Небесный Технарь 4

Вечером я положил на верстак свои щупы. Медные, четыре, на кольце, те, что я гнул из проволоки у Урга и у Игната и с которыми ходил в насосную. Положил перед Сеней, когда он сидел на лавке и смотрел на лампу.

— Бери щупы себе. Пока меня нет, будешь ими работать, когда понадобится зазор проверить.

Самый тонкий я снял с кольца и оставил себе. У двери без щупа как без пальцев. Три остались на кольце.

Он взглянул на щупы, а потом поднял глаза на меня.

— Я ими толком пользоваться не умею. Ты лезешь в щель — и сразу видишь, а я только смотрел. Как я пойму, какой брать?

— Умеешь. Ты видел, как я ими лезу в зазор. И шестерню при тебе мерил. Шкипер с нижней балки обязательно попросит тебя проверить зазор в зубьях на своей лебедке. Тогда возьмешь эти щупы и проверишь. — Я подвинул кольцо к нему. — Толстый не лезет, тонкий лезет, значит, зазор между ними. Больше для этой проверки знать не надо.

Он взял кольцо и продолжал держать его в руке, пока я не ушел к мешку.

Обвязку Ксана принесла сама, на другой день, до полудня.

Ксана прошла во двор по делу. Оглядела ворота из двух листов, Игната на козлах, а люк и лампу Сени осмотрела разом, так же быстро, как меня в зале. Игнат посмотрел на нее и поднялся с козел. За неделю он вставал так второй раз. Она коротко поздоровалась с ним. Имя его она знала, но расспрашивать о делах не стала. Затем положила принесенную обвязку на верстак.

Кожа. Широкий пояс с пряжкой, две петли под ноги, лямки через плечи, сшитые с поясом. Спереди на поясе одно кольцо, кованое, в которое вяжут веревку. Одно. Я взял обвязку в руки и проверил швы, пряжку и кольцо. С них начинал осмотр и на заводе, когда перед выходом на высоту мне выдавали страховочный пояс. Швы были хорошие, двойные, вощеной нитью. Пряжка кованая. Кольцо держало. Кожа у кольца вытерта, значит, в нем висели не раз.

Одно кольцо.

— Вот рабочую веревку сюда вяжете, — я тронул кольцо. — А вторую куда, страховочную? Другого крепления я не вижу.

Ксана посмотрела на обвязку, затем на меня с тем же интересом, с каким прежде рассматривала рисунок.

— Сюда же, оба конца в одно кольцо. — Ксана придержала пояс на верстаке. — Для того его и ставят, чтобы веревку вязать. Чем оно тебе не нравится?

— Само кольцо крепкое, я посмотрел. А если все-таки не выдержит? Обе веревки разом останутся без крепления.

— Оно кованое, Кир. Ты его только что в руках вертел. Что с ним должно случиться, чтобы такую толщину порвать?

— С кольцом, может, ничего и не случится. — Я прижал пальцем кожу у его основания. — Но ведь к поясу оно пришито. Если шов разойдется, кованое кольцо нам уже не поможет.

Она глянула на шов. Шов у кольца был крепкий, двойной. Обе строчки держали один и тот же участок кожи, которую точит веревка. Если кожа здесь перетрется, крепление уйдет под обоими концами сразу, под рабочим и под страховочным, потому что оба в одном кольце.

На заводе на высоту выходили с поясом на две точки. Одна веревка в одну, другая в другую, причем точки должны держаться на разном. Мне это правило досталось готовым. За ним стоял столетний учет несчастных случаев. Люди считали, сколько народу повисло на одной точке. Насчитали столько, что за пояс на одну точку с высоты снимали сразу.

— Перешью. Поставлю второе кольцо сзади, на отдельной лямке через пояс, со своим швом. Одну веревку в первое кольцо, другую во второе.

— Сзади поставишь? А веревку за спиной как поправлять будешь? Там у тебя еще и ящик, ты про него помнишь?

— Тогда сбоку, под левую руку. Оттуда я до него дотянусь и с ящиком. И мешать не будет, когда повисну лицом к стене.

Ксана снова перевела взгляд с обвязки на меня. С ответом она медлила. Смотрела пристально, не кивая, и прикидывала, сойдется ли крепление, как при работе над рисунком.

— Перешивай, раз тебе так спокойнее. — Она отпустила пояс. — Только второе кольцо где возьмешь? Я тебе принесла все, что было на этой обвязке.

— Найду. У Игната в свертке есть железо с прежней работы, посмотрю у него. Кольцо нужно небольшое, только бы сварка была хорошая.

Кольцо нашлось у Игната в кожаном свертке. Он складывал туда припасы с прежней работы и с тех пор их не вынимал. Кольцо было небольшое, кованое, сваренное в нахлест так чисто, что место я нашел только ногтем. Он его вынул, положил на верстак, не глядя на меня, сел обратно. Лямку я сделал из куска того же приводного ремня, из которого у меня был пояс, потому что ремень держал привод на станке и держал бы меня. Шил шилом Игната и вощеной нитью из его же свертка, через пояс обвязки, двумя строчками, крест-накрест, обычным швом для соединения, которому предстоит держать нагрузку на разрыв. Нижний конец лямки я пришил не к поясу, а к левой ножной петле, верхний пропустил под плечевую. Лопнет пояс, лямка все равно держит. Кольцо встало под левую руку, на боку. Получились две точки крепления, одна спереди, другая сбоку. Если шов у передней перетрется, боковая держит. Если боковая, передняя.

Все время, пока я шил, Ксана сидела на козлах рядом с Игнатом и следила за тем, что получалось у меня в руках. Теперь она наклонилась к законченной лямке.

— У нас так никто не делает. Я с обвязками ходила, всяких насмотрелась, а такую лямку к ножной петле ты первый додумался пришить.

— Знаю, что у вас иначе. Я в этой обвязке пойду вниз, поэтому хочу сам проверить каждое крепление. Так мне привычнее.

— Корней увидит — смеяться будет. Еще спросит, сколько веревок тебе понадобится, чтобы до двери добраться. Я его знаю.

— Пусть смеется, мне от его смеха хуже не станет. Мне нужно, чтобы веревка меня удержала, если шов перетрется, ради этого я ее и ставлю.

Она хмыкнула, как хмыкала в зале. Спорить не стала.

Ург зашел, когда я обрезал нить у последнего узла. У ворот задерживаться не стал, прошел во двор будто по пути. Борода у него была в колечках. Своим единственным глазом он успел оглядеть весь двор еще с порога. Посмотрел на Ксану и кивнул ей. Ксана ответила тем же. Выходит, они друг друга знали. В этом порту все, кто стоил чего-то, друг друга знали и мне не говорили. Потом он подошел к верстаку и взял обвязку.

Он повернул обвязку, держа ее обеими руками за пояс, и осмотрел переднее кольцо, боковое, лямку из ремня и шов крест-накрест. Затем потянул боковое кольцо, так что лямка натянулась и обвязка приподнялась над верстаком. Ург подержал ее на весу и опустил.

— До чего дошел, ремень от станка на себя примеряешь! — прогремел Ург. — Лямку пришил крепко, кольцо из нее не выдернешь. Пойдет.

Положил обвязку на верстак и ушел. Ксана проводила его взглядом, потом повернулась ко мне.

— Он со всеми так разговаривает? Скажет «пойдет» и уходит, будто больше и обсуждать нечего.

— Обсуждать с ним можно долго, если работа плохая. А «пойдет» он говорит про то, что держит. Про плохую работу ты бы сейчас уже все услышала, так что я доволен.

После Ургова ухода я в ней повис. На крюке у люка, на том, где висела куртка Гната, на двух веревках, одна в переднее кольцо, другая в боковое. Отпустил переднюю. Боковая взяла, лямка натянулась, ножная петля врезалась в бедро, но держала. Отпустил боковую, взял переднюю. Держала. Игнат смотрел с козел на мою проверку. Для него я оставался подмастерьем. В том, что обвязка выдержит, он был уверен и так. Ксана внимательно следила за самой лямкой.

Тишко пришел вечером, с фонарем, как ходил к консоли.

Тишко стоял у ворот и ждал. Просить ему ничего не понадобилось, потому что по фонарю было ясно, зачем он пришел. Я взял манометр и пошел, Сеня без спросу взял лампу и двинулся за мной. Как и прежде, Тишко посмотрел на мальчишку с лампой и ничего не сказал.

Третья гудела.

Я спустился по скобам, приложил ладонь к кладке под кожухом, потом ухо. Низко, ровно, с той ноткой. Манометр прижал колодкой к отверстию канала. Сеня держал лампу над плечом. Стрелка стояла за второй черточкой и не дрожала.

— Две черточки. — Сеня вытянул шею к шкале. — Даже дальше второй ушла. Я правильно смотрю? Лампу сюда подвинуть?

— Правильно, за второй стоит. Лампу так и держи, мне видно. Запомни это положение: сейчас тяга хорошая.

Тишко наверху стоял у кнехта, положив ладонь на камень над кожухом. Он чувствовал гул через кладку. Я внизу прислушивался к воздуху в канале. По ровному шуму тяги я судил, что корки внутри нет. Седьмая через три причала от нее по-прежнему стояла без тяги. В ближайшие две недели заниматься ею мне не предстояло. Выбрался по скобам наверх.

— Держится, — сказал я Тишко. — Тяга ровная, корки в канале нет. Пока работает как надо.

— Теперь и под ладонью ровно гудит. Вот так бы ей и дальше работать, малый. — Он убрал руку с камня. — Три шлага.

Он посмотрел на Сеню с лампой, затем перевел взгляд на меня.

— Малый с тобой в этот раз идет? — Тишко указал на лампу. — Уж больно собрался помогать, без спросу следом полез.

— С Игнатом остается. Будет с ним ваши консоли обходить. Если какая заглохнет, Сеня заметит и скажет, он уже знает, что слушать.

Тишко принял это молча. Ответ ему годился.

В последнюю ночь я собирался.

Мертвых оставил. Четверо их лежало в мешке, после того как двое отдали пружины. Я вынул мешок из-под верстака, подержал. Положил не в ящик, а в трубу под полом, к кирпичу твари, рядом с котелком. Латунь в ящике на чужом судне ни к чему. Четыре мертвых ползуна в ящике у механика, которого везут к двери, не давшейся магам, и подавно. Их здесь никто не видел, кроме Игната, который делал вид, да Сени, который молчал. Пусть лежат. Доску над трубой я положил неплотно, как клал.

В ящик я уложил все, что перечислял Сене в ночь шестерни, и еще несколько вещей сверх того списка. На дно легла ячейка, завернутая в тряпку. От нее ящик был теплый. Тепло требовалось твари, поэтому ячейку я брал с собой вместе с ней. Следом уложил лупу, манометр с иглой и колодку к нему, два прута, короткий и длинный. Огнерез Урга тоже взял. Сопло я так и не сменил, на нем оставался нагар. Туда же пошел узелок с тремя корками. Листы Игната, с печатями с одной стороны и столбиком с другой, завернул в тряпку, чтобы не мялись. К ним добавил карандаш Урга. Туда же пошел сверток Агаты с корпией и мазью, потому что бровь еще велено было перевязывать. Шило и вощеную нить Игнат так и не убрал в свой сверток. В стволе мне еще могло понадобиться что-нибудь прошить, так что я уложил и их, а за ними маленький слесарный молоток. Сверху на все это положил тряпку. На нее села тварь.

Сама. Она вылезла из трубы, когда я снял доску, чтобы положить мешок с мертвыми, посмотрела на мешок, посмотрела на ящик и пошла. По стене, своим путем. Влезла, устроилась на тряпке у теплого края и закрыла глаза, зеленый и желтый, по очереди, как закрывала всегда.

Ножовку Игнат положил сам.

Я ее не просил. Он подошел к ящику, когда я уже закрывал крышку. Вынул из своего свертка тонкую, в кожаном чехле. Положил на тряпку, рядом с тварью, которая на ножовку даже не повернулась. Потом посмотрел на меня.

— Возьми и ножовку. В кожаном чехле полотно целее будет. И договоримся сразу: вернешь.

— Верну, Игнат. В том же чехле, как взял. Буду за ней смотреть, полотно тонкое.

— Себя мне верни, Кир. Ножовку я тебе для того и дал, чтобы у тебя внизу все нужное было под рукой.

И ушел за перегородку. Больше он в эту ночь не сказал ничего.

Цилиндр я уложил на дно мешка в той же тряпке, в которой он лежал. Узелок с корками, прежде лежавший на нем, я еще до того переложил к инструменту в ящик. Прикладывать корки к двери я буду во время работы с инструментом, поэтому удобнее держать их в одном ящике. Сверху на цилиндр пошли свернутая запасная куртка, фляжка и хлеб на дорогу, который хозяйка передала через Фрола. Туда же положил свитый узлом ремень Ковды с пряжкой-картой. Я носил этот ремень с Горла и все еще не знал зачем. Мешок вышел нетяжелый, зато ящик тяжелый, а нести оба предстояло мне. Это я знал еще в зале, когда Сеня поставил ящик у стены, а я уже думал, что в ствол понесу его сам.

Сеня не спал. Сидел на лавке с щупами в руке и смотрел на лампу.

— Утром на причал не ходи. — Я затянул мешок. — Игнат пойдет к консолям, иди с ним. Поможешь, заодно посмотришь, как он работает.

— Я посмотреть хочу, как ты уходишь. Хоть до трапа дойду, потом сразу к Игнату вернусь. Ну чего мне здесь сидеть?

— С уступа посмотришь, четвертый причал отсюда виден. Там и проводишь, а потом к Игнату. Ему утром твои руки понадобятся.

Он наклонил голову в знак согласия. Щупы в руке звякнули. Он их не положил.

На рассвете четвертый причал был серый, с мокрым камнем. Старая «Веха» низко сидела у причала. Глядя на нее, трудно было представить, что этот корпус вообще можно отвести от камня. «Шустрый» стоял дальше по причалу, кормой в латке, с рамой на стабилизаторе. На нем еще спали.

Шхуна. Две мачты, паруса убраны, плиты по бортам, те же, что на «Шустром», только площе и в ржавчине по кромке. Корпус был деревянный, старый, в смоле. Пока я шел по причалу, насчитал на нем три латки. Заделали их хорошо, заподлицо. На корме лебедка. На нее я посмотрел дольше, чем на все остальное, потому что лебедку на корме ставят не для парусов. Большая, с барабаном в обхват, с храповиком, с рукоятью на двоих. Барабан стоял пустой. С причала на палубу носили бухты, пеньку с деревянных кольев из-под навеса дома, бухту за бухтой. Принимали двое.

Один широкий, медленный, с бородой с проседью, лет пятидесяти, брал бухту на плечо и нес так, будто она ничего не весила. Второй худой, быстрый, лет восемнадцати, с волосами, которые лезли в глаза, брал за ним и говорил, не замолкая, что-то про узлы, про погоду, про то, что в прошлый раз было хуже. Старший не отвечал. Я понял, что это руинщики дома, те самые, что ходят вниз, еще до того, как Ксана за спиной вполголоса назвала их по именам, Корнеем и Вьюном.

У трапа стоял шкипер, невысокий, с одним плечом выше другого, с погасшей трубкой в зубах. Он посмотрел на меня, на ящик у меня на плече, мешок, тряпку на руке и свернутую куртку поверх мешка. Сплюнул за борт, в сторону от меня. Плевок я понял. Такого помощника он и ожидал, только, видимо, надеялся, что тот окажется получше.

— Этот малый у нас механиком пойдет? — спросил шкипер у Ксаны. Она шла по причалу следом за мной с тубусом через плечо.

— Этот, Дементий. Возьми его на борт, он уже с вещами. Где у тебя ящик поставить?

— Матросы, ящик в трюм! — позвал он и повернулся ко мне. — Сам с ним не лезь, малый, дай людям принять.

Двое матросов приняли ящик. Один рыжий, конопатый, лет двадцати пяти, второй старше, темный, без двух пальцев на левой. Я сказал рыжему, что ящик не трясти. Он кивнул. Это он, видно, слышал от каждого, у кого ящик. Он понес ящик осторожно, без тряски. Я смотрел ему в спину, пока ящик не ушел в люк. Внутри не шуршало. Я это слышал бы.

Я поднялся на палубу и встал у борта, у правого, со стороны верхнего причала, потому что оттуда шел звук, которого не было, когда мы пришли.

К верхнему причалу подходило судно.

Белое. За все время в этом порту я видел множество судов, но белое встретил впервые. Корпус, мачты и бортовые плиты были одного цвета. Казалось, дерево выбелили насквозь. Обычную краску поверхность не напоминала. Возможно, судно строили вовсе не из дерева. Длинное, узкое, с острым носом, с тремя мачтами. По тому, как легко и высоко оно держалось у причала, я понял, что груза на нем нет. Флага тоже не было. Судно подошло к верхнему причалу и остановилось. С борта на камень спустили узкий трап, возле которого встал человек.

Отсюда, снизу, через три уступа, я видел только одно. Через плечо у него шла лента. Белая. Она была видна, как видна одна белая нитка на темном.

Дементий сплюнул за борт. Теперь в сторону клипера.

— Белые. Видишь ленту у трапа? Здесь их не любят, и появлению этого судна мало кто обрадуется.

— А чем они так не угодили? Я такого судна в порту еще не видел.

Он посмотрел на меня. Трубка в зубах переехала из угла в угол.

— Гильдейские судят на земле. Эти не судят. Эти берут на борт и уходят. — Он вынул трубку и показал черенком на клипер. — Что на борту делается, снизу не видно. А вниз потом ничего не падает. Поэтому говорят, что жгут. В небе.

Я еще раз посмотрел на белое судно у верхнего причала, на ленту у трапа и на то, как высоко оно сидело без груза.

На заводе в каждом цеху был рубильник. Большой, на стене, под крышкой, которую не открывали годами. Про него не думали. Но каждый знал, где он. Знал, что если его дернут, встанет все, а спрашивать, почему, никто не станет. Белое судно я запомнил так же. Я знал теперь, где оно стоит, как выглядит и что про него говорят. И больше не смотрел, потому что смотреть было не на что, оно стояло.

— Не твое дело, — сказал Дементий. — Твое дело внизу. Иди, посмотри лебедку, если хочешь. Она сбита.

Пока грузили, я смотрел храповик и собачку, но не трогал, потому что на чужом судне без слова не трогают. Собачка была сбита. Поправлю в дороге, когда Дементий даст разрешение. По тому, как он посмотрел на меня, когда я присел у храповика, я был уверен, что разрешение на работу получу.

Веревки шли на палубу. Корней укладывал их у лебедки, бухту к бухте. Каждую, прежде чем положить, брал за конец и смотрел. Вьюн говорил. Ксана стояла на корме и смотрела на причал.

В конце причала стоял человек.

Когда мы шли, я его не видел. Он стоял за кнехтом или пришел уже после нас. Худой, легкий, в сером, с непокрытой головой, он стоял и наблюдал, как Корней укладывает бухты. Похоже, у него самого на причале никаких дел не было. Когда он повернулся к свету, я разглядел передние верхние зубы. Они выступали вперед так, что рот не закрывался до конца. По этой примете его, видимо, узнавали все. У правого запястья на шнурке висел небольшой нож без ножен, лезвием вниз. Нож носят так, чтобы в любой момент перерезать веревку быстро, не думая, одним движением.

Ксана увидела, куда я смотрю.

— Это Хорь. Запомни его, ты у меня спрашивал о первом спуске.

Имя она выговорила с такой брезгливостью, что по голосу было ясно, как неприятно ей его видеть.

Корней положил бухту, поднял голову и долго смотрел на конец причала, как на недоделанную работу. Потом взял следующую веревку и заговорил, глядя на нее у себя в руках.

— Он водил первую, он и держал веревку. И он же бросил чужую.

И положил бухту.

Я посмотрел на Хоря. Он следил за бухтами. Видел, сколько их грузят на «Веху», и по количеству уже мог понять, что дом снова идет к двери. Наверное, заметил и меня, с мешком, с тряпкой на руке, и составил обо мне какое-то мнение. Какое именно, я не знал и узнавать не рвался.

Злости не было. На заводе я видел таких у каждого конвейера. Тех, кто стоит и смотрит, как другие грузят. Они всегда знают, куда везут. На них не кричат. Их держат на виду, потому что из-за такого человека вся работа может встать, как от выключенного рубильника. И следят, чтобы он не оказался рядом с тем, на чем все держится.

— Ксана, ты так и не сказала, кто держал веревку того четвертого, который не вернулся?

Я спрашивал, продолжая смотреть на причал. Ксана тоже отвечала, не поворачиваясь.

— Хорь и Корней держали его вдвоем. Веревку перерезал Хорь, который вон там стоит.

— Он что, веревку у Корнея перерезал, на которой человек висел?

— Свою перерезал. На ней висел четвертый. Хорь боялся, что его самого следом утянет, вот и взялся за нож.

Я посмотрел на нож, который висел у его запястья на шнурке лезвием вниз, готовый к работе.

— Вот и узнал на причале, как ты говорила. Я думал, ты просто отложила разговор до отхода.

— Теперь знаешь и имя, и лицо. Вон он стоит, все смотрит на наши бухты. Запомни его.

Дементий крикнул с кормы отдавать. Матросы сняли концы с кнехтов. Плиты по бортам заработали с хрипом, знакомым по старым судам. Груженая «Веха» отошла от камня тяжело и низко. Причал медленно пошел вниз. Я стоял у борта и смотрел на нижний уступ, где должен был стоять Сеня, но так его и не увидел. С палубы люди на краю нижнего были с ноготь.

Хорь стоял на конце причала и смотрел вслед. Не двигался. Руки опущены. Нож у запястья висел и чуть качался.

Я перевел взгляд выше. Белое судно по-прежнему стояло у верхнего причала, высоко, без груза и без флага. Ленту у трапа я с этого расстояния уже не различал. Судно оставалось на месте, пока мы уходили.

«Веха» набирала высоту.

Глава 3

Дементий сказал про лебедку в полдень, когда порт ушел за корму в облака.

Он предупредил рыжего матроса, Касьяна, что собачка опять не держит и что если на острове барабан пойдет назад под грузом, этим грузом станет сам Касьян. Матрос оглядел знакомый храповик с прежним недоумением, как если бы все еще надеялся понять, что с ним случилось. Я ждал у борта, сидя на бухте. Закончив с Касьяном, Дементий повернулся ко мне.

— Малый, ты ведь эту лебедку еще на причале смотрел?

— Смотрел, кое-что успел заметить. Ждал, когда позволишь разобрать.

— Ну и что заметил? Почему она у нас груз не держит?

— Собачка ложится краем на вершину зуба, до впадины не достает. Пружина села, ось в проушине разбита, вот ее и ведет вбок. Пока легко, цепляется краем. Под грузом этот край соскочит.

Он вынул трубку, еще раз оглядел храповик и меня, затем задержал глаза на трубке в своей руке.

— Тогда берись, чини. Посмотрю, что у тебя получится.

Разрешение я получил. Теперь можно было разбирать, потому что на чужом судне к работе приступают со слова шкипера.

На оси барабана стояло колесо храповика, в ладонь величиной. Наклонные зубья позволяли собачке скользить в одну сторону и упираться при обратном ходе. Сама собачка, кованый язык, поворачивалась на оси в проушине станины. Плоская пружина прижимала ее к колесу. Я снял язык и пошевелил ось пальцем. Зазор в проушине доходил до трети ее толщины, поэтому язык уводило вбок, мимо впадины между зубьями. На заводе втулку поставили бы и собрали за час. Готовой втулки у меня здесь не было, зато в Касьяновой ветоши нашелся обрезок медной трубки толщиной в палец. За ножовкой Игната я сходил в трюм. Увидев, что я уже принялся за дело, Касьян дал напильник.

От трубки я отпилил кусок по длине проушины, прорезал его вдоль, развел края, как у разрезного кольца, и обжал молотком вокруг оси. Медь мягкая, на десятилетнюю службу такая втулка не годится, но год выдержит. За это время храповик успеют поменять, если «Веху» прежде не положат на камни из-за другой поломки. Ось в медной рубашке вошла плотно. Поставленная обратно собачка перестала уходить вбок. Запасной пружины тоже не было. Старую я нагрел на Оськиных углях под котлом, подогнул, закалил в ведре, затем отпустил над теми же углями до синевы на стали. Прижим после этого стал прежним, каким был при установке новой пружины.

Я провернул барабан рукой. Вперед он пошел свободно, собачка щелкала по каждому зубу знакомо и ровно. Такой звук исправного храповика я узнал бы с закрытыми глазами в любом цеху. Попробовал повернуть назад, затем навалился всем весом, но собачка удержала барабан и так.

Дементий стоял за спиной все это время. Я не оборачивался, но слышал, как он переступает, а трубка у него не сипела. Раскуривал он ее на палубе каждый раз, когда ему было все равно.

— Теперь стоит намертво, — заметил он. — Даже под тобой не подалось.

— На год этой втулки хватит. Потом надо поставить бронзовую, медь быстрее сработается.

Он кивнул и направился на корму к рулю. На полпути остановился и заговорил, оставшись ко мне спиной, будто решил только сейчас.

— Кир, к Оське подходи. Есть теперь будешь с нами.

Оськой звали второго матроса, темного, без двух пальцев. Он же готовил еду. Дементий впервые назвал меня по имени, просто, как человека, с которым только что закончил дело. Я заметил перемену обращения и снова подумал о втулке. Медная втулка прослужит год, а бронзы на борту все равно нет.

Ели на палубе у мачты. Оська поставил котел на кирпичи, выдал каждому по миске крупы с салом и деревянную ложку. Дементий ел стоя, заложив трубку за ухо. Корней устроился на бухте и жевал с обычной неторопливостью. Вьюн успевал быстро есть и рассказывать между ложками, что на острове придется обходиться копченой птицей вместо крупы, а на третий день от нее уже хочется выть. Ксана держала на коленях доску и поглядывала в лист за едой. Я следил за высотой «Вехи». Бортовые плиты работали ровно, с хрипом, знакомым еще по четвертому причалу. Под килем, по-видимому, стояли такие же кристаллы, как у «Шустрого», старые, но судно они удерживали. Касьян оставался у руля, Оська отнес его миску туда.