Небесный Технарь 4

Небесный Технарь 4

Глава 1

На верхний уступ мы поднимались платформой, потому что с ящиком по лестницам Сеня не дошел бы и до третьего.

Платформа шла на канатах с противовесом, как все подъемники между уступами в этом порту. В первую неделю я подолгу рассматривал их и прикидывал, на сколько хватит пеньки при таком тормозе. Теперь уже убедился, что канат выдерживает. Тормозная ветвь шла по блоку с медным кольцом, стертым до половины. Я привычно отметил износ, как отмечал трещину в стене цеха, мимо которой ходил каждый день. Кольцо следовало заменить. Заняться этим предстояло тем, кто обслуживал платформу.

Сеня держал ящик на коленях обеими руками за ребра, подставив ладони под теплые стенки. От ящика у него грелись руки, а до досок платформы тепло почти не доходило. Внутри было тихо. Тварь с ночи сидела на тряпке у ячейки, под крышкой, приоткрытой на палец. Мы везли ее вместе с инструментом. Мешок с цилиндром и корками висел у меня на плече, цилиндр через тряпку давил в лопатку. Я оставил его так, потому что по этому давлению всегда чувствовал, что он на месте.

Платформа поднялась над крышами нижнего уступа, и порт открылся.

С платформы по утрам был виден весь порт. Со двора мы видели только ворота и кусок неба в щели между стенами, а здесь можно было пересчитать все семь причалов, уступами один над другим. На них стояли кнехты, лапы, кожухи консолей, казавшиеся темными заплатами на светлом камне. Третий я сразу нашел по кнехтам Тишко, пятый узнал по первой лапе. На четвертом стоял «Шустрый». Корма у него была в латке, стабилизатор все еще был в раме. Верхний причал пустовал. Над грядой утренний поток ровно нес облака в одну сторону, как стружку из-под резца. По нему к порту шли два далеких судна с убранными парусами, на одних плитах. Я теперь осматривал всякое летающее судно с одним интересом. Мне хотелось понять, где у него плиты, как стоит киль и откуда берется сила, удерживающая его в воздухе.

— Высоко здесь. Внизу одни крыши.

Сеня все глядел на крыши через щель между досками, пока платформа ровно поднимала нас над портом. Три месяца назад он без приказа на такую даже не сел бы.

— Сиди спокойно, она ровно идет. Только ящик придерживай.

Он держал.

Дом Крутояр стоял в конце верхнего уступа, у самой скалы. Здесь строили давно, прямо на каменном основании, так что деревянных опор под домами не требовалось. Нужные ворота я отличил сразу. На всех соседних кольцах висел витой гильдейский шнур, серый с красным, а здесь на правой створке осталось лишь темное место от вынутого кольца. Ниже едва различался стертый знак. Всмотревшись, я узнал гребень над чертой, тот же, что на бирке посыльного. Половину изображения затерли до гладкого металла. Читать здешние знаки я по-прежнему не умел, зато сравнить бирку с воротами мог. Выходило, что мы пришли куда надо.

Посыльный открыл нам сам. Тот же, в кожаной куртке, с биркой. Он посмотрел на Сеню с ящиком, на меня с мешком и отступил, пропуская.

— Фрол меня зовут, — представился он, когда я проходил. Имя произнес буднично, чтобы я знал, как к нему обратиться.

— А я Кир. — Я задержался возле него.

— Тебя уже знаю. У доковых ты Утопленник.

Во дворе на козлах стапеля стояла шлюпка, килем вниз. С одного борта обшивку ободрали до шпангоутов. Ее чинили здесь своими силами, без мастерской, и, судя по всему, давно. Часть досок уже заменили, остальные лежали на земле пригнанные, готовые к установке. Вдоль стены под навесом висели многочисленные бухты веревок, разобранные по толщине, от тонкой в палец до надежной спусковой. Я замедлил шаг, рассматривая подвесы. Для каждой бухты в стену забили круглый деревянный кол, на котором веревка плавно перегибалась и волокна сохранялись целыми. На гвозде они портились бы быстрее. По этим кольям я понял о здешних людях больше, чем по воротам.

В доме Фрол показал место у стены. Сеня осторожно опустил туда ящик, придерживая обеими руками до самого пола, затем отступил на шаг и встал рядом, как прежде стоял возле порученной ему лампы.

Зал оказался длинным и низким. Свет падал на стол из окна в торце. На стенах по углам к доскам прибили листы с линиями. Сперва я принял их за чертежи, но вблизи разобрал острова и узнал карты, похожие на те, что видел у Ливии на столе под линзой. Здесь их вывесили открыто. Одни были заполнены плотно, островами с названиями и линиями между ними. По опыту «Пронзающего» я принимал эти линии за потоки. На других островов становилось меньше, линии редели. На самом дальнем листе у окна изображались всего три острова. Вокруг осталось пустое место и единственная линия, уходившая за край.

На столе лежали другие веревки, тонкие, с узлами через равные промежутки. Их намотали на дощечки. Рядом разместились длинные кожаные трубки с закрытыми торцами, в которых содержимое можно было уберечь от воды.

Хозяйка сидела у стола.

Я заметил ее, лишь когда обернулся. До того она сидела неподвижно и следила за мной, пока я рассматривал карты. Худая, прямая, в сером, лет шестидесяти. Седые волосы стянуты назад так туго, что натянулась кожа на висках. Из перчаток без пальцев выступали сухие пальцы с длинными суставами. Один из них, на левой руке, оставался прямым. По ее позе и обращенному ко мне взгляду я понял, что за моим осмотром здесь давно наблюдают.

— Ты в доме Крутояр, — сказала она, встретив мой взгляд.

Она представилась именем дома. Я кивнул и назвал себя. Хозяйка успела осмотреть куртку, тряпку на руке и шов над бровью. Ее, похоже, больше занимали следы работы, чем мой возраст.

— Расскажи, что уже чинил. За какую работу брался?

— Лебедку чинил, для нее шестерню под червяк сделал, на двадцать четыре зуба. Еще консоли на причалах поднимал: спускаюсь снизу и прочищаю канал.

— Консоли у нас гильдейские мастера будят. Ты с ними работаешь?

— Они сверху руной будят. После такого консоль неделю работала и снова глохла. Я снизу иду, по каналу, там смотрю, что ей мешает.

Она подтянула к себе дощечку с мерной веревкой и стала перематывать узел, не глядя на меня.

— И долго она после тебя работает?

— На третьем до сих пор работает, на пятом у первой лапы тоже. Вторая сама запустилась, пока мы канал чистили. А седьмую я так и не поднял.

Она снова подняла на меня глаза. Лицо оставалось прежним, но на этот раз хозяйка чуть кивнула. Я принял кивок за подтверждение, что названных работ ей хватило и меня готовы слушать дальше. По верному звуку после удара так же понимаешь, что под стеной есть опора.

— Ксана, подойди к нам.

Из двери в глубине зала вышла женщина.

Она появилась быстро, будто ждала за дверью и прислушивалась. На вид лет двадцать шесть, невысокая, узкая, в кожаной безрукавке поверх рубахи. Коротко подрезанные волосы оставляли лицо открытым и на ветру в глаза бы не лезли. Через плечо висел длинный кожаный тубус, похожий на трубки на столе. Ремень там, где ложился на плечо, затерся до блеска. Под мышкой она держала свернутый в трубку лист. Поверх левого рукава на запястье была намотана тонкая веревка с узлами, как браслет. Женщина оглядела меня с деловым любопытством, с каким я сам присматривался к незнакомому инструменту, если его хвалили за работу. Мне в таких случаях хотелось понять, чем именно он хорош.

— Это тот механик, которого мы ждали? — спросила она хозяйку.

— Он. Уже рассказал мне про свою работу, теперь покажи ему дверь.

— Хорошо, давай посмотрим, что ты о ней скажешь. — Она подошла к столу и развернула лист из-под мышки. — Смотри сюда.

Дверь.

Рисунок показывал ее целиком в стене, обрезанной с обеих сторон краями листа. Судя по маленькому человеку с веревкой, нарисованному для масштаба, высотой она была в полтора роста. На сплошном прямоугольнике не обозначалось ни шва, ни ручки, ни петель. Темную поверхность Ксана передала густой штриховкой. По нажиму карандаша мне казалось, что она хорошо помнит эту поверхность, сама рассматривала ее и трогала. Поперек двери на высоте груди шел ряд знаков.

Я наклонился.

Я сперва пересчитал знаки, их было одиннадцать. На заводе я привык сначала определять число деталей, а потом уже рассматривать каждую. Все стояли на одной высоте через равные промежутки, каждый в круглом углублении. Из углублений к середине ряда выходили короткие отростки и входили в соседние, с одной стороны слева направо, с другой справа налево. Отростки цеплялись один за другой. Я вспомнил приводную цепь нашего конвейера, которую снимал, растягивал на полу и осматривал на просвет, разыскивая вытянувшееся звено.

Шестой знак, в середине, отличался.

На первый взгляд он был почти такой же, той же высоты, с таким же круглым углублением. Но отростки в него входили с обеих сторон, от пятого и седьмого знаков, а собственных выходящих отростков у шестого не было. Само углубление Ксана заштриховала плотнее, с тем же нажимом, которым передавала металл двери.

В приводной цепи конвейера тоже было одно особое звено, замок. В него входили соседние с обеих сторон. Через него же цепь размыкали перед снятием. Незнакомому человеку все звенья казались одинаковыми. Я же, зная, что искать, замечал замок за десять шагов.

— Маг три дня искал слово для этой двери, — сказала Ксана за моей спиной.

— Слово, которое должен произнести? Он так ее открывать хотел?

— Да, чтобы она открылась. Объявил эти знаки надписью и читал их, мать его, три дня. С утра до темноты, вслух: то по одному, то весь ряд. На четвертый день заявил, что язык здесь другой.

— И что же за язык он тут нашел?

— Старый. У него все непрочитанное сразу оказывается на старом языке. — Ксана говорила спокойно. Даже ругательство произнесла без вспышки, будто давно привыкла так поминать этого мага. — А дом заплатил ему за все четыре дня.

Хозяйка не двинулась.

Я еще раз посмотрел на шестой знак, высунул правый палец из-под тряпки и провел им над рядом от первого знака до последнего, не касаясь бумаги. При осмотре цепи так же прослеживаешь каждое соединение, пока не найдешь слабое место.

— По-моему, читать здесь нечего. Эти знаки соединены между собой.

Ксана не ответила. Ждала.

— Посмотри, как в цепи: одиннадцать звеньев, каждое соединяется с соседним по направлению к середине. — Я показал на отростки. — А у шестого соединения входят с двух сторон, своих отростков у него нет. Оно похоже на замок такой цепи.

— Ты про замок, которым дверь запирают?

— У цепи тоже есть замок, звено, через которое ее размыкают. — На столе я заметил горстку коротких обрезков тонкой медной проволоки, которой, видимо, что-то привязывали к трубкам. Взял без спроса, Ксана ничего не сказала. Из первого обрезка согнул кольцо, второе замкнул в нем, затем третье, пока на стол не легла цепочка из пяти. Шестое оставил с разрезом и завел в него пятое. Согнул еще пять сцепленных колец и крайнее тоже вложил в разрез шестого. — Теперь по пять звеньев с каждой стороны, а соединяет их это одно. Нажмешь в другом месте, ничего не разомкнется. А здесь концы разойдутся.

Я нажал на разрез. Концы разошлись. Цепочка распалась на две половины и легла на стол.

Ксана перевела взгляд с проволоки на свой рисунок, затем посмотрела на меня, сопоставляя показанное с дверью.

— А скважину где искать? На рисунке ее совсем не видно.

Пока она спрашивала, я продолжал рассматривать шестой знак, середину углубления и его края. Ксана заштриховала его так плотно, что ни дыры, ни прорези, ни щели я различить не мог.

— Там и на месте скважины нет. Я бы нарисовала, если бы увидела.

— Значит, способ открыть мы пока не нашли. Он может выглядеть совсем иначе, чем обычный ключ.

На заводе я так же отвечал про узел, у которого не нашли точку смазки. Искать все равно пришлось бы. Если замок открывается, у него есть способ разъединить детали. Привычные ключ и скважина для этого нужны не всегда.

Ксана молчала с полминуты. За это время я успел разогнуть кольца, сложить обрезки проволоки обратно в кучку, положить на прежнее место и подумать, что медь мягкая и что цепь из нее держала бы только саму себя.

— Откуда ты все это знаешь? Такие замки тебе попадались?

Она ждала объяснения моего опыта. По внимательному вопросу я понял, что она готова выслушать и проверить то, что я покажу.

— Я сам собирал цепи с замками. Снимал, растягивал, разыскивал вытянутые места. Пальцами замок находишь надежнее, чем одним взглядом. — Я показал глазами на рисунок. — У тебя он даже на бумаге заметен, хорошо нарисовала. Теперь надо добраться до двери и прощупать сам металл.

Ксана еще раз осмотрела рисунок, быстро свернула его в трубку и сунула под мышку. Руки работали уверенно, зато губы на мгновение дрогнули. Я вспомнил ее рассказ о том, как три дня человек читал этой двери вслух, а ей оставалось ждать. Теперь у нее нашелся повод высказать то, что она все это время сдерживала.

У стены скребнуло.

Из ящика донесся короткий скрежет латуни по дереву. Тварь так скребла в трубе, когда снаружи что-нибудь менялось. Сеня остался на месте и только опустил руку к крышке. Ксана повернулась на звук, а хозяйка продолжала смотреть перед собой.

— Крысоловку везем, заводную. Подручному будет чем заняться в дороге, чтобы не скучал.

Ксана оглядела ящик, потом Сеню. Он стоял рядом с тем же настороженным лицом, какое у него было, когда я надевал сетку на лампу. Затем она посмотрела мне в глаза. Только тогда я понял, насколько плохо прозвучала отговорка. По ее взгляду было видно и другое. Она понимала, что я заметил ее недоверие, но все равно готова была промолчать.

— Теперь об условиях договоримся, — сказала хозяйка.

Она встала. Невысокая, ниже Ксаны, но прямая так, что казалась выше. Подошла к столу и положила на него сухие руки в перчатках без пальцев, рядом с веревками.

— Дом вас везет и кормит всю дорогу, на острове и в стволе тоже. Из найденного за дверью возьмешь то, что сам унесешь на спине. Нам остается съемка, — она посмотрела на Ксану, — и то, что пойдет скупщикам. Плату деньгами обещать не могу.

Она прямо объясняла, на что у нее хватит средств. Я слышал такую спокойную определенность от мастера, который знает про течь, но пока не может раздобыть нужное для ремонта.

— Все деньги отдали магу. На другую плату уже ничего не осталось.

— Меня устроят эти условия. Деньги сейчас не нужны.

Я не лукавил. Монет у меня не водилось с первой недели в порту, считать в кошельке было нечего. Кормить нас бралась хозяйка, а за работу я получал возможность добраться до двери в теле острова. На ней, по словам посыльного, был отлив как на старых трубах. Ради него и стоило идти. Я решил уточнить именно это.

— Фрол говорил, на двери отлив такой же, как на старых трубах. Вы его видели?

— Как на трубах в Утопленнике. Там ты уже был, знаешь, что искать. А Ксана спускалась в этот ствол, дверь она сама осмотрела.

— Да, такой же темный металл, сплошной, шва не нашла. Я его трогала. На ощупь холодит, как камень; у железа холод другой.

Мне этого хватило. Дальше требовалась сама дверь в стволе фронтирного острова. Пальцами я узнал бы о ней больше, чем из расспросов по рисунку.

Хозяйка вышла из зала и вернулась с серым хлебом и глиняной кружкой воды. Хлеб с плотной коркой был разломлен надвое. Она подошла ко мне, из своих рук дала половину, а когда я взял, протянула кружку. Я отпил холодной воды с каменным вкусом, знакомым по водяному причалу. Затем хозяйка повернулась к Сене у ящика. По его лицу было видно, что он догадался о своей очереди и растерялся, не зная, как себя вести. Пока она держала перед ним вторую половину хлеба, он посмотрел на меня. Получив мой кивок, взял хлеб и отпил из той же кружки. Икнул и замер. Извиниться так и не решился, потому что не знал, полагается ли здесь.

— Теперь вы на моей воде, — сказала хозяйка. — До конца дела.

Ксана внимательно следила за знакомым обычаем, который, должно быть, видела много раз. На Сене она задержала взгляд, потому что хозяйка дала ему хлеб и воду наравне со мной и теперь он тоже участвовал в деле.

Так здесь заключали наем, буднично, по давно заведенному обычаю. Бумагу с подписью заменяли хлеб и вода из рук хозяйки. Спрашивать заново о моем умении после этого уже не требовалось. На заводе мастер подписывал допуск и тем самым принимал за меня ответственность вместе со мной. Здесь о том же говорили, предлагая воду. Я еще чувствовал во рту ее холод и жевал плотную корку хлеба.

Мы ели стоя. Хозяйка смотрела, пока мы не доели. Это тоже, видимо, входило.

Ксана развернула на столе другой лист, с островом. Длинный, узкий, с одной стороны бугристый, с другой ровный, будто спиленный. Вдоль боковин на рисунке шли многочисленные ряды точек.

— Это Сорочий Зуб, до него два дня хода. Здесь пристань и жилье, — она указала на распадок, затем передвинула палец к гребню ближе к середине. — А здесь спускаемся в ствол. Дверь у него внизу.

— А этими точками что отметила? Их тут вдоль всего бока много.

— Дыры, как под кожухами внизу на причалах. Только все мертвые. — Она посмотрела на меня. — Я начала считать, на шестом десятке бросила.

Точками Ксана отметила консоли, десятки мертвых консолей. Я разглядывал точки на боковине острова и вспоминал седьмую на причале братств, такую же безмолвную, как окружающий камень. В ящике у ячейки лежали листы Игната с моими записями и вопросом о нехватке питания, о том, что же должно поступать снизу. Судя по счету Ксаны, здесь без питания осталось около шести десятков. Я привык будить по одной за ночь, а на этом острове предстояло увидеть целый остановленный цех.

Я ничего не сказал. Запомнил.

— Через три дня на рассвете выход, — сказала Ксана. — Приходи на четвертый причал, к шхуне «Веха». Обвязку дам свою старую, у дома запасной нет. А у тебя, вижу, тоже только пояс. — Она оглядела приводной ремень, тряпку на руке и куртку.

— Своей обвязки пока не было. С этим поясом в спуск не полезу.

— Тогда на мою и рассчитывай. Под себя перешьешь, если понадобится.

— Придется перешить. Мне ее по росту и по плечам подогнать надо.

Она коротко и весело хмыкнула. Я уже согласился переделать обвязку, прежде чем она успела договорить. Судя по довольному лицу, она такого ответа и ждала.

Сеня поднял ящик, я поправил мешок на плече. Хозяйка уже сидела у стола, сухая и прямая, и рассматривала дальнюю карту у окна, с тремя островами посреди пустого листа. Ксана сама проводила нас до ворот.

Во дворе ветер с гряды шел поверх стены. Веревки под навесом чуть качались на кольях, все разом, как качается подвес на станке, когда рядом проходит кран. Шлюпка на стапеле стояла, ободранная, с пригнанными досками на земле. Фрол открыл ворота и вышел за них, на уступ, покурить, или посмотреть вниз, или не слушать.

Ксана остановилась в воротах.

— В первую попытку, — сказала она, — у ствола от дома было четверо. Вернулись трое.

Я уже шагнул за створку, когда услышал это за спиной. Остановился, обернулся. Ксана стояла в проеме с тубусом через плечо и веревкой на запястье. Взгляд ее проходил поверх меня к нижним причалам, в ту сторону, где был четвертый.

— А кто держал веревку того, кто не вернулся?

После этого вопроса она перевела глаза с порта на меня.

— Об этом на причале узнаешь. Там тебе расскажут.

Ксана взялась за тяжелую створку и плавно прикрыла ее. Петли давно нуждались в смазке, ворота поддавались тяжело. Стертый знак оказался перед нами, а выше него, на солнце, темнел след снятого кольца, за которое прежде крепили шнур.

Сеня стоял с ящиком и смотрел на меня.

— Их четверо было, а вернулись только трое.

— Я тоже слышал. Потому и спросил, кто веревку держал.

— Значит, один сорвался вниз?

— Знаем пока только, что один не вернулся. Как это случилось, нам еще на причале выяснять.

Сеня взглянул на закрытые ворота, затем опустил глаза на ящик в своих руках. Внутри по-прежнему было тихо.

— Про крысоловку ты придумал, — негромко заметил он.

— Пришлось так назвать, чтобы дальше не расспрашивали.

— А она тебе все равно не поверила. Я видел, как посмотрела.

— Да, поняла, что я отговариваюсь. — Я поправил мешок. — И все-таки промолчала, дала нам самим оставить это при себе. Для меня сейчас это важнее ее доверия к крысоловке.

Мы пошли к платформе. Внизу располагались семь уступов порта. Кожухи консолей с этой высоты опять казались темными заплатами. Седьмую на причале братств отсюда разглядеть не получалось, но место ее я знал. Четвертый причал сразу нашел глазами. Через три дня на рассвете там будет шхуна «Веха», а я поднимусь на нее в чужой обвязке, перешитой под себя. В двух днях хода лежал остров с шестью десятками мертвых консолей. Внутри него три дня кричали заклинания, а дверь так и не открыли.

Начать я собирался с другого. Сперва надо было найти пальцами особое звено и осмотреть его. Если привычной скважины действительно нет, ключом здесь должно служить что-то иное. Какое именно, еще предстояло узнать. А в ящике у Сени сидела тварь, на тряпке возле ячейки. Она скребнула один раз, когда Ксана свернула рисунок, а пока лист разворачивали, сидела тихо. Эту разницу я тоже отметил.

Объяснения скрежету у меня пока не было. Я оставил в памяти и эту подробность.

Платформа стояла внизу на канатах. Медное кольцо на блоке, стертое до половины, блестело на солнце.

Глава 2

Сеня попросился на второй день. В первый он еще думал, что я возьму его сам.

Он подошел, когда я сидел на козлах с куском ремня для новой лямки на коленях. Ведро с водой он принес от водяного и поставил на землю, не расплескав. Сеня остановился передо мной, я ждал. Таким я помнил его у трапа «Пронзающего», когда он стоял на третьей доске в ожидании решения, еще не зная, сходит он или нет.

— Давай я с тобой пойду. Ящик твой понесу. Ты у двери работать будешь, а я рядом подержу, как здесь держу.

— Ящик я понесу сам, Сеня. А ты здесь останешься, в этот раз я тебя с собой не беру.

— Так он же тяжелый! Ты еще мешок возьмешь. Я ведра от водяного ношу, донесу и ящик. Чего ты все сам?

— Потому что потом мне с этим ящиком спускаться. Он пойдет со мной всю дорогу. Тебе на веревке с такой тяжестью за спиной висеть не надо.

Он помолчал. Вода в ведре успокоилась и стала ровной.

— Я и держать умею. Лампу над плечом держал, ты ведь видел. Внизу тебе свет нужен, кто тебе там посветит?

— Видел, Сеня. Ты уже умеешь помогать в работе, потому и остаешься здесь. Игнату одному трудно, а тебе можно поручить дело.

Ответил я ему ровно и серьезно. На обычную мальчишескую просьбу ответил бы мягче, но Сеня просился в дорогу с уверенностью подручного, который считает, что мастер, уйдя один, непременно что-нибудь уронит. На заводе за это правильное чувство подручных и держали. Поэтому я его и оставлял здесь. В стволе из четверых один уже не вернулся. Туда идут те, кто держит чужую веревку, или те, кто на ней висит. Подручному в таком спуске стоять негде.

— Игнату нужны руки. Консоли братств надо проверять каждое утро, костяшкой и ладонью. Он один не обойдет. Третий, пятый у лапы, второй. Стрелку читать ты умеешь. Манометр я тебе не оставлю, он мне нужен у двери, но ладонь у тебя своя.

— А если консоль заглохнет? — Он потер ладони. — Я же только трогать умею. Ты полезешь вниз — и она гудит, а у меня что получится?

— Заглохнет — скажешь Игнату, он поставит руну. Твое дело заметить вовремя. Снизу без меня не лезь: там тебе одному делать нечего.

Он посмотрел на ведро, потом перевел взгляд на лавку и на полку, где стоял ящик с инструментом.

— А тварь ты тоже здесь оставишь? Или она с тобой поедет?

— Ее возьму с собой, в ящике. Устроится на тряпке, как прежде. Ей там тепло.

Сеня помедлил, но спорить больше не стал и поднял ведро обеими руками, хотя принес его в одной. К бочке он пошел молча, обидевшись на мой отказ. Три месяца назад он бы высказал мне все, а теперь даже не икнул. На заводе я привык к такому молчанию после отказа мастера. Причину объяснили, возразить нечем, а обида все равно осталась.