Красный ЛМ

– Мужики, сразу предупреждаю, – начал он, еще не видя лиц пассажиров, – ЗИЛ не мой, а хозяйский. Мне сначала точки развести надо, потом свободен часов до десяти. Нужна машина – будьте добры, залейте полный бак. Меня за бензин ебут, как за гостайну.

Переднее стекло плавно опустилось. На месте водителя сидел угрюмый, молчаливый мужчина южной внешности. Тонкие усики-стрелочки, большие карие глаза, выражающие какую-то древнюю печаль и огромный горбатый нос, орлиным профилем выдающийся на круглом лице не составили труда бывшему менту идентифицировать его национальную принадлежность – ему было так проще, зацепиться за какую-то особую примету и плясать от нее

"Этот парень явно с Кавказа, не грузин и не армян, скорей чеченец. Или азербайджанец. Точно, азербайджанец"

Усач лишь кивком показал на соседнюю дверь. Гриша открыл ее и сел на переднее пассажирское сиденье.

-Здорова, мужики. Если вы по поводу ЗИЛа… – начал было Григорий, но его оборвал на полуслове донесшийся сзади голос.

– Повернись, парень. Поговорить надо, – спокойно сказал Карим. – Григорий… Иванович, если не ошибаюсь?

– Допустим. Откуда знаете? – Грише пришлось неловко развернуться всем корпусом, упираясь коленом в центральную консоль. Карим специально сел сзади, чтобы с первого же мгновения поставить собеседника в подчиненное, неудобное положение.

– Паспорт дай свой.

– Чего? – Гриша нахмурился. – С какой радости? Я документы первому встречному не показываю. Я свои права знаю.

– Права ты свои на суде забыл, когда погоны с тебя сдирали, начальник, – голос сзади стал жестче, в нём прорезался металл. – Паспорт. Сюда. Быстро.

Гриша сжал кулаки. Гордость, остатки ментовского превосходства над окружающими людьми яростно взбунтовались.

– А если не дам? – он резко повернул голову к водителю, оценивая его, как противника. Тот был весьма крепок собой, ладно скроен, хоть и несколько пузат, но это было свойственно его возрасту. Явно занимался каким-то силовым видом спорта ранее, в драке – весьма сложный противник.

Бакинский, однако, даже не повернулся в его сторону. Он просто, не меняя позы, левой рукой чуть отогнул полу своей кожанки. Под мышкой тускло блеснула полосатая рукоять пистолета в оперативной кобуре. ТТ. Серьёзный аргумент.

Гриша сглотнул. Он знал этот взгляд водителя – пустой, равнодушный. Таким всё равно, нажать на курок или закурить.

Медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, Гриша достал из внутреннего кармана фуфайки засаленный паспорт и, не оборачиваясь, протянул его назад через плечо. Второй раз день он давал кому-то свои документы, и это выбивало землю у него из под ног.

Сзади послышался шелест страниц.

– Ракитин Григорий Иванович… Шестьдесят восьмой год… Прописан… угу… Судимость погашена… – бормотал Карим. – Всё сходится.

Пауза затянулась. Гриша слышал только тихий шелест работы двигателя и собственное сердцебиение.

– Григорий, – начал Карим, отдав ему паспорт, и зарикуривая. – меня зовут Карим. Твоего отца, Ивана Громова, я знал. Дядю Ваню. Мы с ним много чего прошли. Он был правильным мужиком. Сильным.

– Я его почти не помню, – удивлённо ответил Гриша, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Последний раз он к нам приезжал, когда я совсем малой был. Да и мать толком не рассказывала, они ведь и женаты не были. Просто говорила "Папаша твой козел, сынок" – вот и все.

– Да, узнаю Любу. – когда этот уголовник назвал мать Григория по имени, неприятные мурашки побежали у парня по всему телу – ничего страшного, кровь – она своё возьмёт. Яблочко от яблони, как говорится. Смотришь на тебя – и будто молодой Ваня передо мной. Только вот… судьба у тебя сложилась криво. Рос без отца, ментура, тюрьма… Теперь вот это. – Карим мотнул головой в сторону рабочего ЗИЛа. – Это не твоя дорога, парень. Ты рождён для другого.

– Для чего же я рожден, позвольте узнать? – Грише не нравился ни этот диалог, ни компания уркагана и молчаливого азербайджанца, ни то, что первый слишком много знал о нем, для случайного знакомого отца. Он поначалу хотел припечатать Карима какой-то дерзкой фразой, но затем понял, что это не тот человек, который простит обиду, и решил вести себя вежливо и культурно. Главное, думал он, чтоб вежливость за слабость не приняли.

– Делать дела ты рожден. Продолжать историю отца. Твой батя больше с нами не работает. Случилось несчастье, здоровье подвело. Он уехал. А дело его, организация, осталась. Как корабль без капитана. Кто-то должен встать у штурвала. Кто-то с его кровью. Ты.

Гриша сжал губы, чтоб не было слышно, как от страха постукивают зубы. Предложение было ошеломляющим и пугающим. Почему-то именно в этот момент он очень остро ощутил свою никчемность – сидит себе, насквозь провонявший ЗИЛом и отчаянием, пачкает салон дорогущей тачки изношенными портками. Он даже невольно привстал, чтоб рассмотреть, не испачкал ли своими штанами велюровую обивку сидения, заметив какое-то мелкое пятнышко наслюнил палец, и принялся его оттирать. Бакинский и Карим переглянулись, словно в салоне автомобиля сидел сумасшедший, пытающийся раздавить одному ему видимого таракана. Карим выразительно кашлянул, парень дрогнул и уставился ему в глаза:

– Я… я ничего в этом не понимаю. И зачем я вам? Я же никто, простой шоферюга.

– В этом-то и фишка, – усмехнулся Карим. – Ты – новое лицо. Чистый. Для ментов, для конкурентов. Ты будешь формальным главой. Фиктивным. А реально рулить будем мы. Ты получишь всё: деньги, власть, уважение. А мы – спокойствие и прикрытие. Все в выигрыше.

Он помолчал, давая словам впитаться, а потом его голос стал тише, но в нем зазвенела сталь.

– Но запомни, парень. Это не детский сад. Раз вошел – обратной дороги нет. Решишь кинуть… – Карим многозначительно посмотрел на него, – мы тебя из-под земли достанем. Понял?

Гриша смотрел в стекло. Перед ним мелькали картины его убогой жизни: коммуналка, вечно недовольный завгар, везде – крики и безысходность. А здесь – шанс всё изменить. Взять реванш у судьбы. За окном суетилась вечерняя Москва, люди спешили домой с работы, или наоборот – на ночную смену, кто-то закрывал ларек, где-то рядом промчалась "скорая помощь", воем сирены озаряя округу.

«Соглашайся, дурак!» – кричал внутри него какой-то голос, настойчивый и жадный. «Это же твой ШАНС! Единственный и последний. Ты что, собрался до седых мудей ящики таскать да баранку крутить? Денег нет, перспектив – ноль. А тут…»

Он украдкой посмотрел на Карима. Тот смотрел вперед, его лицо в свете салонного плафона казалось высеченным из камня. «Мужик, конечно, серьезный. Опасный. Но батю моего уважал. Значит, и ко мне… не подведут. Не кинут. У таких людей свои понятия, они за своих горой стоят».

Мысль о том, что он ввязывается в криминал, мелькнула, но тут же была отброшена. «Ну и что? Весь этот дикий капитализм – один большой беспредел. Одни воруют миллионами и по телевизору улыбаются, а другие за копейку горбатятся. Какая разница, где брать? Лишь бы платили. А тут платить будут. Должны».

И главное – его новая роль. «Они и рулить будут, эти двое – Татарин и Азербайджанец. А я… я буду их лицом. Ширмой. Сиди себе, гривой маши, получай зарплату. А всю работу они сами сделают. Мне и не надо ничего знать. Не надо вникать в их разборки, в стрельбу, в эти их «понятия». Главное – имя, кровь отца. Именем я и буду. Не смог стать именем закона – может получится стать именем беззакония?».

Он чувствовал прилив странной, почти детской уверенности. Это был простой и ясный путь. Не нужно думать, не нужно принимать сложных решений. Просто играть роль. Роль сына своего отца.

«Второго такого шанса не будет, – окончательно убедил он себя, сжимая губы. – Или сейчас, или никогда. Вся жизнь – дерьмо, а здесь… здесь можно все изменить. Вырваться. Стать КЕМ-ТО».

Он глубоко вдохнул и посмотрел на Карима уже с другим чувством – не со страхом, а с решимостью. Это была сделка. Он продавал свое прошлое и свое имя в обмен на будущее. И он был готов заплатить эту цену.

Он глубоко вдохнул и посмотрел на Карима уже с другим чувством – не со страхом, а с решимостью. Это была сделка. Он продавал свое прошлое и свое имя в обмен на будущее. И он был готов заплатить эту цену.

– Я согласен, – выдохнул он, и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Переход был слишком резким: из вонючей кабины грузовика – в велюровую уютную клетку этого Мерседеса.

– Красавчик, – Карим хлопнул его по плечу, и этот жест был одновременно и одобрением, и клеймом. – Завтра ты уже должен приступить к работе. Если, конечно, у тебя нет дел поважнее… – он многозначительно кивнул в сторону ЗИЛа, этот жест со стороны Карима был унизительнее любого оскорбления, и Грише на мгновение показалось, что он видит в темной кабине припаркованной машины самого себя – грязного, уставшего, проигравшего эту жизнь.

– Я все решу за сегодня. Обещаю, – поспешно сказал Гриша, боясь, что предложение вот-вот исчезнет, как мираж.

– Значит, смотри. Мы бы сами тебя отвезли, но ты не в том… – Карим с легким отвращением окинул его взглядом, – АМПЛУА. Сын Дяди Вани так не выглядит! А возиться с тобой по магазинам у нас нет ни времени, ни желания.

Карим ловким движением, не глядя, достал из кармана пачку денег и всунул ее Грише в карман фуфайки. Тот почувствовал вес.

– Оденься по-человечески. Купи себе приличные штаны, чтоб без дыр. Куртку, чтоб не смердела бензином. Подстригись, чтоб сзади не торчало клоком, как на дворняге. И одеколон какой-нибудь, или дезодорант, ради бога! – Слова Карима заставили Гришу почувствовать себя голым. – Завтра на утренней электричке приедешь в Шелгинск. Знаешь, где это?

– Ну, слышал… Сто первый километр, да? – Гриша пытался сориентироваться в карте своих неудач.

– Правильно. Электричка ходит три или четыре раза в день. Проснешься с утра – садишься, едешь. В 12 часов ты должен стоять на платформе, красивый, побритый, помытый, излучать энергию и рвение к новым горизонтам. Там тебя встретят. Как будущую звезду. Все понял?

Григорий, с пересохшим от волнения ртом, вдруг автоматически, по инерции прошлой жизни, выпалил: «Так точно!». Со стороны это выглядело нелепо. Бакинский за рулем презрительно фыркнул.

– Ну, раз все понятно… – Гриша уже потянулся к ручке двери, но вдруг резко обернулся. Рука Карима, жилистая и вся в синих наколках, молниеносно схватила Гришу за шею. Хватка была обжигающе сильной, словно на горло накинули медвежий капкан. «Как это возможно у такого дохляка?» – промелькнуло у Гриши в голове. Карим притянул его так близко, что Гриша увидел каждую морщину на его лице и холодную сталь в глазах, а золотые коронки озарили лицо парня каким-то потусторонним, замогильным светом – И еще, пацан. Если ты решил нас кинуть… Или ты вдруг подумал, что ты самый умный… Или к коллегам своим бывшим побежать решил этого ничего у тебя не выйдет. На ремни порежу. Понял?

Гриша быстро-быстро закивал головой, и уголовник резко разжал хватку, снова хлопнув его по плечу.

– Добро пожаловать в новую жизнь, СЫНОК.

Гриша вышел из машины. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая мир кожаных курток, денег и власти от мира вони ЗИЛа и безнадеги. Он стоял на тротуаре, сжимая в кармане пачку денег. Свежий воздух весенней Москвы, который еще минуту назад был для него родным, теперь казался чужим. Он сделал шаг, чувствуя, как под ногами обрывается край прошлой жизни . Мерседес плавно уехал.

1.5. Пустые глаза

Мерседес плавно отъехал от ларька, оставив за спиной Григория Ракитина и его убогую жизнь. В салоне повисла тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Первым её нарушил Бакинский. Не поворачивая головы, глядя прямо на дорогу, он хрипло выдохнул:

– Он же конченый долбоёб. Ты это все серьезно, Мухамедович?

Карим, растягивая удовольствие, закурил «Космос». Дым медленно поплыл под бархатный потолок.

– А что такого? Парень как парень. С характером.

– Да какой блядь характер?! – Бакинский резко повернул голову, и его обычно непроницаемое лицо исказила гримаса презрения. – Сопляк. Глаза пустые. На него глянешь – и видно, что размазня. Того и гляди, с баблом рванёт, и ищи потом свищи. Да Ваня сам бы такого сынка-сосунка нахуй послал! Я хоть и не знал молодого Ивана, но за время с нашего знакомства до его болезни понял – тот был скала. Решения принимал твердые, смотрел прямо. А этот… щенок голодный.

Карим усмехнулся, глядя в запотевшее стекло. Он любил эти редкие моменты, когда угрюмый Бакинский оживлялся и начинал говорить больше двух слов.

– А ему терять нечего, Элман. Вот в чём фишка. У него за спиной – дыра. Тюрьма, позор, работа шофёром. Он ухватился за наш разговор как утопающий за соломинку. Ты видел, как он сжался, когда я про мать его заговорил?

Бакинский хмыкнул, возвращая взгляд на дорогу.

– Ну, сжался. И что?

– А то, – Карим сделал очередную затяжку, – что я в жизни ее не видел. И Ванька особо о ней не рассказывал. Про сына – говорил, раньше между делом, а перед своим отлётом на Кипр так вообще разоткровенничался. Я через мусоров прощупал – да, есть такой. Гриша Ракитин, 28 августа 1968 года рождения, ментом работал, три года отсидел. Под фамилией матери всю жизнь провел, отца не знал. Уже месяца как два все его телодвижения передо мной как на ладони. Про мать его я так, для эффекта сказал. А его будто током ударило. У парня внутри – большая, чёрная дыра. И человек с дырой внутри – самый управляемый. Ему нужно эту дыру чем-то заполнить. Деньгами, властью, уважением. А мы ему это дадим.

– Дыру заполнит, бабки твои прихватит и съебется на все четыре стороны, – упёрся Бакинский. – Или ментам нас сдаст. Я в глаза смотрю, Карим. Я по глазам вижу. А у него глаза… пустые.

– Пустые – это лучшее, что может быть, – голос Карима стал тише – Пустые – значит, мы свои картинки туда вложим. Сделаем его тем, кем нужно. Он – наша визитка. Наша легальная морда. А мы… мы будем настоящей силой в тени. Пусть все на него смотрят, пусть менты на него охотятся. А мы будем спокойно дело делать.

Бакинский промолчал, но Карим видел по его затылку, что тот не согласен. Молчание было его формой протеста.

– Поверь, Элман, – Карим откинулся на сиденье, – иногда самый опасный враг – не тот, кто силён, а тот, кому нечего терять. А этот пацан… он уже всё потерял. И теперь он будет цепляться за то, что мы ему дадим, до последнего. Потому что другого выхода у него нет. Сможет – молодец, далеко пойдет. Не сможет – сами же его и похороним.

В салоне Мерседеса снова воцарилось молчание. Кариму вдруг вспомнилось, как ещё в январе Дядя Ваня, сидя с ним за столом в шашлычной Дяди Жоры, вдруг замолк на полуслове. Его лицо исказила гримаса, изо рта потекла слюна. Инсульт. В пятьдесят восемь лет. Затем – восстановление, хоть и не окончательное, бегство в теплые края и конец всей прежней жизни. Карим сжал кулак. Вот она, цена этой жизни. Сначала – тюрьмы и стрелки, а в конце – роскошная клетка на чужбине или инсульт на пике своего могущества. И никого рядом. Ни детей, ни жены. Одни деньги. Холодные, бумажные.

– Ваня, тоже о семье думал в последнее время, – внезапно тихо проговорил Карим, больше для себя. – Говорил, пора бы завязать, о внуках подумать. Все с этим Гришей встретиться хотел, да все время откладывал. Не успел.

– Вот думаю я, Элман, – начал Карим громче, медленно вращая сигарету в руке. – Дядя Ваня наш на Кипре. Греется. Вроде бы и правильно, возраст, здоровье… А с другой стороны – скучно, наверное, одному на чужбине. Солнце, море, а поговорить не с кем. Как думаешь, нам когда-нибудь такое светит? Стариками по теплым берегам бродить?

Он внимательно посмотрел на Бакинского, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию. Тот не шелохнулся, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в те далекие горы, где осталось все, что ему дорого.

– Мне не светит, – наконец, тихо и глухо проговорил Бакинский. Его акцент стал намного заметнее, Карим раньше не обращал внимания, почему в критические минуты его телохранитель плохо говорил по-русски. – Моя родина там. И мое море – это кровь, что текла по улицам Шуши.

Мне некуда ехать, Карим Мухамедович.

Он сделал глубокий вдох, и Карим впервые увидел, как скулы Элмана напряглись, будто от физической боли. Это было не просто отсутствие планов. Это был приговор самому себе.

– Понимаешь… – Бакинский вдруг заговорил, не глядя на Карима, уставившись в лобовое стекло – Когда теряешь всё… жену, детей, дом, пожилых родителей… когда видишь, как твои дети… – он резко оборвал, сжав руль так, что пальцы побелели. Он не мог договорить. Этого горя не вмещали никакие слова.

Карим молчал. Давление этой немой печали было осязаемым. Он знал, что Бакинский – беженец из Карабаха, но лишь сейчас, в тишине Мерседеса, до него дошла вся бездна этого горя. Этот угрюмый мужчина носил в себе целую вселенную боли и при этом оставался верной скалой.

– Прости, брат, не знал, – хрипло сказал Карим. – Жизнь… она ломает самых сильных. Главное – не сломаться до конца.

Бакинский кивнул, все так же глядя в пустоту. Прошло еще несколько минут, прежде чем он добавил, и его голос прозвучал устало и отрешенно:

– Ирка… Новикова. Она… упрямая. Как моя Лена. У меня ведь жена тоже русская была… Такая же стать. И взгляд… прямо мурашки по коже....

Карим откровенно обалдело смотрел на него. Ирка-резаная, циничная и грубая сутенерша, и этот молчаливый горец? В его голове не складывалась эта пара.

– Ирка? Серьезно? А я и не знал… Ты бы подошел, поговорил с ней?

– Она не смотрит, – просто ответил Бакинский. – На меня – нет. Не любит она нерусских.

В этом была вся его горечь. Он мог бы убить любого, кто посмотрит на Ирку косо, но не мог заставить ее посмотреть на себя.

В эту секунду Карим испытал нечто вроде откровения. "А ведь этот мужик – глыба, – пронеслось у него в голове. – В нем столько боли, а он держится. Не ноет, не ищет виноватых. Просто несет свой крест. Такой ни на одном допросе не расколется. Никогда. Этого человека можно убить, но никогда не сломать." Он с новым уважением посмотрел на своего телохранителя. Это откровение поразило Карима. Он и не подозревал, что за суровой броней скрывается такая ранимая, почти романтичная натура. Он всегда считал Элмана просто идеальным инструментом – молчаливым, надежным, безэмоциональным. А оказалось, внутри – свой, отдельный ад и своя, никому неведомая тоска.

– Вздор, – отмахнулся Карим, но уже более мягко. – Женщинам нужна не показуха, а надежность. Ты как раз такой. Кто не рискует, тот не выигрывает, Элман.

-От души, шеф. -Эти слова были высшим расположением, которое только мог произнести суровый Бакинский. Карим положил руку ему на плечо. Тот не отстранился. – Держись, братан. Мы еще повоюем. И насчет Ирки… подумай. Не оставляй все как есть.

Бакинский молча кивнул. В его обычно пустых глазах на мгновение мелькнула сложная смесь боли, благодарности и какой-то новой, слабой надежды. В этой тихой комнате, полной невысказанного, они были больше, чем начальник и телохранитель. Они были двумя одинокими волками, загнанными в угол собственной судьбой, и в этой тишине они нашли друг в друге опору.

Мерседес свернул на трассу, унося их обратно в Шелгинск. Двое матёрых волков везли с собой свой опасный эксперимент. А позади них, в грязной кабине ЗИЛа, их эксперимент – Григорий Ракитин – без оглядки мчался вперёд, торопясь до закрытия магазина с турецкими шмотками, и чувствуя, как в его жизни появилась первая за долгие годы надежда. Страшная, как первый прыжок с парашютом , фантастическая как выход человека в открытый космос, но надежда.

1.6. Перевоплощение

Дверь мерседеса закрылась с глухим, бархатным звуком, и машина плавно уехала, отсекая Гришу от мира Карима. Он стоял на грязном асфальте у ларька, словно парализованный. В ушах гудело, в висках стучало. Предложение, которое он только что принял, висело в воздухе тяжёлым, неосязаемым грузом. «Ты станешь главным. Формально. Деньги, власть, уважение…» Слова крутились в голове, смешиваясь с воспоминаниями о тюремной камере, унизительных допросах, пьяных криках в коммуналке.

Он машинально полез в карман замызганной фуфайки и нащупал пачку. Не привычную пачку «Красного ЛМ», а перетянутую банковской бумажкой пачку денег. Он достал ее и развернул. Десятитысячные, "чирики". Он медленно, почти ритуально, пересчитал их. 50 штук. Почти триста долларов. Целое состояние. На эти деньги он мог бы полгода платить за свою конуру, есть нормальную еду и даже купить себе новые штаны.

И в этот момент его сознание, затуманенное шоком, пронзила простая, как удар ножа, мысль: «Умирать – так при деньгах».

Решение пришло мгновенно и было безоговорочным. Он развернулся и направился к своему ЗИЛу. Забравшись в кабину, он резко захлопнул дверь, и дернул ключ зажигания. Завыл давно требующий замены стартер, спустя время, казавшееся парню вечностью, мотор забулькал на холостых, как ворчливый старик, пробуждающийся от послеобеденного сна. «На колесах всяко сподручнее, чем пешком, – с циничной усмешкой подумал он, вгоняя с хрустом вторую передачу. – Хоть и грузовая, но все же машина».

Он поехал не на базу, а почти в самый центр, на самую границу его мира – дальше которой движение грузовых машин было запрещено – к единственному известному ему магазину, работающему допоздна, глянув на приклеенный к железной “торпеде” домашний будильник на батарейках, он с удовлетворением для себя отметил, что времени ещё было часа полтора, а то и два.

Там его встретила молодая продавщица. Увидев его заляпанную мазутом фуфайку и выгоревшие на коленях портки, она брезгливо сморщилась.

– Красавица, переодень меня по высшему разряду – весело улыбаясь сказал Гриша, доставая пачку денег.

Ее глаза округлились. Он, ловя на себе ее взгляд, с деланной небрежностью бросил:

– На северах заработал. Вахтовал.

– Правда? – в голосе девушки послышалось неподдельное любопытство. – А моего отца не возьмете? Он водила, на хлебовозке гоняет, копейки платят…

– Почему нет? – Гриша выдал то, что он считал обаятельной улыбкой. – Главное – упорство и вера в себя.

Он стрельнул у нее телефончик и, чувствуя прилив наглости, поинтересовался планами на вечер.

Следующим пунктом был прилавок с кожаными куртками. Продавец, пожилой турок по имени Фахри, с усталыми глазами, равнодушно наблюдал за ним.

– Мне кожанку. Как у того… на меху, – Гриша жестом попытался изобразить пальто Карима.

– Извини, брат, такое быстро покупают. У меня привоз из Турции будет через месяц. Заходи тогда, дорогой.

Фиаско. Вместо этого он примерил и купил кожаный танкер до середины бедра. Куртка была слегка великовата "Зато на теплый свитер наденешь, дорогой, совсем не замёрзнешь!", но в зеркале уже угадывались очертания другого человека.

Финальным штрихом стал парикмахерский салон. Гриша тыкнул пальцем в потрепанный журнал с Ван Даммом в «Кровавом спорте».

– Сделай вот так.

Когда парикмахер закончил, Гриша не узнал себя. Из зеркала на него смотрел жесткий, собранный мужчина с аккуратным ежиком волос и холодным взглядом.

Вернувшись спустя час в свою комнату в коммуналке, он чувствовал себя английским лордом, случайно оказавшимся в индийских трущобах. На нем были турецкие джинсы, узконосые "итальянские" туфли, сделанные в Румынии, индийский свитер, вельветовая рубаха, новый кожаный френч. Он с удовольствием разглядывал свое отражение в потрепанном зеркале. От Гриши Ракитина остались лишь мелочи – носки с трусами. И часы.

Он взял их в руки. Те самые часы, которые он когда-то, будучи пронырливым пацаном, нашел в мамином комоде. Они были нитью, связывающей его с той самой судьбой, от которой он бежал и в которую теперь шагнул сознательно.

«К чёрту всё прошлое! – с внезапной яростью подумал он, с силой затягивая ремешок на запястье. – Сейчас – время будущего. И я его вершу своими собственными руками».

В зеркале на него смотрел уже не Гриша. Смотрел незнакомый, стильный молодой человек с волевым подбородком. Хищник, вставший на тропу.

Вся его прежняя жизнь уместилась в убогий вещмешок армейского образца, с которым прошлой осенью он вышел из ворот "Бутырки". Окинув взглядом свою каморку – голые стены, продавленная кровать, ржавое пятно на потолке. Ничего, что стоило бы брать с собой. Ничего, что стоило бы помнить.

Он вышел в коридор и направился к кухне, откуда доносился гомон и звон рюмок. На пороге он столкнулся с тетей Надей. Хозяйка квартиры, неся тарелку с картошкой, наткнулась на него и отшатнулась, растерянно хлопая глазами.