Человек-невидимка. Машина времени

Едва покончив с ящиками, незнакомец устроился у окна и принялся за работу. Разбросанная солома, погасший огонь в камине, оставленный снаружи ящик с книгами, сундуки и прочие вещи, уже отнесённые наверх, его ничуть не занимали.

Когда миссис Холл принесла обед, он был так поглощён работой — переливал из бутылок в пробирки каплю за каплей, — что не услышал её, пока она не убрала большую часть соломы и не поставила поднос на стол. Возможно, поставила его чуть громче, чем требовалось: пол выглядел ужасно. Незнакомец слегка повернул голову и тут же отвернулся. Но миссис Холл заметила, что он снял очки: они лежали рядом на столе. Глазницы его показались ей необыкновенно глубокими. Он снова надел очки и повернулся к ней лицом. Она уже хотела заговорить о соломе на полу, но он её опередил.

— Прошу вас, не входите без стука, — сказал он с той необычайной раздражительностью, которая, похоже, была ему свойственна.

— Я стучала, только вы, видно…

— Возможно. Но во время моих исследований — чрезвычайно срочных и важных исследований — мне мешает малейший шум, даже стук двери. Я вынужден просить вас…

— Разумеется, сэр. Раз уж это вам так важно, можете запираться. Когда угодно.

— Отличная мысль, — сказал незнакомец.

— А эта солома, сэр, если позволите заметить…

— Не позволю. Если солома доставляет вам хлопоты, внесите уборку в счёт. — Он пробормотал что-то подозрительно похожее на ругательства.

Он стоял перед ней с бутылкой в одной руке и пробиркой в другой, странный, сердитый, готовый вот-вот взорваться, и миссис Холл стало не по себе. Но решимости ей было не занимать. — В таком случае я хотела бы знать, сколько, по-вашему…

— Шиллинг. Прибавьте шиллинг. Этого ведь достаточно?

— Пусть будет так, — сказала миссис Холл, взяла скатерть и начала накрывать стол. — Раз вас это устраивает…

Он отвернулся и сел, обратив к ней воротник пальто.

Весь остаток дня он работал за запертой дверью и, по свидетельству миссис Холл, почти всё время молча. Лишь однажды из комнаты донеслись удар и звон бутылок — словно кто-то стукнул по столу, — потом звон разбитой бутылки, с силой брошенной на пол, и быстрые шаги из конца в конец комнаты. Опасаясь, что «что-нибудь случилось», миссис Холл подошла к двери и прислушалась, но стучать не стала.

— Так больше нельзя, — бушевал он. — Я не могу так продолжать. Триста тысяч, четыреста тысяч! Несметное множество! Обманули! На это может уйти вся моя жизнь!.. Терпение! Ну конечно, терпение!.. Дурак! Дурак!

В трактирной зале по кирпичному полу застучали подбитые гвоздями башмаки, и миссис Холл, хоть и с большой неохотой, пришлось оставить его монолог недослушанным. Когда она вернулась, в комнате снова было тихо. Слышалось только слабое поскрипывание стула да изредка позвякивала бутылка. Всё прошло: незнакомец вернулся к работе.

Принеся ему чай, миссис Холл заметила в углу под вогнутым зеркалом осколки стекла и небрежно затёртое золотистое пятно. Она указала ему на них.

— Прибавьте к счёту, — огрызнулся постоялец. — Ради бога, оставьте меня в покое. Если что-то испорчено, прибавьте ущерб к счёту. — И продолжил ставить галочки напротив пунктов в лежавшей перед ним тетради.

— А я тебе вот что скажу, — загадочно произнёс Фиренсайд. Дело было ближе к вечеру; они сидели в маленькой пивной в Айпинг-Хэнгере.

— Ну? — отозвался Тедди Хенфри.

— Этот тип, про которого ты говоришь, которого моя собака цапнула. Так вот, он чёрный. По крайней мере, ноги у него чёрные. Я видел сквозь прореху на брюках и дырку в перчатке. Думал, кожа там будет розоватая, верно? А ничего подобного. Одна чернота. Говорю тебе: чёрный, как моя шляпа.

— Вот те на! — сказал Хенфри. — И впрямь чудно́е дело. А нос у него розовый, будто краской намазан!

— Это правда, — сказал Фиренсайд. — Знаю. И знаешь, что я думаю? Он пегий, Тедди. Тут чёрный, там белый, весь пятнами. Вот и стыдится. Он, видно, полукровка, только цвета у него легли пятнами, а не смешались. Я про такое слыхал. С лошадьми так сплошь и рядом бывает, сам видишь.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

МИСТЕР КАСС РАССПРАШИВАЕТ НЕЗНАКОМЦА

Я так подробно рассказал о появлении незнакомца в Айпинге, чтобы читатель понял, какое странное впечатление тот произвёл. Но о его жизни в деревне до необыкновенного дня клубного праздника можно рассказать совсем коротко, если не считать двух странных происшествий. Из-за порядков в доме он не раз вступал в перепалки с миссис Холл. Однако до второй половины апреля, когда появились первые признаки безденежья, он всякий раз без труда одерживал верх: просто доплачивал ей. Холлу постоялец не нравился, и, когда хватало смелости, он заговаривал о том, что хорошо бы от него избавиться. Но свою неприязнь Холл выражал главным образом тем, что нарочито её скрывал и старался как можно реже попадаться постояльцу на глаза. — Погоди до лета, — рассудительно говорила миссис Холл. — Вот начнут приезжать художники, тогда посмотрим. Пускай он малость заносчив, зато платит в срок. А деньги, вовремя полученные, есть деньги, что бы ты там ни говорил.

Незнакомец не ходил в церковь и даже по одежде не отличал воскресенье от остальных, менее благочестивых дней. Работал он, как казалось миссис Холл, урывками. В одни дни спускался рано и трудился без передышки. В другие вставал поздно, часами расхаживал по комнате, громко досадуя на что-то; потом курил или спал в кресле у камина. С миром за пределами деревни он не поддерживал никакой связи. Нрав у него оставался непредсказуемым. Чаще всего он держался как человек, которого довели почти до предела терпения. Раз или два в приступе ярости он что-то рвал, сминал, переламывал или разбивал. Казалось, он жил в постоянном, мучительном раздражении. Всё чаще он разговаривал сам с собой вполголоса, но миссис Холл, как ни вслушивалась, не могла понять, о чём он говорит.

При свете дня он почти не выходил из дому. Зато в сумерках, даже в тёплую погоду, отправлялся гулять, укутавшись так, что его самого не было видно. Он выбирал самые безлюдные дорожки, затенённые деревьями и откосами. Его очки с огромными стёклами и жуткое лицо в бинтах под широкими полями шляпы внезапно возникали из темноты перед работниками, возвращавшимися домой. А Тедди Хенфри, вывалившись однажды в половине десятого вечера из «Алого мундира», перепугался до неприличия, когда свет из распахнувшейся двери трактира выхватил похожую на череп голову незнакомца: тот шёл, держа шляпу в руке. Детям, увидевшим его на исходе дня, потом снились страшилища. Трудно было сказать, кто кого не любит сильнее — он мальчишек или мальчишки его; ясно было лишь одно: неприязнь с обеих сторон была самая живая.

В такой деревне, как Айпинг, человек столь необычной наружности и столь странных манер неизбежно становился частой темой разговоров. О его занятии мнения расходились. Миссис Холл этот вопрос задевал. Когда её спрашивали, она с особой тщательностью выговаривала, что постоялец «занимается опытными исследованиями», осторожно переходя от слога к слогу, словно боялась оступиться. На вопрос, что это за занятие, она с оттенком превосходства отвечала, что образованным людям такие вещи известны, и поясняла: он «делает открытия». По её словам, с постояльцем произошёл несчастный случай, из-за которого лицо и руки у него временно изменили цвет. А поскольку он человек чувствительный, ему неприятно, когда окружающие обращают на это внимание.

За спиной миссис Холл многие высказывали другое мнение: незнакомец — преступник, скрывающийся от правосудия, а кутается он с ног до головы, чтобы полиция его не узнала. Эта мысль пришла в голову мистеру Тедди Хенфри. Правда, никто не слышал ни об одном серьёзном преступлении, совершённом с середины или конца февраля. В воображении мистера Гулда, помощника учителя Национальной школы, ещё проходившего испытательный срок, догадка разрослась: незнакомец превратился в переодетого анархиста, который готовит взрывчатку. Гулд решил в свободное время провести расследование. Сыщицкая работа состояла главным образом в том, что при встрече он пристально разглядывал незнакомца, а людям, которые того ни разу не видели, задавал наводящие вопросы. Но выяснить ему ничего не удалось.

Другие склонялись к мнению мистера Фиренсайда: незнакомец либо пегий, либо у него есть что-то в этом роде. Сайлас Дурган, например, уверял: «Да покажись он на ярмарке — мигом бы разбогател». Дурган немного разбирался в богословии и сравнивал незнакомца с евангельским слугой, которому доверили один талант. Согласно ещё одной точке зрения, незнакомец был просто безобидным сумасшедшим. Это удобно объясняло сразу всё.

Были среди деревенских жителей и те, кто колебался между этими мнениями или пытался их примирить. Жители Суссекса не слишком суеверны, и лишь после событий начала апреля в Айпинге впервые зашептались о сверхъестественном. Да и тогда в это верили только женщины.

Но что бы жители Айпинга ни думали о незнакомце, в одном они, в общем, сходились: он им не нравился. Его раздражительность, возможно, понял бы городской человек, занятый умственным трудом, но тихих суссекских деревенских жителей она поражала. То им случалось заметить, как он неистово размахивает руками; то после заката он стремительно вылетал из-за тихого угла прямо навстречу прохожим. Всякую робкую попытку расспросить его он пресекал с какой-то нечеловеческой грубостью. Он любил полумрак: закрывал двери, опускал шторы, гасил свечи и лампы. Кому могли прийтись по душе такие повадки? Когда он шёл по деревне, прохожие сторонились его. А стоило ему пройти, как молодые шутники поднимали воротники, надвигали шляпы на глаза и принимались нервно расхаживать следом, подражая его таинственному виду. В ту пору была популярна песенка «Бука». Мисс Стэтчелл исполнила её на концерте в школе, устроенном ради сбора денег на церковные лампы. С тех пор, стоило незнакомцу появиться там, где собрались хотя бы один-два деревенских жителя, кто-нибудь принимался насвистывать несколько тактов этой мелодии, то завышая, то занижая ноты. А дети, задержавшиеся на улице допоздна, кричали ему вслед: «Бука!» — и убегали, дрожа от страха и восторга.

Касса, местного врача, снедало любопытство. Повязки незнакомца пробуждали в нём профессиональный интерес, а слух о тысяче и одной бутылке — зависть. Весь апрель и май он искал случая поговорить с постояльцем. Наконец, незадолго до Троицы, Касс не выдержал и решил зайти к нему с подписным листом для сбора денег на сельскую медсестру. Он удивился, узнав, что мистер Холл даже не знает имени своего гостя. «Он назвался, — сказала миссис Холл, хотя ничего подобного не было, — да я толком не расслышала». Ей казалось ужасно глупым не знать имени человека, который живёт у неё в трактире.

Касс постучал в дверь гостиной и вошёл. Из комнаты донеслось довольно громкое ругательство. — Простите за вторжение, — сказал Касс. Дверь закрылась, и дальнейшего разговора миссис Холл уже не расслышала.

Минут десять она слышала невнятные голоса. Потом раздались удивлённый возглас, шарканье ног, грохот отшвырнутого стула, короткий резкий смешок, быстрые шаги к двери — и появился Касс. Бледный, с широко раскрытыми глазами, он оглядывался через плечо. Оставив дверь открытой, Касс, даже не взглянув на миссис Холл, пересёк переднюю и спустился по ступенькам. Вскоре она услышала его торопливые шаги на дороге. Шляпу он нёс в руке. Миссис Холл стояла за дверью и смотрела на открытую дверь гостиной. Незнакомец тихонько засмеялся, затем прошёл через комнату. С того места, где она стояла, лица его было не видно. Дверь гостиной захлопнулась, и в доме снова воцарилась тишина.

Касс прямиком отправился через деревню к священнику Бантингу. — Я сошёл с ума? — выпалил он, входя в маленький обшарпанный кабинет. — Я похож на сумасшедшего?

— Что случилось? — спросил священник, положив окаменелого аммонита на разрозненные листы готовящейся проповеди.

— Этот тип из трактира…

— Что с ним?

— Дайте мне выпить, — сказал Касс и сел.

Стакан дешёвого хереса — единственного напитка, какой нашёлся у доброго священника, — немного успокоил его, и он рассказал о только что состоявшемся разговоре. — Вошёл я, — выдохнул он, — и заговорил о пожертвовании в фонд сельской медсестры. Как только я вошёл, он сунул руки в карманы и грузно опустился в кресло. Шмыгнул носом. Я сказал, что слышал о его интересе к науке. Он ответил: да. Опять шмыгнул носом. И потом всё время шмыгал: видно, недавно подхватил чертовскую простуду. Ещё бы, закутаться с ног до головы! Я продолжил говорить о медсестре, а сам смотрел по сторонам. Всюду бутылки, химикаты. Весы, пробирки в штативах и запах… вечерней примулы. Не согласится ли он сделать взнос? Сказал, что подумает. Я спросил прямо: занимается ли он исследованиями? Сказал, что да. Долго ли уже? Тут он рассердился. «Чертовски долго», — выпалил он, словно из него пробка вылетела. «Вот как», — сказал я. И тут его прорвало. Он и без того кипел, а мой вопрос довёл его до точки. Ему дали рецепт, очень ценный рецепт — для чего, он не сказал. Я спросил, не медицинский ли. «Чёрт вас побери! Что вы вынюхиваете?» Я извинился. Он с достоинством шмыгнул носом и кашлянул. Потом продолжил. Он прочёл рецепт. Пять составных частей. Положил листок и отвернулся. Сквозняк из окна подхватил бумагу. Шорох, шелест. Он работал в комнате с открытым камином, так он сказал. Увидел вспышку: рецепт уже горел, и его тянуло вверх, в дымоход. Он бросился к камину, но листок как раз взлетел в трубу. Вот так! И на этом месте, показывая, как всё было, он высунул руку.

— Ну?

— А кисти нет. Только пустой рукав. Господи, думаю, вот это увечье! Наверное, у него искусственная рука из пробки, и он её снял. Потом мне пришло в голову: что-то тут не так. Если рукав пуст, отчего же он не обвисает? А он был пуст, говорю вам. Совсем пуст, до самого локтя. Я видел внутрь рукава до локтевого сгиба, а сквозь прореху в ткани пробивался свет. «Боже мой!» — сказал я. Тут он умолк. Уставился на меня сквозь свои чёрные очки, потом посмотрел на рукав.

— И что же?

— Больше ничего. Ни слова не сказал, только впился в меня взглядом и поспешно сунул рукав обратно в карман. «Так вот, — говорит, — рецепт загорелся, на этом я остановился?» И вопросительно кашлянул. «Какого чёрта, — спрашиваю, — вы так двигаете пустым рукавом?» «Пустым рукавом?» «Да, — говорю, — пустым рукавом».

— «Значит, он пустой? Вы видели, что он пустой?» Он тут же поднялся. Я тоже встал. Он сделал ко мне три очень медленных шага и остановился вплотную. Злобно шмыгнул носом. Я не отступил, хотя, поверьте, когда эта забинтованная голова и эти тёмные очки без спешки надвигаются на тебя, нервы могут сдать у кого угодно.

— «Вы сказали, что рукав пустой?» — спросил он. «Разумеется», — ответил я. По части молчаливого взгляда ему бы уступил любой человек с открытым лицом и без очков. Затем он очень спокойно снова вынул рукав из кармана и поднял руку ко мне, словно хотел ещё раз её показать. Делал он это медленно, очень медленно. Я смотрел. Казалось, прошла целая вечность. «Ну вот, — сказал я, прочистив горло, — в нём ничего нет».

— Надо же было мне что-то сказать. Я уже начинал пугаться. Я видел внутрь рукава до самого локтя. Он тянул его прямо ко мне, медленно, медленно — вот так, — пока манжета не оказалась в шести дюймах от моего лица. Странно видеть, как на тебя надвигается пустой рукав! И тут…

— Что тут?

— Что-то — на ощупь совсем как большой и указательный пальцы — ущипнуло меня за нос.

Бантинг рассмеялся.

— Там же ничего не было! — сказал Касс; на слове «там» голос его сорвался почти на визг. — Вам-то смешно, а я так испугался, что сильно ударил по его манжете, развернулся и выскочил из комнаты. Я оставил его…

Касс умолк. Искренность его испуга не вызывала сомнений. Он беспомощно оглянулся и выпил второй стакан скверного хереса добрейшего священника. — Когда я ударил по манжете, — сказал Касс, — было такое чувство, будто я ударил по руке. Но руки там не было! Даже тени руки не было!

Мистер Бантинг задумался. Он с подозрением посмотрел на Касса. — Весьма необыкновенная история, — произнёс он. Вид у него был чрезвычайно мудрый и серьёзный. — Действительно, — с судейской вескостью добавил мистер Бантинг, — весьма необыкновенная история.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ОГРАБЛЕНИЕ ДОМА СВЯЩЕННИКА

Об ограблении дома священника мы узнали главным образом от самого Бантинга и его жены. Случилось это под утро в понедельник после Троицы — в день, отведённый в Айпинге для клубных гуляний. Миссис Бантинг, по её словам, внезапно проснулась в предрассветной тишине: ей показалось, что дверь спальни открылась и закрылась. Мужа она сперва будить не стала, а села в постели и прислушалась. Тут она отчётливо услышала босые шаги: шлёп-шлёп-шлёп. Кто-то вышел из соседней комнаты для переодевания и направился по коридору к лестнице. Убедившись, что не ошиблась, она как можно тише разбудила преподобного мистера Бантинга. Тот не стал зажигать свет. Он надел очки, халат жены и свои банные туфли, вышел на лестничную площадку и прислушался. Снизу, из его кабинета, доносилась возня у письменного стола. Затем раздался громкий чих.

Бантинг вернулся в спальню, вооружился самым доступным оружием — кочергой — и как можно тише спустился по лестнице. Миссис Бантинг вышла на площадку.

Было около четырёх часов, и самая густая темнота уже рассеялась. В прихожей брезжил слабый свет, но дверной проём кабинета зиял непроглядной чернотой. Всё было тихо, если не считать лёгкого скрипа ступеней под ногами Бантинга да слабого шороха в кабинете. Потом что-то щёлкнуло, выдвинулся ящик стола, зашелестели бумаги. Послышалось ругательство, чиркнула спичка — и кабинет залило жёлтым светом. Бантинг уже стоял в прихожей. Сквозь щель в двери он видел стол, открытый ящик и горящую на столе свечу. Но грабителя не видел. Он замер, не зная, что делать, а миссис Бантинг, бледная и настороженная, медленно кралась вниз следом за ним. Бантингу придавала смелости уверенность, что вор — кто-то из местных.

Послышался звон монет, и супруги поняли, что вор нашёл золото, отложенное на хозяйственные расходы, — всего два фунта десять шиллингов монетами по полсоверена. Этот звук придал Бантингу решимости. Крепко сжав кочергу, он ворвался в кабинет, а следом за ним — миссис Бантинг. «Сдавайтесь!» — грозно крикнул Бантинг и в изумлении пригнулся. Комната с виду была совершенно пуста.

А ведь они ни на миг не сомневались, что только что слышали, как в ней кто-то двигался. С полминуты они стояли, разинув рты. Потом миссис Бантинг пересекла комнату и заглянула за ширму, а Бантинг, словно угадав её мысль, посмотрел под стол. Миссис Бантинг отдёрнула оконные занавески; Бантинг заглянул в каминную трубу и пошарил там кочергой. Она осмотрела корзину для бумаг; он поднял крышку ящика для угля. Наконец оба остановились и вопросительно посмотрели друг на друга.

— Я готов был поклясться… — произнёс Бантинг.

— Свеча! — сказал Бантинг. — Кто зажёг свечу?

— Ящик! — сказала миссис Бантинг. — А деньги пропали!

Она поспешила к двери.

— Ну и странные же дела…

В коридоре раздался громкий чих. Они бросились туда, и в ту же секунду хлопнула кухонная дверь. «Захвати свечу», — сказал Бантинг и пошёл первым. Оба услышали, как кто-то торопливо отодвигает засовы.

Открыв дверь кухни, Бантинг увидел через моечную, что задняя дверь как раз открывается. За ней, в слабом свете раннего утра, виднелись тёмные очертания сада. Бантинг был уверен: через эту дверь ничто не вышло. Она открылась, на мгновение осталась открытой и с грохотом захлопнулась. В ту же секунду пламя свечи, которую миссис Бантинг несла из кабинета, дрогнуло и ярко вспыхнуло. Прошла минута, а то и больше, прежде чем они вошли в кухню.

Там никого не было. Они снова заперли заднюю дверь, тщательно осмотрели кухню, кладовую и моечную, а под конец спустились в погреб. Сколько они ни искали, в доме не нашлось ни души.

Рассвет застал священника с женой, эту причудливо одетую маленькую пару, всё ещё бродящими по первому этажу собственного дома и дивящимися случившемуся при уже ненужном свете оплывающей свечи.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

МЕБЕЛЬ ОБЕЗУМЕЛА

Случилось так, что ранним утром в понедельник после Троицы, ещё до того, как Милли отправили из дома на весь день, мистер и миссис Холл встали и бесшумно спустились в погреб. Дело у них там было личное и касалось удельного веса их пива. Едва они вошли, миссис Холл вспомнила, что забыла принести из их общей комнаты бутылку сарсапарели. Поскольку в этом деле она была главным знатоком и всем распоряжалась, Холл вполне справедливо отправился за бутылкой наверх.

На лестничной площадке он с удивлением заметил, что дверь незнакомца приоткрыта. Холл прошёл в свою комнату и нашёл бутылку там, где ему сказали.

Возвращаясь, он увидел, что засовы входной двери отодвинуты и держится она только на защёлке. Тут его осенило: он вспомнил приоткрытую дверь комнаты незнакомца и слова мистера Тедди Хенфри. Холл отчётливо помнил, как накануне вечером держал свечу, пока миссис Холл задвигала засовы. Он остановился с разинутым ртом, затем, всё ещё держа бутылку, снова поднялся наверх. Постучал в дверь незнакомца. Ответа не было. Он постучал ещё раз, потом распахнул дверь и вошёл.

Всё оказалось так, как он и ожидал: постель пустовала, в комнате никого не было. Но даже Холлу, человеку не слишком догадливому, показалось странным другое: на стуле и на перекладине кровати лежали разбросанные вещи их постояльца — вся его одежда, насколько Холлу было известно, — и бинты. Даже большая мягкая шляпа лихо сидела на столбике кровати.

Стоя в комнате, Холл услышал из глубины погреба голос жены. Она быстро проглатывала слоги, а последние слова вопроса вздёргивала на высокую ноту — так жители Западного Суссекса выражали нетерпение.

— Джордж! Принёс, что я просила?

Холл повернулся и поспешил вниз. Перегнувшись через перила погребной лестницы, он сказал:

— Дженни, правду Хенфри говорил. Нету его в комнате, нету. И засовы на входной двери отодвинуты.

Сначала миссис Холл не поняла, о чём он, а поняв, решила сама посмотреть на пустую комнату. Холл, по-прежнему с бутылкой в руке, пошёл впереди.

— Коли его там нету, — говорил он, — то одежда-то его там. А чего ж он без одежды ходит? Чудное дело.

Поднимаясь из погреба, они оба, как выяснилось позже, вроде бы услышали, как открылась и закрылась входная дверь. Но дверь была закрыта, а рядом никого не оказалось, и тогда ни один из них ничего не сказал другому. В коридоре миссис Холл обогнала мужа и первой побежала наверх. На лестнице кто-то чихнул. Холлу, который отставал на шесть ступенек, показалось, что чихнула жена. А она решила, что это чихнул Холл. Миссис Холл распахнула дверь и уставилась на комнату.

— Ну и чудеса! — сказала она.

У самого затылка ей послышалось, будто кто-то шмыгнул носом. Она обернулась и с удивлением увидела, что Холл стоит на верхней ступеньке, футах в двенадцати от неё. Мгновение спустя он подошёл. Миссис Холл наклонилась, потрогала подушку, затем просунула руку под одеяло.

— Постель холодная, — сказала она. — Он встал не меньше часа назад.

Тут случилось нечто совершенно необыкновенное. Одеяло и простыни сами собой сбились в кучу, вдруг взметнулись острым бугром и стремглав перелетели через перекладину в ногах кровати. Словно чья-то рука схватила их посередине и швырнула прочь. Сразу вслед за этим шляпа незнакомца соскочила со столбика, описала в воздухе большую часть круга и ринулась прямо в лицо миссис Холл. За ней с умывальника метнулась губка. Потом стул небрежно стряхнул с себя пальто и брюки незнакомца, сухо рассмеялся голосом, удивительно похожим на голос постояльца, повернулся к миссис Холл всеми четырьмя ножками, будто на миг прицелился, и бросился на неё. Она вскрикнула и отвернулась. Ножки мягко, но настойчиво упёрлись ей в спину и вытолкнули её вместе с Холлом из комнаты. Дверь с грохотом захлопнулась и заперлась. Казалось, стул и кровать ещё мгновение плясали, празднуя победу, а затем всё разом стихло.

На лестничной площадке миссис Холл едва не лишилась чувств в объятиях мужа. Холл и Милли, прибежавшая на её испуганный крик, с большим трудом свели её вниз и стали приводить в себя обычными в таких случаях средствами.

— Это духи, — сказала миссис Холл. — Знаю я, духи. В газетах про них читала. Столы да стулья скачут и пляшут…

— Выпей ещё капельку, Дженни, — сказал Холл. — Полегчает.

— Не пускай его больше в дом, — сказала миссис Холл. — Запри дверь. Я ведь догадывалась… Надо было сразу понять. Глаза эти выпученные, голова в бинтах, по воскресеньям в церковь не ходит. А бутылок-то сколько — больше, чем кому бы то ни было следует иметь. Это он духов в мебель вселил… В мою старую, добрую мебель! На этом самом стуле покойная матушка сидела, когда я маленькой была. И подумать только — теперь он против меня восстал!