Небесный Технарь 4

— Ксана говорит, ты в той двери разобрался, — сказал Дементий с набитым ртом. — Надпись прочитал?

— Я только рисунок посмотрел. За надпись там приняли устройство, которое мне знакомо.

— Так маг тоже смотрел, целых три дня. Ему-то что помешало?

— Он в этих знаках искал буквы, а я заметил соединения. — Я показал ложкой, как прежде показывал проволокой. — Они сцеплены в ряд, словно цепь. В ней нужно отыскать замок, через который звенья размыкаются. На рисунке я такое место вижу.

Дементий прожевал и посмотрел на Ксану. Она продолжала смотреть в лист, только уголок рта дернулся.

— Кричал он знатно, — сказал Дементий. — Я с пристани слышал, весь распадок слушал. Все четыре дня, за которые ему заплатили.

— Я попробую руками разобраться. Кричать для этого не понадобится.

— Это уж по лебедке заметно. — Он снял трубку с уха. — С ней ты молча справился: взял да обжал, и стоит.

Вьюн засмеялся, а Корней спокойно доел, вытер миску хлебом и объяснил другую причину соблюдать в стволе тишину. Внизу слышно, как капает вода. За криком этого уже не разобрать, а человеку на спуске надо слышать, что происходит под ним.

Корней подошел вечером, когда я сидел на корме у лебедки и смотрел на то, как плиты по бортам держат горизонт.

Он тяжело опустился рядом на палубу и привалился спиной к барабану. По тому, как устраивался, было видно, что снова подняться ему будет непросто. Из-за пазухи достал кусок веревки в локоть, с узлом посередине, взялся за оба конца. Глядя на узел, заговорил со мной.

— Кто держит твою веревку над провалом, тот с тобой в доле и в долгу.

Фразу он произнес медленно, как давнее правило, которое следует передавать каждому, кто идет вниз.

— С долей я понимаю, работа общая. А долг у вас за что остается?

— Пока висишь, он тебя держит. Выбрался наверх, значит, за ним твоя жизнь. Но и он тебе должен: ты доверил свою веревку именно ему. Так два долга и остаются, на всю жизнь. — Корней перевернул веревку, рассматривая узел с другой стороны. — Поэтому у нас всегда вторая веревка. За тебя отвечают двое, каждый за свой конец. Сорвется один, второй должен удержать обоих. От разрыва веревки это тоже убережет, но обычай про людей.

Я кивнул. На заводе за страховку отвечал человек, расписавшийся в допуске. Своей подписью он брал ответственность за меня. Обычай руинщиков был устроен по-другому, но эту часть я понимал хорошо.

— Того, кто в первый спуск погиб, тоже так держали?

Корней помолчал. Веревка в руках не двигалась.

— Сивого. Он висел возле второй площадки. Это была первая попытка, четвертый день. Маг оставался наверху, а Ксана с Сивым три дня ходили вниз: она рисовала дверь, маг читал ее рисунки. На четвертый день решил, что нашел слово, и начал орать в устье, чтобы до самого низа было слышно. Тут площадка под Сивым дернулась вверх. Он слетел с нее на третью, которая ниже. Держали его мы вдвоем: Хорь первую веревку, я вторую. — Корней прервался, затем продолжил тем же медленным голосом. — Удар о третью я почувствовал через свою веревку. После такого уже ясно, что человека ты не удержал живым. Потом натянулась веревка Хоря, его потащило к краю устья, где он стоял. Повело вперед, и он взял нож, перерезал.

— Ту веревку, которую сам держал?

— Свою, чтобы следом не утянуло. Сивый к тому времени погиб, я это знал. Может, и Хорь понял, но уверенности у него быть не могло. Он резал, пока на конце еще мог оставаться живой человек. — Корней намотал веревку на кулак. — Для такого у нас есть одно слово, повторять его не хочу. А разбирать такое дело должны руинщики на суде.

— Кто у вас этот суд собирает? Как вы такое разбираете?

— Собираемся в ночлежке у нижней лестницы. Приходят все, кто сейчас в порту и сам ходил вниз. Того, кто резал, ставят посередине, при всех режут на нем обвязку: пояс, лямки, крепление с кольцом. Потом его веревку уже никто в руки не возьмет. В Семи Причалах узнают сразу, в других портах, как только слух дойдет. Спускаться ему никто не запрещает, только придется одному, на единственной веревке. А один так вниз не ходит.

— Хорю ведь обвязку так и не разрезали. Его пока не судили?

— Судить некому, свидетель-то я один, вторую держал. — Он впервые посмотрел мне в лицо. — Одному у нас не верят, один может солгать. Маг в свидетели не годится, он чужой. Ксана в это время была внизу на первой полке, ножа не видела. Вьюн на пристани сидел. Хозяйки там вовсе не было. А Сивый уже ничего сказать не сможет. — Корней разжал кулак. — Так Хорь и ушел.

Он выпустил веревку на палубу. Мы оба еще немного смотрели на нее, потом Корней тяжело поднялся, опершись рукой на барабан. Теперь говорил сверху.

— Твою вторую в стволе я возьму. Сразу говорю, чтобы ты знал, кому доверяешь и перед кем у тебя долг будет.

— А первую кому доверим?

— Ксана первую возьмет. Она держать лучше меня умеет, хоть я и тяжелее. Почему так получается, не спрашивай, сам в деле увидишь.

И ушел. Я остался у лебедки. Втулка в проушине была теплая от руки. Плиты по бортам держали горизонт.

Ксана рисовала с утра.

Она устроилась на бухте в носу, положила доску с листом на колени и зарисовывала то, что было под судном. Я сперва решил, что она так коротает дорогу. Подойдя ближе, понял, чем она занята. «Веха» шла по потоку. Я замечал его лишь по вытянутым вдоль него облакам, как привык еще на «Пронзающем». Ксана же определяла размеры и переносила их на бумагу.

Снятая с запястья мерная веревка лежала вдоль края листа. Ксана переводила взгляд с облака на узлы, затем на бумагу и ставила точки, соединяя их линией. Под линией мелко приписывала цифру. Прочитать здешние цифры я пока не мог, но расположение узнавал. Размеры так проставляют на рабочем чертеже, по которому пойдут делать деталь в цехе.

Она работала как чертежник. У Ливии в каюте под линзой лежали красивые карты с названиями. Ксана же отмечала только нужное для прохода. Она наносила сам поток, его ширину, повороты, их величину и ориентиры, относительно которых мерила. Дай мне такой лист и шлюпку, я сумел бы пройти. Я молча сел рядом на палубу, продолжая смотреть, как она ставит точки.

— Ты мне так работать мешаешь. — Она продолжала чертить. — Дай спокойно доделать.

— Я только смотрю, как у тебя получается. Могу отодвинуться.

— Что именно тебя в рисунке заинтересовало?

— Как ты веревкой меришь. Я до сих пор думал, здесь карты на глаз рисуют.

— На глаз картинку нарисуешь, — она поставила очередную точку, — а с картой человеку идти. Ему нужны расстояния и повороты, поэтому я все и мерю.

— Понимаю. Там, где я работал, тоже каждый размер указывали.

Она подняла голову.

— А где это ты успел поработать?

— Где прежде чинил. У нас без размеров ничего не делали. Принесешь такой рисунок мастеру, отправит в переплавку вместе с рисунком.

Ксана взглянула на меня, задержалась на тряпке на руке, потом склонилась над листом и поставила еще точку. В тот день расспросов больше не было. Однако по ее вниманию я понял, что разговор она запомнит.

В трюм я спустился еще в первую ночь, когда все спали, кроме Оськи у руля.

Низкий трюм «Вехи» пах смолой и пенькой. Насос я нашел по трубе осушения, обычному темному клепаному железу с отводами, которое шло вдоль правого борта в корму. У насоса стояла качалка на двоих. Когда за нее брались, собранную в трюме воду выкачивали по трубе за борт. Я привычно провел рукой от носа до насоса, проверяя каждый участок. Труба оставалась холодной, на клепаных стыках было сухо. Только возле третьего отвода нашлась щель, через которую при работе насоса потекло бы обратно. Чинить насос мне еще не поручали, так что я только запомнил место. От насоса вверх, сквозь палубу, уходил деревянный короб в четыре доски, по которому воду отводили к корме и за борт. Днем я видел его вдоль планширя, у кормы в нем была откидная доска для прочистки. В такой короб прошла бы рука до локтя, а крупная крыса пролезла бы целиком.

Касьян поставил ящик у переборки, в угол, рядом с мешками, наполненными чем-то твердым. Там я его и нашел. Сел на палубу и открыл крышку.

Тварь бодрствовала на тряпке у теплого края и смотрела на меня зеленым и желтым глазами. Я ожидал, что она, как при прежних ночных проверках, потянется поближе к ячейке. Вместо этого ползун выбрался на край, постоял, повернул голову к мешкам у переборки и направился туда.

Я наблюдал, как он добрался до ближайшего мешка и ткнулся усиком сквозь мешковину в твердое содержимое. Замер. Оба усика, короткий и длинный, лежали на ткани неподвижно. Щелчка не последовало. На двадцать первом зубе шестерни они задерживались точно так же.

Мешок легко развязался. В нем были серые камни с прожилками, кусками величиной с кулак. Ровные сколы походили на следы молотка, которым кто-то отбивал образцы. Наверное, привезли с острова, другого места я придумать не мог. Я взял один кусок и поднес твари.

Она провела длинным усиком по сколу, затем отодвинулась. От горячего цилиндра ползун отходил с шипением, а сейчас спокойно оставил осмотренный камень. Я так же откладывал знакомый чертеж, помня, что нового на нем уже не найду. Казалось, тварь узнала образец и закончила проверку.

Есть камень она явно не собиралась. Стружкой и стеклянной пылью питалась охотно, даже латунь оставляла целой, а уж камень ей подавно не годился. Заинтересовал он ее по другой причине. По тому, как она закончила осмотр, я решил, что камень она узнала.

Я вернул образец в мешок и завязал горловину. Тварь сама забралась в ящик, свернулась на тряпке у теплого края, закрыла сначала зеленый глаз, затем желтый. Я остался сидеть на палубе, перебирая возможные объяснения. Обычных камней она в своих трубах наверняка видела больше меня. Но этот, привезенный с острова, осмотрела с особым вниманием. Неужели в латунном устройстве, которое я разобрал по пружинам и все равно до конца не понял, сохранялось что-то от прежней встречи с таким камнем? Так пальцы слесаря узнают станок, собранный десять лет назад, даже если человек уже забыл, где с ним работал.

Я прикрыл крышку, оставив щель в палец. Вылез из трюма. Оська у руля посмотрел на меня, перехватил рукоять оставшимися пальцами левой руки и ничего не спросил.

Утром Дементий заговорил и о насосе. Как и накануне про храповик, он смотрел мимо меня, перечисляя неполадку, но я уже понял, что можно браться. Мы с Касьяном спустились в трюм. Я показал щель, матрос подтвердил, что знает о ней и потому качают вдвое больше. Десятью тугими слоями вощеной нити из ящика я обмотал отвод, сверху промазал смолой, которую Касьян принес на щепке. До порта должно хватить, так ему и сказал. Он взялся за качалку и проверил, что обратной течи больше нет. Затем посмотрел на меня с прежним недоверием, так же осторожно, как смотрел на ящик, когда нес его без тряски.

Вьюн спросил на вторую ночь.

Он подошел ко мне на корму, к лебедке. Я снова сидел там без сна, потому что к чужому судну за первую ночь привыкнуть не удалось, а во вторую тоже пока не получалось. Обычно Вьюн говорил с первого шага, теперь молча сел на палубу спиной к барабану, на то место, где сидел Корней. Долго смотрел на плиты и лишь потом заговорил.

— Тебе перед спуском страшно?

Я помнил такой вопрос по себе в восемнадцать лет, перед первой работой на высоте. Хотелось услышать, что и старшему страшно, что это дозволено. Мастер, державший мою страховку, тогда ответил мне. Теперь я собирался передать его слова Вьюну.

— Страшно должно быть. На высоте это полезное чувство.

Он повернулся.

— Должно? Я думал, лучше, когда спокойно, руки не трясутся.

— Руки успокоить можно, а опасность помнить надо. Совсем спокойный человек привяжет одну веревку и поверит, что та выдержит что угодно. — Я показал на бухты у лебедки. — А кто испугался, тот прикинет, что будет при обрыве, и вторую поставит. Я так и делаю: считаю, что может отказать, и страхуюсь. Бояться тут стыдного ничего нет.

Вьюн задумался. Ответа я ждал чуть меньше, чем привык ждать от Сени, но он тоже хотел сперва разобраться.

— Корней говорит, у нас никто обвязку с двумя кольцами не делает. У тебя первая такая.

— Две веревки вы уже ставите, а кольцо оставляете одно. Вот чего я не понимаю. Обрыв веревки предусмотрели, теперь надо так же предусмотреть, что само крепление может вырвать.

Он посмотрел на свою обвязку. Она была на нем, он ее не снимал, как не снимала Ксана тубус. Одно кольцо, спереди, вытертое. Он его потрогал.

— У Сивого тоже две веревки были, обе в одном кольце.

— Он о третью площадку разбился, когда вторая вверх дернулась. Его кольцо выдержало. Там искать надо, отчего площадка пошла вверх.

Он замолчал. Потом заговорил тише.

— Я его знал, Сивого. Он меня веревки вязать учил.

Я помолчал вместе с ним. На такое признание подходящих слов у меня не нашлось. Втулка в проушине уже остыла. Бортовые плиты продолжали удерживать горизонт и знакомо похрипывали. Старое устройство еще работало.

— К завтрашнему утру до острова дойдем, — сказал Вьюн, сменив разговор.

— Корней мне уже говорил, к утру будем.

— Про птиц он тебе, наверное, не рассказал. — Вьюн поднялся. — Сам увидишь, сколько их там. Пояс береги, они все блестящее тащат. У меня в прошлый раз прямо с пояса пряжку сняли, пока спал.

Вьюн ушел на нос, а я остался у лебедки и проверил, как держится ключ Мирона на поясе. Ремешок сидел крепко. Птице, способной снять такой ключ со спящего, пришлось бы быть крупной. Похоже, на острове я буду спать в куртке, застегнутой до самого горла.

Остров вышел из тумана перед рассветом.

Сперва темное неподвижное пятно показалось мне еще одним облаком. Затем туман опустился ниже плит, и с той стороны, откуда подходила «Веха», остров стало видно целиком.

Длинный, узкий, с гребнем, похожим на позвоночник лежащего зверя. Один конец поднимался выше другого, крутые боковины спускались в туман. Вдоль них рядами темнели круглые отверстия, одно над другим. На видимой стороне я дошел в счете до тридцати и бросил, дальше они сливались. Ксана при первом осмотре насчитала с обеих сторон около шестидесяти.

На причалах похожие отверстия находились под кожухами, в кладке балок и уступов. Из них доносился гул. Здесь отверстия были прямо в голом камне. Оттуда не приходило ни звука, слышались только наши плиты. По этой тишине я и убедился, что консоли мертвы. Работающую консоль слышно с судна за два причала.

Над гребнем шли птицы.

Над ним кружило множество черно-белых птиц, крупнее вороны, с длинными хвостами. Их частый трескучий крик долетал до «Вехи» сквозь туман, напоминая сухую доску под ногой. Они садились в отверстия и снова вылетали к гребню. Одна прошла совсем близко над плитами, так что я разглядел что-то у нее в клюве.

Блестело.

Что за предмет, я определить не успел. Это могла быть пряжка, гайка или кусок латуни. На рассвете блеск был отчетливо металлическим, странным в птичьем клюве. Птица пересекла палубу, крикнула и скрылась в отверстии у гребня. Следом пролетела другая, тоже с блестящей находкой, затем третья.

Я стоял у борта и смотрел, как над островом с мертвыми консолями кружит стая. У каждой в клюве что-то, что когда-то было деталью.

Глава 4

Пристань Сорочьего Зуба устроили в распадке. Только здесь судно могло подойти между склонами гребня, не задев камень бортовыми плитами.

Пока Касьян и Оська заводили концы на кнехты, я с палубы разглядывал обтесанный камень. Кнехты из знакомого темного металла, того же, что на причальных кожухах, стояли в два ряда. У половины сохранились проушины, у остальных их уже не было. «Веху» закрепили у двух целых. Места здесь хватило бы на десяток таких судов. Вверх по распадку вели широкие грузовые ступени. Посередине камень стерли тысячи ног за сотни лет, потому что прежде грузы носили здесь каждый день. Теперь поднимались мы четверо, а с нами Касьян с двумя бухтами на плечах. Я нес ящик возле уха на плече, чтобы слышать тварь. Мешок за спиной я ощущал только по весу.

Стоял густой запах птичьего помета, сильнее, чем в курятнике, с солью и кислой примесью. Первую минуту я дышал ртом, затем отвлекся и почти перестал его замечать. Над распадком десятки черно-белых птиц с длинными хвостами удерживались на ветру с гребня. Они висели почти на месте, едва продвигаясь вперед. Частый трескучий крик шел без передышки. Через четверть часа этот треск уже ощущался внутри головы.

— Дня через два привыкнешь, — сказал Вьюн. — Перестанешь на этот треск внимания обращать.

— Через два дня я уже внизу буду. Может, хоть там от них отдохну.

— Внизу еще хуже бывает. Птиц уже не слышно, а в ушах все равно трещат, будто следом спустились.

Сверху по распадку к нам вышли люди, человек двадцать, в сером и буром. Их одежда давно обносилась, переходила, должно быть, из рук в руки, так что различить прежних хозяев было уже невозможно. Впереди спускался сухой согнутый старик с палкой. Ветер и загар избороздили лицо глубокими складками, гладкого места не осталось. На груди покачивался ремешок с тем, что издали казалось ожерельем. Вблизи я различил десяток разных медных и латунных пряжек. Старик носил их напоказ, как свою гордость.

— Это Мокей, здешний старшина, — вполголоса объяснила Ксана. — Все дела на острове через него.

Мокей остановился ступенью выше, чтобы смотреть на нас сверху. Ксане кивнул коротко, на Корнее задержал взгляд дольше и поздоровался так же. Меня оглядел с недоумением, с каким приемщик смотрит на привезенный ему чужой груз.

— Опять мага привезли?

— В этот раз механика, — ответила Ксана. — Он дверь руками осмотрит.

Мокей подумал. Пожевал губами, в которых не было зубов.

— Этот хоть кричать на весь остров не станет?

— С ним будет тихо, — пообещала Ксана. — Кричать ему незачем.

— Тогда пусть идет с вами. Такого пустим.

Он повернул наверх, мы двинулись следом. От прошлого приезда мага здешним людям больше всего запомнился крик. Удивляться было нечему, на небольшом острове его слышали целыми днями.

Стоянка сорочников находилась выше пристани, под навесом. Доски для него сняли с чьей-то палубы, смола и клепка выдавали прежнее назначение. Рядом стояли бочки с водой и дымила коптильня. Только ее дым перебивал птичий запах. Под навесом на досках лежали рассортированные кучки блестящего добра. Среди них были пряжки, гайки, кольца, обрывки цепочек, пуговицы, ложки и даже что-то похожее на очковую оправу без стекол. Мелочь с чужих поясов и из карманов здесь собирали и разбирали по металлам, как крепеж на складе. Этим сорочники и зарабатывали.

— Птица нам это носит, — пояснил Мокей, заметив мой взгляд. — Мы у нее забираем, скупщику сдаем. Тем и живем.

— Далеко она за всем этим летает? Откуда столько натаскала?

— С судов, с пристаней, отовсюду, докуда долететь может. — Он оглядел мой пояс. — И с тебя прихватит, если дашь. Держи покрепче, что блестит.

Я опустил взгляд на ключ Мирона. Он висел у пряжки на ремешке, медный, в ладонь величиной. Головку давно отполировало трением о пряжку. Пальцами я проверил ремешок и узел, убедился, что держатся. Затем застегнул куртку до горла, как собирался еще на «Вехе», пояс оставил поверх.

Этого хватило на четверть часа.

Я стоял возле кучи гаек и смотрел на Мокея. Он по одной подносил их к свету, откладывая латунь к латуни, медь к меди. Размер его не интересовал. Железо бросал за навес, скупщик его не брал. В этот момент сзади налетела птица. Отдельного крика в общем треске я не расслышал, зато ощутил резкий рывок пояса вбок, как если бы за ремень зацепили крюк и дернули. Ремешок лопнул в протертом о пряжку месте, узел остался цел. Я обернулся вслед за движением.

Птица уже набирала высоту. Крупная, больше тех, что держались над распадком, с таким же длинным хвостом. В клюве блестел медный ключ. Мой ключ, с головкой, которую я пальцами узнавал лучше, чем собственную ладонь.

Я молча следил за ее полетом. Криком я помог бы себе здесь примерно так же, как маг перед дверью. Птица свернула к боковине гребня и направилась в ближайшее отверстие в камне, в четырех саженях над стоянкой. Нырнула туда уверенно, явно в знакомое гнездо.

— Вот и у тебя унесла. — Вьюн провожал птицу взглядом.

— Достанем потом, — отозвался Мокей сзади. — Вечером, завтра, а то и через неделю. Как птица сядет, так и снимем.

— Я сейчас за ключом схожу. Неделю ждать не стану.

Через неделю они соберут его вместе с прочей медью и положат скупщику на весы. Отдавать туда Миронов ключ я не собирался. Ящик поставил на доски у ног Корнея, рядом оставил мешок. Корней посмотрел на вещи, придвинул к ящику ногу и молча остался сторожить. Я пошел к боковине.

Склон был крутым, но подняться по нему еще можно было, потому что уступы и трещины давали опору рукам. В каждой трещине белел скользкий помет. К третьей сажени я перестал обращать на него внимание. Лез медленно, как по фермам цеха к кран-балке, когда три точки держатся, а четвертая перемещается. Молодое тело при каждом таком подъеме удивляло меня. Легче прежнего, пальцы цепкие, дыхания хватает там, где прежде уже выдыхался. Зато руки короче, чем я по старой привычке рассчитывал. Перед каждым перехватом приходилось помнить об этом, чтобы не промахнуться.

В камне оказалось знакомое отверстие, такое же, как на причалах под кожухами, ровное, круглое, шириной в локоть, с темным бесшовным металлом по краю. Здесь канал выходил прямо в голый камень, кожуха не было. Выше находился второй лаз, пошире, куда я смог протиснуться. За ним было сухо, тесно и темно, свет попадал только через лаз у ног. Вонь стояла такая, что дыхание ртом уже не помогало.

Гнездо помещалось под самым сводом. Подняв голову, я увидел поверхность свода всего в полулокте перед лицом.

Латунный круг.

Размером с ладонь, гладкий, он был установлен заподлицо с темным металлом свода. Казалось, с момента установки его ни разу не вынимали. Я дотронулся до него. Круг был холодный. На лицевой стороне ни риски, ни зацепки для пальцев. По краю нащупал тонкий, в волос, паз вдоль всей окружности. Деталь сидела в посадке. Чтобы ее извлечь, понадобился бы подходящий инструмент, а еще надо знать какой.

Я видел такой круг под доком, в своде галереи, когда Игнат клал на него ладонь. Тот был с локоть, с каналом посередине, и от него тянуло. Этот меньше, глухой и холодный.

На дне ниши прямо под кругом было свито гнездо из гаек, пряжек, колец, обрывков цепочек и проволоки. Подстилка когда-то была тряпкой. Сверху лежал мой медный ключ со знакомой головкой. Птица еще при моем появлении с треском ушла через нижнюю дыру, по каналу. Я забрал ключ, спрятал во внутренний карман куртки и застегнул его. Потом вновь посмотрел на круг над головой.

Консоль здесь тоже была мертвая. Я знал ее живой звук, чувствовал щекой тягу в канале на причале. В этой нише воздух стоял. Опущенная к стенке канала ладонь ощутила только холод. Я приложил ухо, но гула тоже не услышал. Все как у седьмой на причале братств. Только здешний круг оставался в своде, на месте.

Я прикинул, отчего исправно установленная деталь остается без работы. К ней просто ничего не поступает. Снизу по каналу к этому кругу подачи не было, как и к седьмой. Если остальные отверстия устроены так же, вдоль острова стоят шестьдесят таких деталей, каждая на своем месте, и все без питания. Поэтому они и молчат, а под ними птицы собирают гнезда из гаек.

Я запомнил расположение круга и тишину в канале. Как и с белым судном, пока хватало знать, что здесь есть, а решать, что с этим делать, было рано.

Спуск занял больше времени, потому что вниз опоры приходилось искать осторожнее. Корней все так же стоял, придвинув ногу к ящику. Вьюн следил за мной молча, для него это уже было примечательно. Мокей сидел на бочке и жевал губами.

— Ну что, достал свой ключ?

Я показал ключ. Он посмотрел на него, на меня, на дыру наверху.

— Быстро управился. Только птица вернется, она место помнит.

— Теперь ключ у меня в кармане, пусть ищет. Там ей его сразу не ухватить.