольце. Мешок с цилиндром я надел на спину. Ящик мы с Ксаной решили спускать иначе. Она травит его сверху на тонкой веревке, а я принимаю на следующей полке. Нести за спиной и тварь, и теплую ячейку, пока сам висишь над провалом, было слишком неудобно. Договорились об этом еще у коптильни, Корней слышал и не возразил.

У края я выбрал третье кольцо, на два шага левее Корнеева. Старые веревки крепились в другом месте. К этому не вязались, потому что оно неудобно выступало под наклоном. Я проверил его рывком, убедился, что крепко, и привязал первую, страховочную веревку знакомым заводским узлом, каким крепили конец к карабину, с контрольным поверх. Продел ее в боковое кольцо обвязки. Выше кольца обернул веревку коротким шнуром, три оборота схватывающего узла, а концы шнура закрепил на том же кольце. Пока ведешь рукой, узел скользит, а выпустишь, он затянется и удержит. На заводе так передвигались по вертикальному тросу. Я потянул, проверяя, как он схватится. Остаток веревки повис ниже кольца, ему предстояло идти вниз вместе со мной. Затем рабочую веревку пропустил вдвое через кольцо Корнея и оставил оба конца внизу, чтобы потом снять ее, потянув за один. Ее завел в переднее кольцо своей обвязки.

Вьюн смотрел. Потом засмеялся.

Смех был добродушный, как над человеком, который проверяет ножки лавки, прежде чем сесть. Со стороны моя возня, должно быть, казалась ему такой же лишней осторожностью.

— Ты так на двух и полезешь? Обе за собой потащишь?

— На двух. Одну отпущу, вторая останется держать.

— Да они у тебя перепутаются. Пока одну разбираешь, другая под ногами будет.

— Разведу их: страховочная слева, рабочая спереди. Сам пойду между ними, тогда путаться нечему.

Корней тоже наблюдал. Уголок его рта скрылся в бороде, он сдерживал улыбку. Но схватывающий узел из шнура рассматривал заметно дольше остальных креплений.

— Ни у кого такого способа не видел. У нас так не спускаются.

— Мне и Ксана то же самое про обвязку говорила. Я пойду своим привычным способом.

У края ствола спорить не хотелось. Толку от спора было бы примерно столько же, сколько от крика в его глубину. Ксана стояла рядом, с тубусом на плече и веревкой на запястье. Смотрела мне в лицо, ожидая объяснения. Ей я ответил подробнее.

— На заводе без второй точки крепления на высоту никого не пускали. Я привык сначала обеспечить страховку, потом работать. Здесь от этой привычки отказываться не собираюсь.

Ксана один раз кивнула. После этого вопросов о моих веревках больше не было.

Корней пошел первым. Медленно опускался спиной к середине ствола, перебирая веревку через кольцо и упираясь сапогами в стену. С первого дня я присматривался к работе этих людей, сейчас тоже следил за каждым движением. Ноги он ставил шире плеч, конец проводил через бедро, голову наклонял, проверяя путь под собой. Все делал правильно. Через три сажени ступил на первую полку и крикнул «есть». Голос в стволе прозвучал глухо, с отзвуком.

За ним спустился Вьюн. Спешил, на мой взгляд, слишком сильно, однако сапоги ставил уверенно, знакомые опоры помнил. Третьим пошел я.

Край устья холодил ладони, металл на ощупь был как камень, такой же, как у кожухов. Я лег животом на край, перевесил ноги, нашел сапогом опору и отпустил руки. Повис на обеих веревках. Передняя тянула вверх и вперед, боковая через узел под левой рукой уводила вверх и влево. Узел я вел вниз вместе с собой. Между двумя концами держался ровно, без крена, как груз на двух стропах. За время работы здесь тело уже привыкло к высоте. Удобство я почувствовал раньше, чем успел его обдумать. Начал спускаться.

В верхней сажени серый камень в трещинах был заляпан пометом. Ниже он стал чистым, сухим и холодным. По окружности шли следы обработки, похожие на тесаные ступени у пристани. Весь ствол здесь вырубили и выровняли. Спускаясь, я проводил по нему ладонью. Случайных выбоин не находилось, поверхность была ровной, как под установку детали. Снизу поднималась неподвижная сырая прохлада, как из открытого погреба. Ветра я не ощущал. В глубине редко капало, с паузами на один счет. Каждая капля отдавалась дважды.

На первой полке, в трех саженях от устья, Корней ждал, прижавшись к стене спиной. Он смотрел, как расположены мои веревки. Вьюн присел у края и перевязывался. Сама полка огибала весь ствол полосой шириной не больше локтя. Ее составляли две длинные плиты, по половине кольца каждая. Верх каждой набрали из тесаных каменных кусков длиной примерно в пять шагов. Между соседними кусками оставили щель в палец. Два более глубоких стыка разделяли сами подвижные половины. Края обработали так же ровно, как устье. Я опустился на нее, поставил оба сапога.

Следом пришел ящик. Ксана медленно пропускала тонкую веревку через руки, удерживая его возле стены без касаний. Я принял груз на полку, поставил у стены и отвязал. Изнутри не доносилось шороха. Дважды дернул освобожденный конец, Ксана выбрала его наверх.

Когда я шагнул, подошвами почувствовал короткую низкую вибрацию. На палубе так ощущаешь работающий корпус. Полка под ногой отозвалась почти как металлический кожух.

Я присел и дважды постучал костяшками по поверхности.

Послышался низкий короткий звон, знакомый по утренним проверкам Игната на причалах. Обычный камень ответил бы глухо, звук оборвался бы сразу. Я постучал еще раз возле стены и услышал то же. Возможно, под камнем скрывался такой же металл, из которого делали кожухи. Или он врос в камень, как-то соединился с ним. Устройства я не знал, мог только убедиться, что поверхность звенит.

— Что ты там проверяешь? — спросила Ксана сверху. Она спускалась последней, ее сапоги были прямо над моей головой.

— Слышишь, как полка звенит, когда стучу? Для камня странный звук.

— Они здесь все так звенят. Мы еще в прошлый раз слышали.

— У причальных кожухов такой же звон. Сравни, если помнишь.

Она ступила рядом, присела и сама постучала по полке. Выслушав звук, подняла на меня глаза.

— Похож, да. Будто по кожуху стучишь.

Цепи нашлись, когда я встал и провел ладонью по стене над полкой.

Каждая плита заходила в стену лишь на ширину ладони. Дальше ее удерживали две цепи, по одной у каждого края. Толстые, в палец, из темного металла без ржавчины, они шли от внешней стороны плиты вверх и внутрь стены, в точно выточенные отверстия с тем же обработанным краем. Я тронул холодное звено и попробовал качнуть. Цепь была натянута намертво. Корней переступил на плиту, перенося на нее весь свой вес, но натяжение даже на волос не изменилось. Обычная подвеска от лишнего пуда хоть немного подалась бы. Здесь на другом конце явно удерживали усилие с запасом.

Корней вязал новую веревку к скобе в стене. Скоба торчала из камня над полкой, кованая, ржавая, вбитая, видимо, в первую попытку или раньше. Он завязал, потянул, сбросил конец к следующей полке и пошел.

Вьюн перевязывал свою.

Я наблюдал, как Вьюн снял прежнюю веревку с кольца обвязки и отпустил ее, затем достал с плеча следующую. Теперь стоял на полке в локоть шириной, над глубиной в четыре счета падения, со свободным концом в руке. Пока он завязывал его на скобе, к страховке прикреплен не был. Пять или десять счетов на узел, на каждой полке снова. Они всегда так ходили.

Я оставил боковую страховку закрепленной наверху, в устье. Ко мне она шла через схватывающий узел и продолжала держать. Рабочую стянул за один конец с Корнеева кольца. Вся веревка легла на полку, я завязал ее на скобе рядом с его концом, тем же узлом. Теперь одна точка оставалась наверху, другая была здесь, у стены. Когда придет время менять боковую, на рабочей можно будет повиснуть.

— Долго же ты перевязываешься, — бросил Вьюн, уже спускаясь ниже.

— Зато все время пристегнут. Эти несколько счетов мне спешить некуда.

Я задержался на первой полке, осматривая уходящую в стену цепь. Отверстие над краем плиты выточили точно под нее, оставив зазор в волос, как в посадке круга под сводом консоли и у кольца по краю устья. Самый тонкий щуп, оставленный себе, я ввел в зазор. Он вошел на палец и уперся. Дальше цепь скрывалась в камне, так что прощупать ее ход не удалось. Я вынул щуп, вытер о куртку и убрал за пояс. Ксана молча наблюдала рядом, делая карандашом пометки на ладони, как перед спуском.

Вторая полка была в четырех саженях ниже первой. Ящик пошел туда раньше меня, на тонкой веревке. Корней принял его снизу так, как принимал бухты на «Вехе». Я шел и слушал.

Ствол гудел.

Гул был негромкий, как в ночном цеху, где остановили станки и оставили только устройства, которые отключать нельзя. На первой полке я еще сомневался, что слышу, на второй уже различал ясно. Низкий ровный гул доносился снизу, ниже по тону, чем у ожившей третьей консоли братств. Прислушавшись, я уловил знакомый сбой, когда на полсчета наступала тишина, а затем гул шел снова. Так звучала консоль перед остановкой.

Встав на вторую полку, я проверил ее костяшками. Звенела так же, как первая.

— Сивый там, на третьей был, — сказал Корней, глядя в стену.

Он все еще смотрел перед собой, затем взялся вязать веревку.

Вьюн перевязывался у края, я видел его боковым зрением, пока рассматривал правую цепь нашей плиты. Она была натянута, как остальные, но шла иначе. Все прежде осмотренные тянулись от края плиты к стене прямо, здесь же был увод в сторону на палец. Так бывает, когда барабан на другом конце чуть проворачивается и цепь меняет положение.

Вьюн снял старую веревку с кольца. Новую держал в руке. Отступил к самому краю, чтобы дать Корнею место у стены, и потянулся к скобе.

Цепь дрогнула.

Я смотрел прямо на звенья и увидел, как по цепи прошла дрожь, словно на другом конце сместилась опора. Следом под ногами коротко вздрогнула полка, едва на волос. Подъема еще не было, только толчок, похожий на касание бортовой плиты о камень.

Вьюн стоял у самого края, так что этого крошечного толчка ему хватило, чтобы потерять опору.

Он сорвался вперед и вниз, все еще сжимая свободную, ни к чему не привязанную веревку. Крика я не услышал, это запомнилось особенно. Словно камень выскользнул из-под сапога и тело пошло за ним. В последний миг Вьюн повернул к нам лицо, но понять происходящее и поправить что-то уже не успевал.

Я был ближе всех к краю, потому что смотрел на цепь.

Потом я долго восстанавливал свои движения по отдельности, потому что руками успел сделать раньше, чем обдумал. Бросаться следом было бесполезно. Я упал назад на полку, ударился мешком о стену и почувствовал цилиндр под лопаткой. Одновременно выбросил левую руку к краю, разворачивая в ту сторону боковое кольцо. Страховочная веревка от устья прошла возле самого края, туда, где исчезал Вьюн.