Красный ЛМ

– Мужчина, а вы к кому? – вырвалось у нее, и лишь через секунду в ее взгляде мелькнуло запоздалое узнавание. – Гришка?! Ты это?! Да как ты?..

Он стоял перед ней в новой кожаной куртке и темных джинсах, пахнущий не потом и унынием, а хорошим дезодорантом и верой в собственное достоинство. Григорий ухмыльнулся, чувствуя, как новая кожа куртки приятно поскрипывает на плечах.

– Короче, мать, – начал он, растягивая слова и наслаждаясь ее замешательством. – Спасибо тебе за жильё, за бытие, за тепло… – он иронично оглядел заплесневелые углы, – …телевизор, хавчик. Но дальше я как-то без тебя. На, тут тебе, короче, за меня.

Он протянул ей плотный сверток банкнот. Сумма там была такая, за которую можно было снять на два месяца приличную квартиру, а не эту конуру с вечными скандалами и не греющей батарей. Тетя Надя опешила, тыча пальцем в пачку.

– Гришка, ты чё, в «Спортлото» выиграл? Али наследство получил?

– Теть Надь, – с напускной умудренностью бросил он, уже поворачиваясь к выходу. – Когда дают – надо брать. Когда бьют – надо бежать.

У самой двери его догнал сосед-алкаш Тимоха, вечный, как плесень в углу.

– Гришанька, здорова! Дай на опохмел герою Магадана!

Тимоха всегда раздражал его своим вечным нытьем, но Григорий обычно отмахивался шуткой: «Бог подаст, родной». Сегодня, пьяный от собственного преображения, он решил проявить великодушие. Он достал из пачки хрустящую новенькую «десятку» и протянул ее. И тут же пожалел об этом.

– ООО! – взвыл Тимоха, закатив глаза. – Так ты, никак, куш сорвал! Гришанька, надо отметить! Давай щас Вальку отправим за синькой!

– Тимоха, у меня дела, иди своей дорогой, мне ехать надо, я спешу. – попытался отрезать Григорий, вырывая руку из цепких пальцев алкаша, и взялся за ручку двери.

– Тебе чё, западло со мной выпить, козел?! – голос соседа стал визгливым от обиды. – А может, ты ссучился за бабки?! Да знаешь, что я с такими на лагере делал?!

Пьяный бред оскорбления достиг его сознания. Григорий резко развернулся. Он бы не стерпел такого и будучи водилой ЗИЛа, а уж в своем новом обличии – тем более. Тимоха попытался ударить его, но Григорий, помня уроки рукопашного боя, ловко блокировал удар, схватил его за грудки и с размаху вышвырнул на лестничную клетку. Тот грузно рухнул на ступеньки.

Из квартиры с визгом выбежала его жена, такая же опустившаяся пьянь.

– А ну не тронь мово Тимоху, ты гнида! – закричала она и на ходу, с привычной ловкостью, разбила пустую бутылку о косяк, превратив ее в «розочку» – страшное оружие маргиналов, унесшее не одну сотню жизней в пьяных разборках. Но она не успела даже замахнуться. Григорий, не целясь, отвесил ей короткую, мощную оплеуху. Пьяница отлетела в сторону и ударилась спиной о старый, помятый холодильник, стоявший в коридоре.

Он вышел из подъезда, не оглядываясь. Где-то в глубине души шевельнулось что-то похожее на стыд, но он тут же задавил это чувство. «Слабых бьют. Богатых разводят. Люди уважают только силу. Пора привыкать».

Подходя к машине, Гриша залез в будку ЗИЛа, и достав из ящика пива пару темных "чебурашек" балтики, жадно отпил из одной. Горьковатый хмель ударил в голову парня, ничего не евшего целый день, громко рыгнув он вылез из будки, отряхивая руки. И тогда он совершил то, что еще вчера считал немыслимым табу – сел за руль выпившим. Мотор завелся с первого раза, недовольно забулькав, и он поехал, чувствуя, как старые запреты и условности остаются в пыли за его спиной.

На автобазе завгар, увидев его, уже начал заученную тираду, но Григорий, не дав тому договорить, бросил на обшарпанный стол две хрустящие десятки и ключи от ЗИЛа.

– Я там еще ящик пивка подрезал, не обессудь, родной. Если чё – приезжай в Шелгинск. Встретим как своего.

Он развернулся и ушел, оставив завгара с открытым ртом, разглядывающего новенькие хрустящие купюры. Аркадий Северный в его магнитофоне словно в насмешку исполнял, как "по тундре, по железной дороге, мчится скорый Воркута-Ленинград".

Ближе к ночи его разум, уже изрядно затуманенный алкоголем, суетливо пытался вспомнить, куда же так стремится душа человека, у которого вдруг появились деньги. Он взял такси и поехал на Старый Арбат. Бродил среди вечно снующих туристов и торговцев, продающих иностранцам советские фуражки и офицерские ремни. Слушал гитаристов у стены Цоя, смотрел на ряженых Ленина и Сталина. В памяти всплыло детское воспоминание: вот он, маленький, держит маму за руку, и Арбат кажется ему таким чистым, упорядоченным и безопасным. Теперь все было иначе – пестро, шумно и чуждо.

Не найдя ничего для себя в этих показных местах, он на такси вернулся в свой район, в ту самую шашлычную, где ещё с утра мог позволить себе лишь чебурек. Теперь он был здесь королем. Он кутил так, как никогда в жизни, заказывая все подряд и угощая редких в четверг посетителей. Громко играла музыка, сиплый обольститель Кай Метов перечислял все известные позиции и просил сделать ему приятно, солистка "Миража" вопрошала о своем новом герое. К Григорию тут же прилипли две девушки с кричащим макияжем. Местные шпанята, завидев такого щедрого «фраера», начали было перешептываться и поглядывать через витрину с насквозь проглядывающей алчностью.

Самый старший из них, долговязый и не по годам сиплый пацан лет семнадцати, остудил их пыл:

– Не братва, это не просто левый кекс. Мозги врубите – прикид в натуре четкий, бабла дохуя, про какие-то севера чешет – полюбасу бригадный, только откинувшийся с зоны. А прикиньте, чё с нами бригадные сделают, если мы его вставим?

– А чё ж он тогда один бухает, без братвы? – огрызнулся самый юный.

– Слышь, ты, если пиздодельный такой, пойди да поинтересуйся сам!

Малолетка, подначитый друзьями, решительно подошел к столу Григория. Тот смотрел на него свысока, с легкой усмешкой.

– Садись, – бросил Григорий и налил ему рюмку водки. – Пей.

Пацан, стараясь не ударить в грязь лицом, залпом опрокинул рюмку. Григорий шлепнул его по руке, потянувшейся за закуской.

– После первой – не закусывают. Пей еще.

Рюмку наполнили снова. Лицо шкета позеленело, но он, давясь, выпил и вторую. Григорий кивнул:

– Вот теперь можно. Чё хотел?

Малолетка, плывя в мыслях, подцепив грязными пальцами с тарелки кусок колбасы, смог выдавить единственный, как ему казалось, уместный вопрос:

– А ты че, в тюрьме был?

– Ну был. А ты с какой целью интересуешься?

– А… ну нормально.

Пацан, довольный, что установил контакт, удалился к своим, прихватив с позволения Григория бутылку “Пшеничной” с его стола.

– Нормальный пацан, – доложил он приятелям. – С понятиями.

Дальше Григорий помнил смутно. Пышногрудая девка в короткой юбке, ее липкие поцелуи, поездка на такси в незнакомый дом, запах дешевых духов и пыли. Григорий Ракитин окончательно остался в прошлом. Теперь был только наследник Дяди Вани.

1.7. Метро Нахимово

“Наследник Дяди Вани” проснулся от того, что в голову что-то очень неудобно давило, ощутив себя спящим без подушки на жёсткой тахте. Сначала открыл один глаз, потом второй. Потолок был низким, давно не мытым, с осыпавшейся побелкой и свищающими по углам комьями старой паутины. Он лежал на спине, и первое, что он осознал – это дикая, пульсирующая боль в висках и тошнотный ком в горле. Он с трудом повернул голову.

Рядом, уткнувшись носом в его плечо, посапывала девица лет двадцати. Коротконогая, с растрепанными волосами цвета лежалого на солнце сена, темный родничок посреди головы указывал на то, что блондинкой она стала совсем недавно, поддавшись моде. Гриша с удивлением разглядывал ее профиль. «Мда… Вчера она казалась мне гораздо симпатичнее. И грудь… Да и грудь… Грудь у нее разного размера! Одна большая, вторая маленькая! Вот так краля!”, – с горькой усмешкой подумал он.

Обрывки вчерашнего вечера всплывали в памяти, как куски ржавого железа со дна. Он смутно припоминал, как заползал, а не прыгал, в воняющую бензином и пылью «Волгу»-такси. Он был в том самом, «нерабочем» состоянии, когда главным героизмом для мужика становится не покорение женщин, а банальная способность доползти до любой горизонтальной поверхности и провалиться в беспамятное блаженство пьяного сна.

Печка в такси была выкручена на максимум, и ее смрадный, обжигающий жар смешивался с перегаром и духотой. Лица пассажиров и без того пылали. Водила, тот еще наездник, лихо кидал машину по ухабам. И на очередном лихом вираже, не предупредив, закурил какую-то дешевую, вонючую сигарету. Для Гриши это стало последней каплей. Его замутило. Он нечленораздельно, сквозь спазмы, потребовал остановиться, судорожно открыл дверь, высунул голову в проем и вывернул на покрытую ночным инеем мостовую все содержимое своего нутра. Дальше – провал.

Осторожно, чтобы не разбудить соседку, Гриша начал одеваться. Джинсы, рубаха, свитер. Девушка сквозь сон что-то недовольно пробормотала.

– Слышь, родная… – Григорий забыл ее имя, хотя, скорее всего, даже и не стремился его запомнить. – У нас было чё-то ночью?

Та издала неопределенный звук, нечто среднее между «Угу» и «Хм». Григорий расценил это как утвердительный ответ и с облегчением махнул рукой. Он потянулся и начал разминать затекшую левую руку. Он спал, не снимая часов.

Это была не та дешёвая китайская подделка, из-за которой он вчера проспал на автобазу. Те часы он оставил в коммуналке, как недостойный реликт позорного прошлого. На его запястье теперь красовались солидные, тяжелые часы. Корпус был слегка потёрт, стекло – в мелких царапинах, но они всё так же верно отсчитывали время. Гриша с трепетом перевернул их ещё вчера вечером в своей коммуналке, и его сердце сжалось от странного чувства. На задней крышке была выгравирована надпись: «В от К». Ване от Карима. Эти часы когда-то носил его отец. Он стащил их из комода матери, ещё будучи проворным юным сорванцом, и полноправно носить начал, лишь поступив в школу милиции, как тайный символ связи с незнакомым отцом, с той другой, мужской жизнью.

Сейчас они были молчаливым укором. «Вот оно, твоё наследие, Григорий Иванович. Не виллы на Канарских островах и миллионы условных единиц на швейцарском счете, а потёртые часы и путь от курсанта до зэка».

Он вспомнил, как чуть не потерял их навсегда. Во время учебы в школе милиции, когда их роту отправили в баню. В казарменном положении, мало отличавшемся от армейского, воровство было обыденностью. Постоянно исчезали мелкие бытовые предметы – хлястики от шинелей, пуговицы, ручки и полотенца. Но украсть деньги или часы – это был поступок из ряда вон, настоящее "западло".

Григорий обнаружил пропажу сразу. На перекуре после бани было решено не бежать жаловаться к старшине, а организовать поиски своими силами. Обыск тумбочек ничего не дал. И тогда Грише в голову пришла идея – проверить карманы шинелей, висевших в коридоре в ожидании перехода на зимнюю форму.

Часы нашли в кармане шинели курсанта Козмеренко, дородного парня родом с Западной Украины, с вечно выпученными, удивленными глазами. Он был самым старшим среди толпы первокурсников, вчерашних школьников – в роте он был один, кто пришел учиться после армии, отслужив до этого в конвойных войсках где-то в Подмосковье.

Судьба вора была предрешена. Жестокое избиение и рапорт «по собственному» – стандартный исход. Вечером после отбоя вся учебная рота собралась в сушилке, Руслана Козмеренко сбили с ног. Он не отпирался, молча снося унизительные оскорбления, готовый принять свою участь. Ребята уже занесли тяжелые сапоги, когда Григорий неожиданно для всех встал над ним, преградив путь.

– Стойте мужики. Зачем ты это сделал, Руслан? Почему именно мои часы, в роте ведь есть и покруче – и "Спутник", и "Командирские"? – спросил он, глядя на лежащего парня.

Козмеренко, потупив взгляд в грязный пол, пробормотал, сбиваясь на малороссийский говор:

– Мужикы я устав так жить… Я всегда самый бедный между всех… Мени никто никогда ни одной посылкы из села не прыслав, вечно смеются, говорят хохол и без сала, а тут ещё и мамка моя....– голос его дрогнул. – Почки отказують, застудыла в поли… На лекарства грошей нема. Батько бухае, она одна родню тянэ… Побачив часы з иностранными буквами, думав, фирмА, за далАри купылы… Хотел хоть трохи грошей додому послать…

Григорий смотрел на него и вдруг подумал о своей матери, об отце-призраке. О том, как она одна тянула его, и о том, как ему самому бывало порой стыдно за свою бедность.

– Оставьте его, парни, – тихо, но твердо сказал он сослуживцам.

Потом, опустившись на корточки, стал расспрашивать Руслана, чем именно лечится его мать, записывая названия лекарств. В столице СССР, шансов найти их было куда больше, чем в глухом колхозе на западной Украине.

Сокурсники поначалу не поняли это великодушие. Но Григорий, невзирая на их смешки, настоял на своем. Вскоре вся рота, проникшись бедой Козмеренко, стала скидываться и покупать лекарства.

На втором курсе мать Руслана, несмотря на все усилия, умерла от острой почечной недостаточности. Убитый горем парень подал рапорт на увольнение: «Мени треба все хозяйство на себе тянуть, мужики».

Он подошел к Грише и попросил расписать, кто сколько денег потратил, чтобы вернуть долг. Григорий посмотрел на него строго, по-отцовски, несмотря на то, что Руслан был старше его почти на 4 года:

– Ты, Руслан, хуйней не страдай. Хозяйство твое и без тебя родня потянет. А вот в Москве закрепиться – второго шанса у тебя не будет. А насчёт денег… – он сузил глаза. – Если не хочешь с нами по-настоящему поругаться, то не поднимай эту тему. Никогда. Парни что могли, то сделали. И я считаю, в такой ситуации так поступил бы каждый, кто считает себя мужиком.

Эти воспоминания вдруг полоснули его по сердцу бритвой: он смог тогда, шесть лет назад, найти смелость простить вора, и всего спустя два года не смог найти слов для своей любимой женщины, носящей под сердцем их ребенка.

Стоя сейчас в незнакомой квартире, Гриша поправил ремешок своей "фирмЫ, купленной за далари". Где Руслан теперь? Где сейчас все те ребята? Скорей всего успешные опытные опера, следователи. Возможно уже капитаны или майоры. А он?

Сознание возвращалось к Григорию медленно и нехотя, пробиваясь сквозь свинцовую пелену похмелья. Он стоял посреди незнакомой комнаты. Сквозь грязное окно лился тусклый утренний свет, и он отодвинул истлевшую занавеску, провел пальцем по пыльному стеклу, оставив чистую полосу.

А он…

Вчерашняя иллюзия величия, замешанная на деньгах, водке и дешевом внимании, рассыпалась в прах, обнажив жалкую реальность. Он, Григорий Ракитин, бывший сержант милиции, зэк, а нынче – никто. Но тут же, как укол адреналина, в мозгу вспыхнула новая мысль, жгучая и спасительная: «А он начинает новую жизнь! Там, в Шелгинске, он станет хозяином этой жизни! Он переиграет всех!»

Он взглянул на часы. Начало девятого.

– ШЕЛГИНСК!

Мысль обожгла, заставив сердце бешено заколотиться. Вспомнились слова Карима: электрички ходят три-четыре раза в день. Утренняя – в 09:09 с Ярославского вокзала. Следующая – только после обеда. Опоздать – значит показать себя ненадежным сопляком в первый же день.

Надо рвать когти.

Он тряхнул заспанную фигуру на кровати.

– Слышь, родная, а мы где вообще?

– Метро Нахимово… – пробубнила она в подушку, и ее вчерашний образ «роковой красавицы» мгновенно испарился, превратившись в образ сонной, неопрятной бабищи, лежащей на засаленной постели.

– Где блять?! Нахимово?! – голос Григория сорвался на крик, который больно отдался в его собственной раскаленной голове. – Может, Нахимовский проспект?!

– Ну, может, и проспект, чё доебался как пьяный до радио? Чё орёшь с утра пораньше, дай поспать!

В этот момент он испытал острый, почти физический приступ раздражения и брезгливости ко всей этой ситуации, к этой грязной квартире, к этой колхозной клуше, не знающей даже названия района, в котором живет. Он стал натягивать штаны, лихорадочно проверяя карманы. Остатки вчерашнего «богатства» – тысяча сто рублей разными рваными купюрами. Вчера их было намного больше. Сегодня он понял, что этих денег не хватит даже на пачку приличных сигарет. За один вечер он спустил в никуда свою полугодовую зарплату.

Кстати, о сигаретах. С облегчением он нашел в кармане куртки полупустую пачку «Красного ЛМ». Одна палочка-выручалочка сейчас его спасет. Он закурил, делая первую затяжку прямо в квартире, и, не прощаясь, вышел, хлопнув дверью. Вещмешок с бельем и носками остался на память вчерашней спутнице.

Мысль о такси даже не возникала. Автобусы в утренних пробках не успели бы за сорок минут. Оставалось только метро. Ад.

Он рванул, ощущая себя не «хозяином жизни», а загнанной лошадью. Давился в давке в забитых вагонах, впитывая в себя запах дешевых дезодорантов, грязных тел, тошнотворный смрад пота и перегара, который смешивался с его собственным. После пересадки он выскочил на Комсомольской и, запыхавшийся, уставился на табло с расписанием.

Москва Ярославская – Шелгинск. 09:09. Платформа 14.

До отправления – 6 минут.

Шесть минут благословенного времени! Можно выдохнуть. Он купил в ларьке картонный стаканчик кофе «три в одном» – сладкой, липкой жижи, которая должна была заменить ему завтрак, и прислонился к колонне, делая первую затяжку.

И тут мимо прошла бабуля с лотком. От нее тянуло густым, тошнотворным духом беляшей, жаренных на прогорклом, многоразовом масле. Смесь запаха старого жира и сырого теста ударила Григорию в ноздри, и его желудок, и без того перевернутый с похмелья, сжался в тугой, болезненный узел. Его бросило в жар, по телу проступил холодный пот. Он с силой оттолкнулся от колонны и расстегивая кожанку, сделал несколько глотков воздуха, отшатнувшись от бабули, как черт от ладана. Пытаясь глазами найти свою платформу, он увидел грузного мужика средних лет в плаще, с каким-то зверским аппетитом откусывающего знатный кусок от вонючего беляша, и с наслаждением жующего, словно это была его первая пищу за много лет голодовки. Парень совершил невероятный триумф воли, что бы сдержать рвотные позывы. Мимо ноги пробежала огромная крыса.

На перроне стояла маленькая, всего из четырех замызганных вагонов, электричка. Выглядящая так же уныло, как и все утро. Григорий ввалился в ближайший вагон и грузно опустился на сиденье.

Дверь с шипением закрылась. Поезд тронулся. Пути назад не было. Только вперед. В новую жизнь, которая начиналась с похмелья, пустого кармана и тошнотворного привкуса во рту.

Глава 2. Теплый прием

2.1. Удостоверение в развернутом виде

В вагоне было пустынно, основная масса людей вышла в Мытищах, оставив кроме него лишь старичка с парой чахлых саженцев в мокрой тряпке. После толкучки в метро и на вокзале, это казалось нереальным. Гриша, чтобы отвлечься, спросил:

– Слышь, батя, а чего народа-то нет? Будний день, вроде…

– Рано ещё, сынок, – старик улыбнулся беззубым ртом. – Ты чёвой-то! Это попозже дачки пойдут.

Слово «дачки» повисло в воздухе и вонзилось Грише в сердце острой иглой. Дачка. На зоне это значит – передача от близких. От семьи. Он за три года не получил ни одной. Ни от матери, ни от кого.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза, пытаясь заглушить тошноту и дрожь в коленях. И тут же, из недр памяти, всплыло самое светлое, что мгновенно сменилось самым чёрным.

Торжественный зал. Присяга МВД СССР. Лицо матери, сияющее от гордости, её рука, поправляющая сыну форменный галстук. «Ты у меня молодец, сынок! Горжусь!». Его собственная, еще юношеская рука, поднятая к фуражке, дрожала не от страха, а от гордости. Он клялся "до конца оставаться преданным своему народу, социалистической Родине".

Потом – ОНА. Её смех, беззаботный и звонкий, как колокольчик. Как она, шутя, сбрасывала с его плеча ремни портупеи, когда они гуляли по осеннему парку. Солнце золотило её волосы, и он думал, что вся жизнь – вот она, прямо сейчас, и так будет всегда, клятвы в вечной любви и громкие обещания.

Электричка резко качнулась на стыке рельсов, и светлые картинки поплыли, пошли трещинами, словно стекло от удара. Их сменил другой, чёткий и леденящий кадр.

Зимняя форма. Хромовые сапоги, с которых на вымытый пол кухни капает растаявший снег. Он в кухне. Портупея с тяжёлым, холодным грузом табельного ПМ висит в коридоре. В квартире пахнет борщом. И тишина. Сначала он не понял, почему такая гнетущая тишина, сквозь которую пробивается только доносящаяся от соседей музыка. «Лебединое озеро».

Гриша съёжился, будто от физической боли. Его пальцы непроизвольно впились в колени. Он ненавидел эту музыку. Эти мелодичные, пафосные звуки стали для него похоронным маршем, саундтреком к тому мгновению, когда его мир перевернулся и рассыпался на осколки, острые, как битое стекло.

Он помнил, как замер на пороге комнаты. Помнил, как леденящий холод пополз из желудка вверх, сдавив горло. Как выпавшая из руки чашка с чаем разбилась, жизнерадостно зазвенев осколками и ложкой по полу, обдав кипятком его сапог. Помнил её взгляд – пустой, отсутствующий, устремлённый в никуда. И самое страшное – свою собственную реакцию. Не крик, не ужас, а какое-то ошеломлённое, животное мычание. Мозг отказывался принимать картинку, которую видели глаза. Это не она. Этого не может быть. Это сон. А из-за стены все лились и лились пафосные, бессмысленные звуки «Лебединого озера».

Потом был оглушительный звон в ушах, крики, чужие и знакомые люди в форме, белые халаты скорой помощи. А потом – пустота. Тишина, которая оказалась громче любого звука. Тишина, в которой навсегда остался жить тот зимний день 1990 года и тот ужас.

Гриша резко открыл глаза, судорожно глотая воздух. Его трясло. Он смотрел в замызганное окно электрички, но видел не мелькающие сосны, а то самое лицо. И понимал, что эта вина, этот грех будут с ним всегда. Как клеймо. Как шрам на душе. Электричка со скрежетом тормозила, подходя к Шелгинску. Казалось, сам город встречал его стоном металла.

Вокзал встретил его унынием, въевшимся в самые стены. Разбитая тротуарная плитка хрустела под ногами, облупившаяся краска свисала клочьями, скамейки были протерты до древесной сердцевины. У стен жались старушки, словно птицы на промозглом ветру, пытаясь продать связанные своими натруженными руками носки и консервированные помидоры в мутных стеклянных банках. В их глазах читалась не просто безнадега – отрешенность тех, кто давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего. Город находился значительно севернее, и холод здесь был иным – влажным, пронизывающим, не московским. Кое-где лежали неубранные остатки снега. Грязные, слежавшиеся, словно плесень на буханке хлеба

Гриша прошёлся на перрону, внутренне сжавшись от этого пейзажа. Вокзальные часы показывали полдень, он успел вовремя, как и договаривался с Каримом. Его взгляд скользнул по лицам, выискивая тех, кто должен был его встретить. Мужика в помятом плаще он отмел сразу – обыкновенный работяга, спешащий в ларек за пивом. Двое работяг-путейцев в рыжих жилетах поверх фуфаек – тоже мимо. Старик с тележкой? Едва ли тот свое имя помнит, не говорят уже о встрече важного гостя.

Никого. Горькая усмешка зашевелилась внутри. Ну конечно. С чего бы все пойти по плану? Он потянулся за сигаретой, и в этот момент к нему подошел сержант милиции. Невысокий, щуплый, он утонул в нелепо огромной фуражке и широком, мешковатом бушлате, из-под которого торчали худые кисти рук.

– Опа, а ты откуда тут нарисовался, такой красивый? – Колька Шаблыкин окинул его взглядом, насквозь пропитанным мелкой злобой и жаждой самоутвердиться. – Документы есть?

Гриша молча, с уже нарастающим раздражением, протянул паспорт. Колька взял его, нарочито медленно пролистал и, не глядя, сунул в карман бушлата. Документ интересовал его в последнюю очередь.

– Какова цель приезда в наш город? Че молчишь, Москва, ты чё, пьяный что ли? – он преувеличенно принюхался, приближая к Грише свое лицо. – А что у тебя в карманах? А может, ты уголовный элемент?

Терпение Гриши, и без того истощенное дорогой и общим состоянием, лопнуло. Сквозь стиснутые зубы он произнес, вкладывая в каждое слово ледяную ярость: – Верните паспорт. И для начала, сотрудник милиции, представьтесь и по просьбе гражданина предъявите удостоверение. В развернутом виде.

Колька на секунду опешил – такой реакции он не ожидал от приезжего. Затем его лицо расплылось в злорадной усмешке. Он левой рукой протянул паспорт, а правую резко выбросил вперед для рукопожатия, громко передразнивая, нарочито "Акая" на московский манер:

– Удостоверение в развернутом виде? Слышь, тёть Маш, гляди, какой москвич умный приехал! Гриша, значит? А я – Колька!