Красный ЛМ

Рукопожатие было обманным маневром, и Гриша, с его жизненным опытом, знал это с первого взгляда. "Иди бичей так разводи, сержант Колька" – в его голове пронеслась ехидная мысль. Вместо того чтобы поддаться на рывок, он сам сделал резкое движение на себя, используя инерцию и вес несуразного сержанта.

От неожиданности и потери равновесия ментенок грузно шлепнулся на колени, а его огромная фуражка слетела с головы и, покатившись по грязному асфальту, угодила под ноги старушкам. Обнажились растрепанные, сальные рыжие волосы. По перрону покатился сдержанный, но издевательский смех редких зевак и возмущенные возгласы бабушек.

– Ах ты ж, сука! – взвыл Колька, в ярости вскакивая и бросаясь на Гришу с кулаками, забыв о всякой технике.

Драка была короткой, грязной и демонстративно унизительной. Гриша не был профессиональным боксером, но годы жизни давали ему главное – хладнокровие и понимание, где слабое место. Самоуверенная глупость сержантика, привыкшего кошмарить опустившихся доходяг и бомжей, сыграла против него. Колька, пытаясь прописать «двоечку», сходу получил жестким носком ботинка в колено. Согнувшись от боли, он потянулся в захват, цепляясь за кожанку Гриши, и тут же получил коленом в лицо. Ему удалось смазано задеть Григория левым кулаком по челюсти – и в ответ он мощно выхватил справа, от которого его голова дернулась назад. Колька сел на мокрый грязный асфальт, выплюнув на свой бушлат слюну с алой кровью. Он потянулся за резиновой дубинкой, но снова согнулся, получив еще один точный удар ногой. "Дубинал натрия" вылетел из его рук, и описав знатную дугу шмякнулся на асфальт. Гриша, отмахиваясь от мента, чувствовал, как подкашиваются ноги и горло сжимает спазм от голода, а голову тиски похмелья. Это была не победа, – это была агония. Григорий прекрасно понимал, что делает полнейшую глупость, драка с вокзальным ментом из линейного отдела в момент приезда “на работу бандитом” – явно не то, чего от него ожидают, и добром это не закончится, если не свалить прямо сейчас же куда глаза глядят. Григорий принялся рыскать глазами по сторонам, ища место для побега.

Шансов у сержанта Шаблыкина не было, и он бы получил по полной программе, если бы не выскочивший из здания ЛОВД на его дикие, визгливые вопли наряд. Трое мужиков в милицейской форме разной степени ушатанности скрутили Григория, грубо ударив его лицом по ледяному металлу вагона.

– Кажись, губу расквасили, – глупо ухмыльнулся тот, чувствуя на губах солоноватый вкус крови.

Сбежать не удалось.

Колька, сияя от злорадства и прижимая к лицу окровавленный рукав, с наслаждением щелкнул наручниками на его запястьях, затянув их с такой силой, что сталь впилась в кости, и лишь когда руки Григория были зажаты браслетами, от всей души пару раз вымазал ему по почкам, и забрал у старушки свою фуражку, отряхивая с нее грязь.

– Ну что, москвич пиздодельный? Поехали выяснять, кто ты такой есть.

Его поволокли через грязный, пропахший безнадегой и мокрой собачатиной вокзал. В глазах мелькали равнодушные, усталые лица пассажиров, среди которого он увидел того старика с саженцами. Скрип наручников отдавался в висках навязчивым, знакомым эхом.

Дверь камеры предварительного заключения линейного отдела с грохотом захлопнулась. Гриша опустился на облезлую, липкую деревянную лавку. Опять. Снова в камере. Три года. Три года, вычеркнутых из жизни, и все чтобы проехать по кругу и вернуться в ту же самую точку. Его грандиозное возвращение, его превращение в “наследника Дяди Вани”, длилось ровно пятнадцать минут. И закончилось там же, где и началось три года назад – за решеткой. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как по спине ползет старый, знакомый холод, и сквозь пальцы ему почудился доносившийся откуда-то знакомый, ненавистный вальс. “Лебединое озеро”. Круг замкнулся.

2.2. Голосование

Спозаранку, после возвращения из Москвы, Карим, не тратя времени на сон, начал обзванивать руководства «Организации»:

– Всем собраться. Сегодня. У дяди Вити, – его голос был решительным но не передавал особых эмоций, и всем оставалось только догадываться, зачем они едут в лес.

К десяти утра несколько машин, стараясь не привлекать внимания, свернули с асфальта на заснеженную лесную дорогу, ведущую к заимке. Место это было идеальным для тайных встреч – глухомань, окруженная со всех сторон вековым хвойным лесом, в десятке километров от ближайшей деревни

Сама заимка представляла собой несколько невысоких, но крепких бревенчатых срубов, почерневших от времени и непогоды. Здесь были и дровяной сарай и небольшая конюшня, сейчас пустующая – раньше дядя Витя разводил лошадей на продажу, но годы дают о себе знать. Из трубы медленно вился в промозглый апрельский воздух тонкий столбик дыма. Возле крыльца лежала овчарка, свернувшись калачиком, и лишь дёргая хвостом, когда ее суетливые щенки играясь между собой задевали ее. Она лениво приоткрыла один глаз, провожая прибывших взглядом, полным собачьей мудрости

Дверь открылась, и на пороге появился хозяин. Дядя Витя был маленьким, сухоньким старичком, чей рост едва ли превышал полутора метров. Он был одет в добротную армейскую телогрейку и ватные штаны, заправленные в грубые кирзовые сапоги. Его лицо, испещренное морщинами, напоминало запечённое яблоко, но глаза, небесно-голубые и не по-старчески острые, горели живым, внимательным огнем. В них читалась и суровая дисциплина, и какая-то печальная, отстраненная мудрость

– Заходите, гости дорогие, – произнес он свистящим, с легким акцентом, голосом. – Печка натоплена, самовар шумит.

Дядя Витя, а по паспорту – Виктор Францевич Личман, был личностью в этих краях легендарной. Бывший фельдфебель танковой дивизии Вермахта, он попал в советский плен при освобождении Белоруссии. После войны, отбыв срок в лагерях, возвращаться в разрушенную Германию не захотел и остался, прикипев душой к русскому лесу. Устроился егерем и вот уже больше тридцати лет жил здесь, на кордоне, став своей, хоть и необычной, частью здешних мест.

Для «Организации» он был не просто лесником и хозяином тайной штаб-квартиры. Он был негласным, но уважаемым членом братства. И причиной тому была старая, пропитанная кровью дружба с самим Дядей Ваней – Иваном Громовым.

Много лет назад они вместе поехали на охоту. Решили разделиться, и обойти дичь с двух сторон, взяв в клещи. Витя, тогда еще крепкий мужчина, подстрелил кабана, но рана оказалась не смертельной. Разъяренный секач, почуяв их, ринулся в атаку. Ружье в решающий момент дало осечку. Зверь сбил его с ног и принялся рвать острыми, как бритва, клыками. Иван, услышав душераздирающие крики, бросился на помощь, но по пути угодил ногой в стальной заячий капкан. Преодолевая дикую боль, он, хромая, дополз до места схватки и в упор пристрелил кабана, едва не растерзавшего его друга.

Вместе, истекая кровью – один от ран, другой от разодранной ноги – они кое-как добрались до егерского УАЗика и помчались на нем в больницу. Слабый капкан для мелкой дичи не нанес серьезного вреда здоровью Ивана, а вот за жизнь Вити врачи боролись несколько суток. Требовалось срочное переливание крови, донорской в районной больнице не было, а везти из Москвы – слишком долго. И тогда Иван, не раздумывая, протянул свою руку. Группа крови совпала. С той поры дядя Витя часто, с горьковатой улыбкой, говорил: «Во мне теперь течет наполовину немецкая, а на другую половину – русская кровь. Кровь моего брата Ивана»

Именно поэтому, глядя сейчас на вошедшего Карима, в его голубых глазах читалась не просто гостеприимность, а глубокая, личная заинтересованность. Проблемы «Организации» были для него и его проблемами. Потому что это была часть наследия Ивана, человека, который не просто спас ему жизнь, а подарил ее заново.

Внутри гостевой бревенчатой избы пахло дымом, хвоей и крепким чаем. Дядя Витя, хлопотал у печи, расставляя на столе граненые стаканы. Вокруг, на грубых лавках и принесенных из машин складных стульях, расположилось руководство ОПГ Дяди Вани. Карим, Виталик, Диклофос, Михундей, Паша и угрюмый Аурел, который то и дело поглядывал в заиндевевшее окно на свою сверкающую, словно новогодний подарок, «Ауди 100», или, как он ее нежно назвал, “Сигару”. Не присутствовал на сходняке лишь Лысый, сославшись на дурное самочувствие, да и толком ничего это не меняло, все прекрасно понимали, что его мнение не будет отличаться от мнения Виталика – Леха был его дальним родственником, и никогда ему не противоречил, по факту будучи “карманным” бригадиром с небольшой бригадой из шестерых бойцов, привезенных из украинского села.

Карим, отхлебнув чаю, обвел всех тяжелым, испытующим взглядом.

– Братва, собрал вас по важному делу. Дядя Ваня уплыл в теплые края, но дело его живет. И чтобы оно жило и крепло, нужен новый лидер. Не старый волк вроде меня или Виталика. Нужно новое лицо. Чистое.

Виталик, сидевший напротив, нервно постукивал пальцами по коленке. Он помнил разговор в шашлычной, и все сильнее чувствовал подвох.

– И кто же это новое лицо? – скептически протянул он. – Кто-то из бригадиров?

– Сын Дяди Вани, – четко выговорил Карим. В избе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи. – Григорий. Парень с кровью. С характером. Прошел зону. Он будет нашим формальным главой. А мы будем его… направлять.

Первым отреагировал дядя Витя. Его лицо, изборожденное морщинами, озарила редкая, добрая улыбка.

– Ванькин сын? Серьезно? Я о нем только слышал… Надеюсь, в отца пошел. Наконец-то познакомлюсь с сыном человека, который жизнь мне спас. Это правильно, Карим. По-семейному.

Виталик презрительно фыркнул, но промолчал. Молодежь многозначительно переглянулись, Михундей что-то шептал на ухо Диклофосу.

– Если кто-то сомневается, давайте голосовать, – злобно блеснул золотыми коронками Карим. – В демократичной стране живём. Кто за нового главаря – поднимите руку.

Молча, один за другим, поднялись руки. Сначала Диклофос, с хитрой ухмылкой. Затем Михундей, после тяжелого взгляда Карима. Паша-фартовый – ему было все равно, лишь бы деньги текли. Аурел поднял руку последним, не отрывая взгляда от окна, за которым стояла его «Ауди». Все взгляды были прикованы к Виталику. Тот отодвинул стул, который с грохотом упал, бросил на пол недокуренную папиросу и, не говоря ни слова, демонстративно вышел из избы, хлопнув дверью.

Карим кивнул, его лицо оставалось каменным.

– Решение принято. Встречаем гостя через два часа. Всем спасибо, братва.

Карим неспешно поднялся и вышел следом за Виталиком. Тот стоял на крыльце, спиной к дому, и яростно пытался закурить, ломая спички. "Зачем он постоянно мучается со своими спичками? Нищего из себя изображает, или что?" – Карим достал из кармана зажигалку, и со звонком щелчком поднес ее к сигарете хохла. Тот нехотя подкурил.

– Ну что, Хохол, не по нраву пришлось решение коллектива? – спокойно спросил Карим, останавливаясь рядом.

– Да, Карим Мухамедович, поздравляю, – Виталик не повернулся, выпуская струю дыма в холодный воздух. – Хитрый ход. Очень хитрый. Пацаненка подставил под все шишки. А сам, как всегда, в тени.

– Это не подстава, Виталий Ярославович, – спокойно начал Карим. – Это стратегия. Чтобы корабль не разбился о скалы, иногда нужен новый, яркий флаг на мачте. А штурвал останется в старых руках.

Виталик резко обернулся. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас пылали, в речи прорезался украинский говор, не характерный для него в моменты свопокойствия:

– Не неси мне эту хуйню про корабли! Я не пойму, ты шо, как тот белогвардеец из анекдотов? «Хоть с чёртом, но против большевиков»? Так и ты – шо угодно, лишь бы не так, как я предложил?

Он сделал шаг к Кариму, тыча пальцем в его грудь.

– Я предлагал чёткий, силовой план! Сжать город, давить ментов деньгами, выкупить завод, поставить на колени Погосянов! Власть, Карим! Реальная власть! А ты что? Ты подсовываешь нам какого-то шкета, сынка никчемного, который отца-то не помнит! Нахуя ты в залупу лезешь со своим кукольным театром, а?!

Карим стоял неподвижно, принимая этот ураган ненависти. Он видел не просто злость, а страх. Страх человека, который чувствует, что почва уходит из-под ног, что его время уходит, а он так и не успел взять свой куш.

– Потому что твой план, Виталик, полная хуйня. Он ведет к войне на три фронта, – голос Карима оставался ровным, но в нем зазвенела сталь. – С милицией, с армянами и с нашими же, кто не захочет под твою дудку плясать. Мы все в этой мясорубке сгинем. А город после нас поделят москвичи. Ты говоришь как завоеватель, который сжигает город, чтобы построить на пепелище дворец. А я говорю как старожил, который знает: после пожара вырастет не дворец, а бурьян. И в нем заведутся крысы намного хуже Погосяна. Моя “залупа” – это стены, которые не дают огню перекинуться на наш дом.

– Сохранить? – Виталик истерически хрипло рассмеялся. – Ты хочешь сохранить эту помойку? Этот бардак? Я хочу построить империю! А ты хочешь, чтобы всё осталось как есть! Ты просто боишься, что я окажусь сильнее! Что я стану новым Дядей Ваней, а ты так и останешься его шестёркой! Даже Ваня всегда более серьезные дела поручал мне, а тебе только те, где нужна грубая сила!

Это было ударом ниже пояса. Карим на секунду сомкнул челюсти, но не поддался на провокацию.

– Дядя Ваня был лидером. А ты, Виталик, – делец. Жадный и умный, но делец. Тебе нужна не империя. Тебе нужен трон. И ради него ты снесёшь всё, включая нас. Этого я допустить не могу.

Он посмотрел на Виталика с тем самым, «пудовым» взглядом, который когда-то заставлял трепетать других.

– Принимай решение. Играешь по новым правилам – остаешься при своих барышах и влиянии. Не играешь… – Карим специально оставил фразу неоконченной.

Виталик понял всё. Ультиматум был поставлен. Он с силой швырнул окурок на землю.

– Правила… Ладно. Играем по твоим правилам, «Маршал Жуков». Посмотрим, как долго твой карточный домик простоит.

Он развернулся и ушел, оставив Карима одного в на крыльце. Со свежего весеннего воздуха его лицо обдало жаром. Он достал свою пачку «Космоса», но так и не закурил, лишь сжал ее в кулаке, раздавив все сигареты. Пахло гарью. Не печной, а той, что остается после взрыва.

2.3. Штаны прапорщика

Воздух в кабинете начальника ЛОВД был спертым и густым, пропахшим старыми бумагами, плесенью – все же здание было XIX века – грязью и потом. Григорий Ракитин, все еще в своем новом, но уже изрядно помятом после схватки с Колькой кожаном френче, сидел на стуле перед столом. Содержимое карманов, как и столь памятные отцовские часы, у него изъяли, вместо них на запястьях давили холодные стальные браслеты, затянутые так, что задержанный уже не чувствовал рук. Каждый шаг в коридоре отзывался в его душе ледяным ужасом.

«Вот и всё, Гриша. Конец сказки. Не пробыл и дня ты ОПГшником, как снова попал в тюрьму. Уши развесил, лопух! Повелся на сладкие речи Карима! А этот старый уголовник… Это же его рук дело! По-любому папаня мой тут знатно дизелил, а я теперь должен за его грехи отвечать?!» – его мысли метались, как куски сала на раскаленной сковороде, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, кроме горькой правды о его собственной глупости.

Напротив, откинувшись на стуле, важно сидел начальник линейного отдела – капитан Стецура Андрей Николаевич. Он смотрел на Григория не как на преступника, а как на добычу. Дорогая одежда, часы, московские манеры – пахло деньгами. И сейчас главное – эти деньги из него вытащить. Желательно – как можно больше, чтобы хватило и жене на новые сапоги, и себе любимому на спиннинг.

– Ну что, гражданин, – Стецура прервал четырехминутное молчание, постукивая карандашом по столу. – Объяснишь, за что нашего сержанта изувечил? Посягательство на жизнь сотрудника при исполнении, 191-2 УК РСФСР, БРАТАН! – он ударил по столу ладонью. – От пяти лет при добром прокуроре!

Гриша молча смотрел на него. Он видел эту игру. Он сам так когда-то кошмарил мелких нарушителей, разводя их на рубль-другой.

– Но это ведь, как посмотреть, – Стецура сменил гнев на милость, хищно улыбнувшись. – Можно ведь и квалифицировать как мелкое хулиганство. Ну, стоял ты значит, отливал на платформе, ну заехал в рожу сержанту случайно, не разглядел, что тот в форме – тот же может и не иметь к тебе претензий, дело то житейское. А там, глядишь, и штрафом отделаешься. А штраф… – он многозначительно посмотрел на Григория, – …можно и заранее оплатить. На месте. Понимаешь меня?

Григорий, превозмогая ком в горле, тихо, но четко ответил:

– Денег у меня нет. И статья 191-2 – особо тяжкое преступление. Каждое такое дело на особом контроле у прокуратуры. Никаких «договоров» на месте не выйдет, гражданин капитан. А по сержанту вашему – он сам полномочия превысил. Сходу напал, не представился, деньги вымогал. Думаю, инспекции по личному составу это будет очень интересно, гражданин капитан. И прокуратуре.

Стецура помрачнел. Этот московский шкет оказался не лохом, а юридически подкованным наглецом. Он много умничал, а это капитан ненавидел больше всего.

– Ах ты урод столичный! – капитан встал, его лицо покраснело. – Ты ещё меня учить вздумал?! Ты посмотри какая сука, грамотный больно дохуя! Законы он знает!

В ответ на эту тираду Григорий спокойно заявил, что вообще имеет право ничего не говорить, до приезда адвоката, сославшись на Конституцию РФ.

Это было последней каплей. Ярость, копившаяся от бессилия, нищеты и скучной службы, вырвалась наружу. Стецура вышел из-за стола, и с размаху пнул Григория ногой в грудь. Тот, скованный наручниками, с грохотом опрокинулся со стула на грязный линолеум. Он едва успел инстинктивно закрыть голову руками, когда на него обрушился шквал ударов. Пинки сыпались в бок, в спину, по ногам. Григорий не кричал и не жаловался, лишь стонал от несправедливости этой ситуации.

– Это кто тут стонет?! Это тот самый московский умник?! Ну и кто теперь тут самый умный? – капитан язвительно припечатывал каждой фразой свой удар. Григорий Ракитин лежал на линолеуме, свернувшись калачиком, поджимаясь от очередного пинка. Ботинок капитана Стецуры, тяжелый, с разбитым носком, со стуком входил в его бок, ребра, бедро.

Но Григорий стонал не столько от боли, сколько от досады. Вот ведь идиотская ситуация. Снова. Всегда он попадает в этот цирк.

И его сознание, пытаясь спастись от унижения и боли, унеслось в прошлое. Не в школу милиции, не в служебный УАЗик, а туда, где было намного страшнее и смешнее одновременно. В следственный изолятор.

…Камера для бывших сотрудников. Душно, пахнет капустой и отчаянием. Какой-то новичок, щуплый паренек, плачет в уголке, что он «дурак» и не может сидеть. Сокамерники, уставшие от его нытья, решили «помочь».

«Слушай, чибис, хочешь, в дурку списаться?» – говорит самый блатной, бывший опер УГРО, убивший по пьянке своего соседа. «Падай на четвереньки, как вертухай зайдет. И гавкай. Гав-гавкай, что тот пес! Тебя сразу же и спишут!»

Парень, обрадовавшись совету, так вошел в роль, что, когда в камеру на поверку зашел старый, усатый прапорщик, он не просто упал и загавкал. Он с рычанием бросился к нему и вцепился зубами в штанину форменных галифе. Прапор, видавший виды, сначала опешил: «Встать, падла! Дурить не надо!» – но парень уже не контролировал себя. Он так вошел в образ бешеной собаки, что начал делать с его ногой то, что обычно делают перевозбужденные псы…

Картина была сюрреалистичной: усатый прапорщик, подпрыгивая на одной ноге, с диким деревенским матом пытается отцепить от себя визжащего «пса», отчаянно молотя того папкой по голове и спине, а в то же время его форменные штаны с громким треском рвутся от паха до колена. Вся камера, забыв про все свои беды, рухнула со смеху. Хохот стоял оглушительный, истерический. Еле отцепив от своего нога "песика" контролер скрылся за дверью, громко осыпая всех проклятиями.

А через пару минут в камеру вместе с парой вертухаев, и не успевшим переодеть галифе прапорщиком, ворвалось «маски-шоу» – спецназ СИЗО. Арестованных избивали дубинками, сапогами, берцами. Но даже под ударами, захлебываясь кровью и смехом, они не могли остановиться. Это был смех абсурда, смех над всей этой бессмысленной и жестокой жизнью, которая превратила их из ментов и прокуроров, оперов и патрульных, следователей и гаишников – в зверей и клоунов одновременно.

И вот сейчас, на полу кабинета Стецуры, под его тупыми, яростными пинками, этот самый смех снова поднялся из глубины души Григория. Сначала это был хриплый стон, потом – сдавленный кашель, а потом – короткий, горловой, неконтролируемый смешок. И этот смех, рождавшийся где-то в глубине души, был единственным, что отделяло его от животного страха и боли. Тело горело огнем, каждый удар отзывался гулом в черепе, но внутри, в самом ядре, оставалась ледяная, насмешливая точка спокойствия

Стецура замер с поднятой для очередного удара ногой. Он услышал это. Его взгляд упал на свой собственный ботинок, на его старый, разошедшийся по шву носок, который теперь торчал клочьями кожи.

– Ах ты ж, сучара! – зашипел он, его лицо побагровело от новой, уже совсем иррациональной злобы. – Смешно тебе, блядь? Смешно?!

Капитан отшвырнул Григория ногой, подошел к двери, и сорвал с крючка висевшую там резиновую дубинку. Черная, тяжелая, пахнущая чужой болью и страданиями.

И началось. Он не бил, он молотил. Со всей дури, с ненавистью человека, над которым посмелись, с силой строителя, вбивающего сваю в твердый грунт. Дубинка со свистом рассекала воздух, обрушиваясь на спину, плечи, ноги лежащего Григория. Тот уже не смеялся. Он лишь глухо, по-звериному, кряхтел на каждый удар, пытаясь вжаться в пол.

Стецура остановился только тогда, когда дубинка, выскользнув из его мокрых от пота и ярости ладоней, с глухим стуком укатилась под стол. Возможно, если бы этого не произошло, он забил бы парня до смерти. "Хорошо, что этого урода в журнал не вписали, если кони двинет – отвечать не придется" – пронеслась в его мозгу спасительная, циничная мысль.

Он тяжело дышал, вытирая лоб, и расстегивая форменную рубаху, на которой огромными мокрыми кругами пота выступала его усталость. Григорий лежал неподвижно. Но в уголках его запекшихся губ застыла та самая, едва уловимая улыбка. Улыбка человека, который снова побывал в том самом СИЗО и снова увидел, как рвутся штаны у усатого прапорщика. И в этом абсурде он находил последнее, самое горькое утешение.

Начальник ЛОВД сел на край стола, отпивая трясущимися от усталости руками остывший чай, и крикнул в коридор, удивляясь своему охрипшему голосу:

– Конвой! В камеру эту мразь! И чтобы духу его тут не было!

Когда Григория уволокли, капитан приказал дежурному оперу:

– Прогони этого типа по базам! Найди все, что на него есть! Кто он такой? Молодой фраер, а вел себя как бывалый уркаган, умничает, права качает.

Спустя минут тридцать оперативник вернулся с факсом.

– Андрей Николаич, это некий Ракитин Григорий Иванович. Полгода из мест лишения. Бывший мент, отмотал трешник за нарушение правил хранения оружия.

Лицо Стецуры озарилось хищным, радостным оскалом. Денег с бывшего зэка не содрать, но зато…

– Вот ты и прыплыл, Москва! – проговорил он с наслаждением. – Теперь-то по-другому разговаривать будем. Без адвокатов и Конституций.

Тем временем в дежурной части сержант Колька Шаблыкин, с синяком под глазом и раздутым от важности чувством собственного достоинства, расхаживал перед милиционершей Верой.

– Ты прикинь, Вера, – говорил он, размахивая руками, – а он как кинется на меня! Особо опасный, из Москвы, киллер, наверное! Я его – раз! А он мне – в ответ! Но я не дрогнул! Рискуя жизнью, задержал угрозу обществу!

Вера, щелкая семечки, смотрела на него с легкой усмешкой. Она-то знала настоящую цену этому, и многим другим подвигам Кольки. Но спорить не стала. В их работе любая, даже самая дутая победа, пусть и вымышленная, была лучше горькой правды повседневной рутины.

2.4. Ауди-сигара

Воздух на крыльце все еще дрожал от недавнего напряжения после разговора с Виталиком. Но Карим, вернувшись в гостевую избу, был спокоен и деловит, как будто только что обсуждал не раскол в организации, а цены на помидоры. Он обвел взглядом собравшихся бригадиров – Диклофоса, Михундея, Пашу-фартового и Аурела.

– Ну, братва, встречаем дорогого гостя. Через два часа, на вокзале. Сын Дяди Вани, Григорий. Приедет на московской электричке. Встретить надо с почестями, чтоб понял – мы его ждем.

Диклофос, всегда любивший покрасоваться, тут же вскинул бровь:

– Шеф, а сколько ему лет-то? Чё он вообще из себя представляет?

– Да примерно как вам, – Карим хитро прищурился, делая вид, что не замечает подвоха. – Молодой, амбициозный. Думаю, общие интересы точно найдете.

Парни уже мысленно собирались, прикидывая, как произведут впечатление на столичного гостя, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге, запыхавшийся и мрачнее тучи, стоял Бакинский. Он молча прошел через всю комнату и тяжело рухнул на свободный стул. Дерево под ним жалобно заскрипело.